Ласточка

      Я ехал почти в свободном автобусе с работы. Задержали допоздна, как это нередко бывало в пятницу, — пришлось отменить встречу с Серёгой.       На улице снег валил и прилипал к окну. Ни черта не было видно — только много мелькающих красных и жёлтых огней, иногда сменяющихся непроглядной темнотой.       Напротив сел юноша на вид лет двадцати. Вернее сказать, распластался по сидению. Рваный рюкзак, держащийся, очевидно, на честном слове, он кинул на сидение рядом. Длиннющие ноги от ушей выставил вперёд, стукнулся о мою ногу и испачкал мне брюки.       Я глянул на него зло, потому что настроения стирать брюки в выходные у меня совершенно не было, но извинений так и не услышал. Более того, он смотрел на меня так нагло и высокомерно, будто он царь всего чёртового автобуса! Только сейчас я заметил, что шапка у него была набекрень, куртка разрезана в двух местах, но только в одном небрежно зашита. У джинсов одна коленка была в белой краске и рваная (тут явно не про моду), а вторая штанина выглядела засаленной настолько, будто сами джинсы не стирали уже полгода как минимум. Кроссовки тоже жизнью побитые, да и к сезону совсем не подходят.       Если бы не старенький кнопочный телефон в его руках, я бы подумал, что паренёк — бомж какой или алкаш. Худой совсем, зато неимоверно высокий — это было понятно хотя бы по длине его ног, которые он, кстати, так и не убрал. Сидел и нагло смотрел в глаза, улыбаясь. Мазанул ногой ещё раз — вроде как случайно. Ну вот, теперь точно стирать. — Молодой человек, не могли бы вы ногу убрать? — пока что вежливо попросил я. Мало ли, а то вдруг он умственно отсталый. — А не то чё? — надо же, действительно умственно отсталый. — А не то пинок под зад и полетишь из этого автобуса ракетой, — пригрозил я. Даже если захочет драться, не думаю, что этот мешок с костями сильнее меня.       Он состроил глупую гримасу, пытаясь передразнить меня и сделать вид, что не испугался, но ногу всё-таки убрал, что-то ещё пробубнив себе под нос.       Всю поездку потом поглядывал на меня. Я же на него внимания старался не обращать. Сдался мне этот сорванец.       Я вышел на своей остановке, натянул шарф повыше, потому что холодно ужасно. Морозов пока не было, зато ветер сумасшедший дул в лицо так, что я его почти не чувствовал.       Только на половине пути к дому я понял, что за мной кто-то идёт. Хрустит снегом под ногами прямо за мной, по пятам. Было уже достаточно безлюдно, потому что дворы. Я не особенно испугался, но тревога всё же посетила мою голову. Как-то не очень улыбалась вероятность быть зарезанным в какой-нибудь подворотне у помойки.       Я набрался смелости и обернулся, резко остановившись. Преследователь явно этого не ожидал и тоже резко остановился. Я хорошо запомнил эти наглющие глаза. — Ну и чего ты за мной увязался? — на маньяка он не был похож, поэтому я немного успокоился. — А чего, зассал? — опять этот гоповатый говор.       Я закатил глаза, развернулся и пошёл дальше. Парень следом.       Почти на подходе к дому хруст снега и периодическое по нему скольжение (ещё бы, в кроссовках-то зимой) мне уже порядком осточертели. Когда я почувствовал, что парень практически дышит мне в спину, снова резко развернулся. Мне хватило сил, чтобы повалить его на землю, но засранец потащил меня за собой.       Мы долго чертыхались в сугробе, потому что свалились оба именно туда. Пыхтели, как два кабана. Толком даже не били друг друга. Когда у пацана силы кончились, он оттолкнул меня, вскочил с места, несколько раз упав на коленки, и рванул в темноту. А я остался сидеть задницей на мокром снегу. Заболеть ещё не хватало.       В руке у меня остались старые наручные часы: случайно сорвал с парня, когда тот чертыхнулся. Старенькие, не ходили даже. Зато, кажется, серебряные. Под его образ совершенно не шли.       Я убрал часы в карман, сам встал, отряхнулся и уже со спокойной совестью пошёл домой.       Мы встретились через два дня. Я снова возвращался домой с работы. Мальчишка караулил на том же месте, где парой дней ранее у нас случилась стычка. Трясся весь и стучал ногами друг о друга. — Решил закончить начатое? — спросил я его бойко. Признаюсь, издевался, потому что выглядело это существо откровенно жалко.       Он шмыгнул носом и, стуча зубами, проговорил: — Часы верни, — он вытер нос красными, как гусиные лапки, пальцами. — Какие ещё часы? — заслужил же, ну. — Сам знаешь. Верни. — Они же сломанные, — сказал я очевидное. — Верни, — вновь настаивал он.       Я подошёл чуть ближе. Парнишка был даже выше меня, но в ширину в половину меньше — точно. Спрятал руки в карманы, трясся и смотрел в глаза, иногда оглядываясь, будто опасался чего-то или кого-то. — Что, важные часы? — Не твоё собачье дело, — огрызнулся он и страшно закашлялся. Так, будто курил без перерыва лет двадцать. Кара небесная — не иначе.       Я подумал, что позже пожалею о своём решении, но чем чёрт не шутит. — Пошли, — я сошёл с места и направился в сторону дома. — Куда? — опешил он, но пошёл следом. — Дома у меня твои часы.       Мы шли молча.       В мой дом он прошёл осторожно, оглядываясь. Будто тут его засада ждала. Потёр руки, а на лице его появилось блаженство, потому что батареи топили отменно. — Вот твои часы, — протянул ему вещицу. Он оглядел их, крепко сжал в руке и убрал в нагрудный карман рубашки, выглядывающей из-под куртки.       Мялся на пороге, переступал с ноги на ногу. Взлохмаченные волосы; ужасно тонкие пальцы; синяки под глазами такие, что в пору только с моими тягаться. Жалко его стало ужасно. — Чай будешь? — какой леший вообще меня попутал, сам не знаю.       Он недолго думал и наконец часто-часто закивал головой. — Раздевайся, я чайник пока поставлю.       Я обернулся, когда мальчишка зашёл в кухню. Страшно на него смотреть было, если честно. Такая шпала, а весу как в ребёнке, наверное. Стоит в клетчатой рубашке, явно не первой свежести. К тому же купленной лет семь назад, не меньше. Мялся какое-то время, но, заметив мой взгляд, сел на табуретку. Прилежно сложил руки на коленки. От былой смелости ни следа. — Голодный? — Ну есть немного. — Когда это я успел заделаться альтруистом… — пробубнил я себе под нос. — Пасту будешь? — Чего? — сморщился он, будто ему лимон подсунули. — Ну… паста. Макароны с грибами и соусом, — странно было объяснять такое молодому парню. — Считай, тебе повезло: я готовлю её только по особым случаям. — Ого… — удивился он, — буду. А чё за особый случай? — Праздновал, что меня в подворотне не зарезали, — пошутил я и достал пасту, поставив в старенькую микроволновку. — Да нужен ты мне больно. У тебя даже не айфон. Было бы за что резать, — фыркнул он.       То ли пошутить в ответ пытался, то ли серьёзно, но на мой шокированный взгляд немного стушевался и больше ничего говорить не стал.       Я разложил оставшиеся макароны по двум тарелкам, налил чай. Парень сразу набросился, будто неделю не ел. — Вот это дела! — приговаривал он, едва успевая вилку в рот класть. — Ты повар, что ли? — Нет, всего лишь сисадмин, — улыбнулся я. Приятно было такое слышать про свою стряпню даже от незнакомого пацана, учитывая то, что мне она приелась, а за последнее время её больше никто и не пробовал. — Кто? — он снова сморщился. Дикий какой-то. — Системный администратор, — пояснил я. — А, — кивнул он и громко прихлебнул сладкий чай. — Умный типа, что ли?       Я засмеялся. Забавный мальчишка. — Ну можно и так сказать, — я пожал плечами и только сейчас понял, что к своим макаронам так и не притронулся, потому что всё на парня смотрел. — А по тебе не скажешь, — шмыгнул он, — выглядишь как модель, — парень набил рот макаронами и отставил тарелку. — Шпашибо, макавоны — во! — прошепелявил он с едой во рту и показал большой палец. — Тебя как зовут-то? — а то как-то даже неловко стало, что я не знаю имя единственного человека, который побывал в этой квартире за последние пару месяцев. — Я Антон. Антон Шастун, — непонятно, зачем он назвал свою фамилию, но она мне показалась забавной. Ну и если вдруг решит ограбить, то знаю, на кого заявление подавать. — Очень приятно, я Арсений. Где учишься? — я всё же предположил, что он студент, судя по состоянию его вещей. Хотя, если судить конкретно по ним, даже, наверное, иногородний… — Я работаю. Можно конфету? — он показал пальцем на вазу на столе, я кивнул. — Это сколько же тебе лет? — Мм, слушай, какие вкусные! Как называются? — он проигнорировал мой вопрос, увлёкшись конфетами, развернул фантик, который скомкал до этого. — Ласточка. Очень их люблю. — Круто! Офигенно вкусные! О, а у меня… — он осёкся и как-то неловко забегал глазами по кухне. Будто сломавшийся робот вёл себя, а потом резко сменил тему, ответив на мой вопрос. — Мне двадцать два года. Я сразу после школы работать пошёл, — мальчик снова ужасно закашлялся. Согнулся пополам весь, прикрыл руками рот. Когда откашлялся, продолжил: — Ну как после школы. После девятого.       Сердце моё почуяло неладное. — И где работаешь? — На заводе. Маляром на лакокраске.       Тот самый момент, когда резко меняешь своё мнение, настиг меня и вдарил как следует по макушке. Улыбка с моего лица пропала. — Это же опасно… — я сделал глоток чая, просто чтобы согреть внутренности и избавиться от появившегося тянущего ощущения в груди. Парень-то совсем молодой. Вся жизнь впереди. — Ой! Да брось, — махнул он рукой и снова откусил конфету, про которую уже забыл. — Зато жить есть на что. Да и несложно. Ну да, у нас там у многих пацанов бронхит хронический. В маске работаем, но дрянь эта всё равно ото всюду лезет во все дыры, — он вдруг разговорился, а я увлечённо слушал и доедал остывшие на тарелке макароны. — Пока я там работаю, только у двоих рак нашли, так что всё не так плохо. — И что, много зарабатываешь? — какой глупый вопрос. — Нормально, — очевидный ответ.       Мы просидели так ещё около двух часов. В моей голове находились вопросы, а Антон так бойко и развёрнуто на них отвечал, что я не мог перестать спрашивать. Его мальчишеское лицо вдруг показалось мне таким очаровательным. А когда он улыбался — и вовсе невероятно красивый парень.       Рассказывал мне шутки со своего завода, даже рассказал, где живёт. Я это общежитие часто проходил. Обшарпанное всё, старенькое совсем. Боюсь представить, что там внутри. Парнишка сказал, что живёт в одной комнате с пьющим мужиком, которого часто не бывает, так что можно сказать, что комната полностью его.       На мои вопросы, почему же он не поступил в колледж или университет и где его родители, он отвечал уклончиво. И если про университет я понял: образование не позволяло, да и денег нет, — то с родителями было сложнее. То ли они пили, то ли не занимались сыном, то ли их вообще не было. — А что за часы? — не смог я удержаться. Любопытство брало своё. — М? — он качнул головой, сглотнул чай — уже вторую кружку, между прочим, — и достал вещь из кармана, снова протянул мне. — Они старые совсем. Бабушка подарила в детстве, когда живая ещё была. Я её очень любил.       Серебряные вставшие часы в моей руке вдруг приобрели огромнейшую цену. Я бы даже сказал: стали бесценными. Теперь понятно, почему он не побоялся вернуться за ними. Я внимательнее их рассмотрел. Простые совсем, без украшений. Ремешок их в виде какой-то змейки, где маленькие кусочки цеплялись друг за друга и посередине останавливались на самих часах. Прямоугольная основа, кое-где покоцанная, болталась туда-сюда, но было видно, что держались они прочно. Не ходили разве что. — Красивые, — я вернул вещицу владельцу. Мальчик довольно мне улыбнулся и положил часы обратно в кармашек.