Ласточка

      Кто знал, что жизнь порой бывает настолько несправедливой? Маленькое счастье она топтала ногами, а я ведь даже большего не просил. Я вообще ничего не просил, да и Антон тоже. Мы были уверены, что этого достаточно, что наше время пришло. Всё, чего нам хватило бы, — покоя, тишины, друг друга и немного денег на лечение, потому что Антону стало сложнее дышать. Но никто не говорил, что у жизни есть какие-то законы и правила, по которым она играет. Она не соблюдает правил; она плюёт в лицо и отбирает всё самое ценное, что у человека может быть. Кому-то золотые горы, а кому-то — куча дерьма в придачу. Никакие хорошие и плохие поступки это не исправят. Жизнь так не работает. Кары не существует, потому что некоторые вещи просто случаются.       Мальчишка ворвался ко мне в дом в третьем часу ночи. Тарабанил по двери, не прекращая, звонил в звонок. Когда я открыл дверь и увидел его, то не узнал сначала. Глаза бешеные, весь трясётся, без куртки даже. Руки и толстовка в крови. Забежал в дом, отпихнул меня и поспешил захлопнуть дверь.       Я ошарашенно смотрел на него, не находя слов, а он просто расплакался. — Арс, — просипел он, сжимая зубы, едва сдерживая крик, стоявший у него комом в горле. — Арс, я… — он говорил с большим трудом и заикался. — Арс, я человека убил.       Не помню, о чём тогда думал. Ни о чём, скорее всего. В голове всё заволокло чернотой.       Не тёмной и мрачной, а пустой какой-то. Наверное, я ожидал этого с того самого момента, как он зашёл ко мне в дом. Одна мысль, которая ненавязчиво проскользнула в моём сознании: что я теперь подельник. А он ведь просто прибежал ко мне как к единственному спасению, единственному человеку, которому мог довериться.       Его после сказанной фразы ещё сильнее затрясло, будто конвульсии. Я испугался, что это какой-то приступ эпилепсии, а он осел на пол, сжавшись в комок. Обнял себя руками, защищаясь от всего мира, который, он был уверен, скоро отомстит ему. Придёт за ним и сделает больно.       Была ситуация, и вокруг больше ничего не было. Момент, который происходил конкретно сейчас, потому что я больше не имел права думать о будущем. Его не было.       Он долго приходил в себя, но до конца так и не очухался. Пришлось почти на себе тащить его в ванную и отмывать от прилипшей крови мочалкой. Идти он не мог: колени тряслись. Говорил с трудом и очень мало, заикаясь через каждое слово, пока пытался рассказать, что произошло.       Всё, что я понял, — это была случайность. Не ожидал, не рассчитал сил, испугался. А потом убежал. Любимую Ласточку оставил там же, на месте. На мои адекватные и нужные вопросы он отвечал лишь «не знаю» и «не помню», а вновь начинающаяся истерика из раза в раз заканчивалась приступами кашля. И это пугало его ещё больше.       Он кричал о том, что лучше бы он сам умер. Кричал, а я зажимал ему рот ладонью крепко; почти до хруста костей прижимал к себе.       Он не замечал моих слёз.       Я был бессилен. Я не мог ему помочь.       Внутри у меня зрела чернота, медленно заполняющая образовавшуюся пустоту. Чернотой этой был холодный расчёт и логика, потому что, кроме них, ничего не оставалось. Просто не было выхода, не было вариантов. А сердце, к сожалению, ещё осталось и чувства тоже. И они выли волком. Громко, истошно. Заглушали мои холодные мысли иногда.       Антон обездвиженной куклой сидел в моих объятиях несколько часов, скрючившись и сжавшись. Я покачивался взад-вперёд, обнимал его крепко и растирал ледяные пальцы, пока его горячие нескончаемые слёзы капали мне на предплечья. Он больше ничего не спрашивал. Только смотрел в одну точку. Я не знаю, думал ли он о чём-то, и, если честно, не знаю, была ли в нём в тот момент душа. Может, она осталась на том же месте, где он оставил свой нож разрезать окровавленные следы крови на белоснежном снегу.

***

      Наступил рассвет. За окном морозное солнце выглядывало из-за домов-хрущёвок. Свет отражался на противоположной от окна стене, а новый день встретил пустотой. У меня ужасно болели глаза и поясница, да так, что с кровати я еле встал.       История повторилась: собраться, позавтракать, пережить толкучку в автобусе, отработать с девяти до шести, вернуться домой.       Моя жизнь стала прежней, только в автобусах я теперь ездил с трудом, потому что ком в горле каждый раз не давал дышать и каждый раз я дёргался, когда напротив меня садился очередной высокий молодой человек примерно его возраста.       Моя душа меня покинула.       Покинула тем же кровавым ярко-алым морозным рассветом. Улетела в небо и даже не пообещала вернуться весной. Со многим в жизни я смирился, но с одним единственным своим решением я не смирюсь никогда.       И когда-нибудь у дома меня будет ждать юноша в порванной куртке, драных джинсах, кроссовках не по сезону и шапке набекрень. Будет улыбаться мне своей живой, светлой улыбкой и в обеих руках держать по Ласточке.       Я знаю, он сделает правильный выбор.