Ласточка

      Дни сменяли друг друга, как сумасшедшие. Какие-то пролетали, стоило глазом моргнуть; какие-то тянулись и всё не кончались, особенно в рабочие будни. Так или иначе, вереница эта неслась, сменяя недели, месяцы и годы.       Я чувствовал, что старею. Знакомые и коллеги шутили про седые волосы и радикулит, но всерьёз об этом никто не говорил и не думал. А я думал. Зима шептала о своей смерти и намекала, что до моей дней всё меньше. Что с каждым часом жизнь увядает. Первые пару лет после тридцатилетия я пытался что-то делать, пытался наверстать упущенное. Кастинги, фотосессии, пробы и прочая бурда, которая заканчивалась тем, что обо мне все забывали. Меня это волновало поначалу, но потом я смирился.       Офис уже не казался таким серым и пыльным, а скучная белая рубашка перестала быть неудобной. Даже галстук не душил. Вечно переполненные автобусы кричали и стонали, когда по утрам и вечерам в них кучками, как шпроты в банки, набивались люди. Я ненавидел автобусы. Полчаса ада. По крайней мере, это было нечто большее, чем безразличие. В эти полчаса я жил.       Работа с девяти до шести, пятничные посиделки в баре с парочкой коллег, редкие походы к врачу, которые, как один, на все жалобы отвечали: «Ну вам же не двадцать лет».       Я смирился.       Смотрел на себя в зеркало и видел, что когда-то горящие мечтами и целями голубые глаза давно потухли. Везде глубокие морщины; под глазами синяки от недосыпа, который не лечили никакие таблетки. Серое лицо и ровно такого же цвета тело, которое, хоть и было подтянутым, всё равно медленно ломалось, как ни крути.       С этим я тоже смирился.       Жил жизнь в старенькой покоцанной съёмной хрущёвке в двадцати минутах ходьбы от метро, работал, чтобы платить за аренду и иногда, помимо осточертевшей гречки, готовить себе любимую пасту с грибами.       А потом появился ты.       Свалился как снег на голову. Чёрт бы побрал это выражение, но так оно и было. Грянул как буря, как смерч, заставил кровь бежать по венам, а мозг судорожно генерировать пути отступления. Твоё появление не было счастьем или спасением. Это было, скорее, погибелью, но оно принесло мне столько эмоций, сколько я за всю жизнь не испытал.       И никогда больше не испытаю.       С этим я уже не смирюсь никогда.