Спектральность

      Самое отвратительное в человеческих отношениях – это обещания. Абсолютно идиотская вещь. Зачастую беспочвенны, всегда отданные на не пойми откуда взявшейся уверенности. И без исключения преисполненные надеждой – такой, что аж зубы в крошки.       Всё это – от начала до конца – совершенная хуйня.       Шуджи называет «всё это» именно совершенной хуйнёй. Смотрит на тускло освещённое тёмно-серое – какой же отвратительный цвет – надгробие с обезличенно выбитыми иероглифами имени не обезличенного для своей жизни человека и повторяет слова в голове.       Совершенная хуйня.       Летний вечерний ветер ощущается на коже вроде как приятно, ласково, но длинное тело отчего-то дёргается от мерзкого роя мурашек. Можно бы списать на необычную летнюю простуду, да только это тело ведь почти не болеет. Телу хорошо, оно остаётся здоровым, даже когда получает побои как последняя псина. Тело даже почти идеально справляется с подругой-бессонницей, излишне часто приходящей по ночам. Телу пиздато, а потому и рой мурашек – это мелочь, на которую не стóит обращать внимания.       Парень ведёт плечами и, как будто воровато оглядываясь, садится на сухую землю. Кивком головы убирает передние пряди с лица, которые всё равно возвращаются на своё место за секунду. В ушах тишина звенит до того громко, что хочется, чтобы проехал какой-нибудь уличный оркестр. Просто содрать эти вакуумные беруши к чертям. Шуджи коротко кашляет, нарушая тишину.       – Да уж, у тебя тут весело, – хмыкает парень, всё так же смотря на острые углы иероглифов. – Разреши присоединиться.       Сухой ветер с шорохом листвы проносится мимо ровных рядов серых плит, щекоча лицо. Шуджи чуть улыбается, игнорируя тишину от отсутствия чужого голоса. Кажется, он всё равно пронёсся внутри собственной черепушки, так что не страшно.       – Ха, тут столько пыли, а у тебя ведь аллергия на неё, – Шуджи помнит, как смотрел на россыпь лопнувших капилляров. Помнит, что это было красиво. – Хотя это ещё ничего. Я, знаешь ли, за это время дохера мест объездил. И некоторые, ну, места для ночёвки, вот они были великолепны. Ты постоянно говорил, что я притаскивал тебя во всякие злачные местечки, так вот ты поменял бы мнение, если увидел бы те со мной.       Шуджи ещё раз кашляет, насильно убирая откуда-то появившийся тугой ком в глотке после последних слов. Отрывает глаза от уже успевшей надоесть надписи перед собственными глазами и без особого интереса смотрит по сторонам.       – Кстати, я был в Ашигака буквально месяц назад, в мае. Правда, я не пошёл в тот парк, – парень замолкает на несколько секунд, сжимая челюсть. – Извини, не вышло съездить туда с тобой. Нахуй только обещал.       И вот опять – совершенная хуйня. Такие моменты надо прописывать в пособиях «как не проёбываться». Хотя бы настолько, чтобы не чувствовать желание выблевать все внутренние органы, пока стоишь перед входом в место, куда люди идут посмотреть на цветочки.       – Ну, ещё кое-где был, но как-то особо нечего отметить. Получается, не больно интересно провёл эти два года, ахах.       Длинные пальцы запускаются в карман не в меру большой толстовки и цепляют открытую пачку. Бровь слегка изгибается, когда перед глазами оказываются четыре сигареты.       – Блядство, час назад же покупал. Ну, не волнуйся, на эту ночку я запасся ещё несколькими, – немного неразборчиво говорит Шуджи, уже держа одну сигарету в губах. – Ты, кажется, говорил, что у меня зависимость, да? Даже читал мне своеобразные лекции на эту тему. В своей манере, разумеется. Сухой реализм и прогноз для моих гниющих лёгких.       После последних слов эти самые лёгкие наполняются привычным ядом. Шуджи не спешит выдыхать, как будто желая оставить серый дым внутри себя навсегда. Заполнить им все внутренние органы. Наверное, желудок был бы даже благодарен, ведь обычная пища захаживает к нему по какому-то очень невыверенному расписанию, которое ещё и сбоит раз на раз. Должно быть, и сейчас тянущее чувство внутри от этого.       Шуджи смотрит на монолит перед собой и затягивается сильнее.       Точно от этого.       – Обидно, что ты особо не говорил, что делать с зависимостями, – усмехается парень и рассматривает зажатую между пальцев бумажную гильзу. – А то как-то не получается с ними покончить.       Тело чуть вздрагивает, когда пальцы начинает жечь. Шуджи бездумно смотрит на догорающий фильтр несколько секунд и щелчком выкидывает окурок. Цепляет новую сигарету, и свет от огня снова пляшет причудливыми узорами на однородных надгробиях.       – Знаешь, – тихо начинает Шуджи, выпуская неровные струи дыма через нос. – Мне тебя не хватает. Знаю, это сейчас прозвучало излишне сентиментально, но, блять, так и есть. Ты же, маленький засранец, к херам мою жизнь вывернул своим появлением. Да, когда сидел такой серьёзный и что-то вещал про предложение стать твоим инструментом. Я как-то не прочитал маленький шрифт, в котором говорилось, что инструмент можно будет выкинуть в случае кончины владельца.       Новая затяжка отдаёт острым жжением где-то в трахее, отчего тело заходится сдавленным кашлем. Вот так кури шесть лет, но в итоге всё равно будешь жестоко предан. Шуджи тихо матерится, но сигарету не выкидывает. Ни одна зависимость не покинет это тело. Парень коротко смеётся и снова поднимает взгляд на своего сегодняшнего «собеседника». Скользит взглядом по плите, снова по надписи, всё ещё ощущая не уходящее чувство бреда от складывающегося имени, цепляет на периферии какие-то цветы у могилы, и снова на надпись. За этими манипуляциями пропускается момент, когда внутренняя часть щеки прокусывается до крови. Шуджи чуть морщится, проводя языком по ране. С каким-то тупым ожиданием смотрит перед собой, пока не усмехается и прикрывает глаза.       – Помнишь, я говорил тебе, что с тобой мой мир обретает краски и превращается в цирк? Ты тогда подумал, что я несу очередную хуйню, знаю, но ирония в том, что я не прикалывался. С самого начала ты умудрялся заставлять мои глаза видеть всё это безумие.       Сгорбленное тело сидит с закрытыми глазами, пока под веками проносятся отрывистыми вспышками картинки.       Шуджи помнит белок с красной сетью капилляров и растрёпанные волосы с яркими бумажками конфетти.       Помнит тёмную родинку на бледной полоске кожи и блестящий глянец журнала с чужими пальцами, что отодвигают его от себя.       Помнит редкие хлопья снега с фантомной картиной лилового цветения и бушующий ледяной огонь чужих радужек.       Помнит ровные углы плитки в ванной комнате, вместе с ощущениями прикосновений пальцев на алеющей коже собственных лопаток, как и помнит узоры изморози на монолите железа.       Помнит чужое тёплое дыхание напротив собственных губ и упущенную возможность.       Помнит вывернутые под неестественным углом переломанные конечности и густые лужи крови на пешеходной разметке.       Глаза открываются, встречаясь с острыми иероглифами на сером камне надгробия. Глаза смотрят, пока голова пытается справиться с нежеланием тела нормально дышать. Наверное, телу надо поспать, раз оно не хочет справляться даже с основными своими обязанностями. Шуджи моргает и возвращается в реальность.       – Знаешь, я смог увидеть все оттенки цветового спектра благодаря тебе, Кисаки Тетта, – губы чуть растягиваются в улыбке. Шуджи глубоко вдыхает и сгладывает вязкой ком. – Ладно, что-то меня занесло. Давай сделаем вид, что я только пришёл, ок?       Пальцы находят родную пачку. Сигарета в губах, привычный мимолётный жар от огня.       – Ну как ты, Кисаки? – ровный выдох, и пальцы достают из кармана толстовки банку пива, ставя у могильного надгробия. – Как и обещал, я пришёл поговорить. Будем болтать до утра-а. О «Боге смерти и клоуне».