Спектральность

      – Как оживлённо, – насмешливо тянет Шуджи, наблюдая за буйством людей в красной форме. Перед глазами то и дело проносятся чёрно-белые разводы символа Инь-ян. В голове бесконтрольно всплывает какая-то информация об этом знаке.       – Пошли отсюда, – до Ханмы, погружённого в размышления о символе созидательного единства, не сразу доходят слова. Он скашивает глаза вбок и смотрит на профиль Кисаки, который после своих слов делает первый шаг. – Слишком шумно.       – Погоняем чаи, пока тут всё пройдёт? – усмехается Ханма, но без промедления идёт вслед за собеседником.       – До обговорённого времени ещё полчаса. Свастоны не придут раньше.       – Если вообще придут, – смешок.       – Они придут.       Ханма поднимает брови и заинтересованно смотрит на чужой затылок, будто бы пытаясь понять, что внутри. Справедливо решив, что там творится полный хаос, непонятный любому смертному, молча продолжает идти следом. Обойдя пару массивных грузов, коих в пристани тьма, парни сворачивают в неширокий коридор между двумя монолитами. Тетта, по привычке держащий руки в карманах, прислоняется спиной к холодному железу и прикрывает глаза. Из-за узости пространства – ширина прохода едва ли составляет полтора метра – и высоты располагающихся друг на друге грузов ни лунный свет, ни свет фонарей, которых само по себе здесь не очень-то и много, почти не проникают. Шуджи прислоняется к противоположной Кисаки стене и сползает вниз, садясь на корточки. Упирается затылком в холодящий кожу металл и переводит взгляд на замолчавшего партнёра. Хоть Кисаки и ведёт себя почти так же, как и всегда, проступающие напряжение и нервозность Ханма чувствует очень хорошо.       И это, чёрт их всех дери, напрягает.       Пока почти все в Поднебесье – да и сам Ханма процентов на пятьдесят – ставят на то, что Свастоны вообще не придут, Кисаки ни на секунду не сомневается, что они будут. В голове всплывают произнесённые несколько часов ранее слова:

«Я в отчаянии»

      Даже в таком освещении Шуджи различает очертания чужого лица, пока глаза то и дело скользят по нему. По коже пробегается мелкий рой мурашек, когда рваные порывы ветра со свистом проносятся по их импровизированному укрытию. Сегодня достаточно холодный вечер, несмотря на приближающееся окончание зимы.       Возможно, даже пойдёт снег.       Золотые радужки скользят по тёмно-серому – Шуджи никогда не любил этот цвет – железу напротив, подмечая тонкий слой изморози на потрескавшейся местами поверхности. Гадко.

«Мне не стать главным актёром. Я просто клоун»

      Шуджи беззвучно усмехается. Хочется пошутить, что мир явно проебался, когда в жизни пускай хотя бы одного человека какой-то клоун на второстепенной роли стал самой важной константой. И усмехается сильнее, когда пульсирует вместе со всеми самыми важными артериями понимание, что это не шутка.       Потому что главным актёром никогда не был как раз Ханма.       Когда в полном молчании проходят ещё несколько минут, парень выдыхает и приподнимается, запуская руки в карманы. Тишину, разбавляемую редким свистом от порывов ветра, нарушают короткие чирканья. Контрастно-насыщенный огонь из зажигалки освещает пространство, и Шуджи пятым чувством ощущает на себе чужой взгляд. Делает первую тягу от поднесённого к губам холодного фильтра, когда встречается с сизой изморозью за стеклом очков. Глубокий вдох даёт дымом в лёгкие, мурашками вдоль позвонков. Тетта смотрит на тлеющий с каждой секундой кончик сигареты, наливающийся ярким огнём при очередной затяжке. Шуджи чуть тянет уголки губ вверх.       – Для человека, сделавшего ещё один шаг навстречу своей цели, ты не больно весел. Нервишки шалят?       – Моделирую потенциальные форс-мажоры, – после небольшой паузы отвечает Кисаки. – Возможно, я чего-то не учёл.       – Ну, Сано вряд ли придёт, а с остальными таких проблем не будет, – Кисаки не отвечает, задумчиво смотря в железную стену перед собой. – Или ты думаешь, что что-то выкинуть может Ханагаки?       По сжимающейся челюсти Шуджи понимает, что попал в яблочко. И снова, Ханагаки Такемичи. Ханма в душе не ебёт, что вообще этот парень забыл в мире гопников. Подобные люди не отпечатываются в памяти как таковые, но этот каким-то мистическим образом умудряется раз за разом влезать в отлаженные планы и сливать их в унитаз. Однако, помимо этого Шуджи не однократно ловил себя на мысли, что Кисаки относится к этому парню как-то иначе. Так, будто между ними двумя что-то произошло в прошлом, ведь и сам Ханагаки с самого начала реагировал на Тетту более чем однозначно. Шуджи делает глубокую затяжку, рассматривая напряженный профиль.       – В любом случае, есть Курокава со своими Королями и прогрессирующей шизой, разве не так? – Тетта усмехается от этих слов и согласно кивает. – Ну вот пусть и грызут друг друга, это будет занимательно.♡       – Я выгляжу настолько дерьмово, раз ты дошёл до слов поддержки? – Кисаки смотрит на чужой острый оскал и сам растягивает губы в подобном. – Да, пока Курокава так помешано следует своим обиженным прихотям, им можно легко управлять. Разъебав Свастонов, можно будет так же управлять и Майки.       – Жадность – один из смертных грехов.       – И я соберу все семь.       – Хья-ха, ты полный псих,♡ – окурок резким щелчком отправляется под ноги, и Шуджи довольно выдыхает дым через нос. – Обожаю тебя за это.       – Никто и не сомневается в том, насколько у тебя дурной вкус, – хмыкает Тетта и саркастично изгибает бровь, смотря на горящие в полутьме золотые глаза.       Шуджи тихо смеётся и отталкивается от холодного металла. Короткие шаги дублируются тихим эхом в ушах, когда парень в несколько шагов становится напротив, руками в карманы широких штанов и ногами по обе стороны от чужих. Прислоняется копчиком к железу и плавно подаётся вперёд, опираясь предплечьем одной руки на железную поверхность поверх чужой макушки, смотря чуть сверху вниз с тонкой улыбкой.       – Думаю, у меня отличный вкус.       Кисаки всегда реагировал на все провокации Ханмы с завидным спокойствием, холодным взглядом и без единого дёрнувшегося мускула на лице. Но сейчас, стоя в херово освещённом сквозном коридоре одним февральским вечером, Тетта на секунду даёт слабину.       На одну единственную секунду, когда взгляд голубых глаз падает на чужие губы.       Мимолётный жест без отчёта от собственной подкорки. Возможно, полнейшая случайность. Вероятнее всего, она и есть.       Однако Шуджи всегда было глубоко насрать на вероятности.       Парень спокойно выдыхает, убрав с лица улыбку, и сильнее подаётся вперёд, пока не чувствует давление поперёк грудной клетки от уперевшейся предплечьем руки.       – Ханма.       – Кисаки, – спокойно отвечает Шуджи, но послушно останавливается. Чуть клонит голову вбок, смотрит с лёгким прищуром. И с побеждённой усмешкой прикрывает глаза, разгибаясь. – Выдохни, мелкий, не собираюсь я тебя здесь насиловать.       Кисаки молчит, стоя со всё так же выставленной перед собой рукой. В голубых радужках почти можно рассмотреть бегущую строку загрузки и мигающее «ошибка» в конце. Шуджи кусает щеку изнутри, сдерживая рвущуюся улыбку. Наверное, это более чем логичная реакция, когда тебя зажимают в каком-то переулке и пытаются поцеловать. Сам Шуджи в подобной ситуации прописал бы по еблу. Кисаки же просто пытается не сломаться от перегрузки.       Когда в голове мелькает мысль, что, вообще-то, потенциально это был бы ещё и первый поцелуй, пытаться не сломаться от перегрузки приходится ещё и Ханме.       Шуджи на проверку смотрит с немым вопросом во взгляде, устанавливая зрительный контакт с Кисаки. Требуется секунда, после которой Шуджи, поджав губы, больше себе кивает, будто бы получив ответ на так и не озвученный вопрос. Просто иногда чужие глаза могут выдать чуточку больше, чем того хочет их владелец. Ханма проводит языком по внутренней стороне зубов и уже было решает что-то добавить, как тело напротив, вернув обе руки в карманы, отталкивается от стены и смотрит выжидающе. Фонарь, чьи лучи отчасти доходят до парней, несколько раз мигает, дополняя картину. Февральский ветер напоминает о себе свистом и колючим холодом на позвонках. Шуджи, уже готовый к тому, что его порешают в этом самом коридоре ещё до начала основной битвы, вопросительно вскидывает брови. Глаза, сверлящие в теле дыру, скашиваются на ногу, буквально преграждающую проход к выходу. Ханма послушно отступает, освобождая пространство.       – Не забудь мне напомнить убить тебя после этого вечера.       После этих слов Тетта поворачивается и идёт в сторону выхода. Требуются несколько секунд, чтобы до конца обработать услышанное, после чего Шуджи несколькими широкими шагами догоняет Кисаки, цепкой хваткой останавливает, чувствуя под подушечками напряжение чужого тела, и упирается носом в уложенные тёмно-пшеничные волосы, от которых пахнет шампунем, гелем и – чуть-чуть – сигаретным дымом. С улыбкой, способной составить конкуренцию Чеширскому Коту, выдыхает в линию начала роста волос тихое:       – Не забудь мне напомнить поцеловать тебя после этого вечера.       Резкая боль между рёбрами от точного удара острым локтём, и Шуджи сбито смеётся, наблюдая за пулей вылетающим Кисаки. Трёт немного покалывающий бок и идёт по чужим следам, проговаривая ещё раз в своей голове короткое:

«После этого вечера»