Душа разлагается

Несколько месяцев после прихода Америки превратились для Британии в самый настоящий Ад. Он и забыл совсем, какой сильный токсикоз испытывал каждый раз во время беременности. Казалось, в эту беременность было в пять раз сильнее, чем в прошлую. Но когда она была, эта прошлая беременность? А главное, кого он рожал? Британия стал реже выходить из дома, а так же вытребовал себе декрет, и теперь круглые сутки ничего не делал. По крайней мере, так на той бумажке написано, что ему ООН выдал. На самом же деле Британия делал кучу вещей. Правда, абсолютно ненужных и бесполезных, но делал же! И вообще, он беременный так-то, ему можно. Он полюбил вышивать крестиком, вспомнил, что на балконе лежат забытые когда-то давно Францией краски. В общем, беременность сводила его с ума. Было тяжело и все время тоскливо, но так было почти во время каждой беременности, за исключением той, которую Британия провел с Францией, вынашивая Канаду. Француз тогда чуть ли не на руках его носил круглосуточно, постоянно спрашивал о самочувствии, пылинки сдувал. А Британия даже не злился на него — состояние беременности всегда, сколько он помнил, превращало его в больного головой. Он становился зависим от «отца» ребенка, и если не ощущал его рядом с собой, не находил себе места, было тревожно, токсикоз становилось переживать раза в три больнее, настроение скакало сверху вниз наискосок, тело ломило, особенно на последних месяцах. Самое смешное, не успевал он добрести до магазина и купить захотевшуюся внезапно рыбу, как в магазине уже передумывал и покупал персики. Когда шел из магазина домой, персиков, конечно же, больше не хотелось. Совсем. США, что вполне ожидаемо, не собирался проводить с Британией все свое свободное время. Америка ограничивался звонками и расспросами о самочувствии по телефону. Голос у него был таким холодным, что у Британии в животе все болезненно скручивалось, и отчужденным, отчего кололо противно под ребрами и щипало в носу. Но Британия держался. Чужого голоса ему вполне хватало, чтобы держать свое эмоциональное состояние, нестабильное даже на ранней стадии беременности, под контролем. В первый раз, когда он вынашивал США, было куда хуже. Он помнил, как прибыл на новый континент, желая исследовать его раньше придурка Франции. Британия был невероятно горд собой, и, желая утереть французу нос, кое-чего не учел. А потом было уже поздно. Корабль пришвартовали к суше затемно, ночевать решили на земле — долгое плавание до смешно названой «Америки» вымотало всех без исключения, пусть самого Британию и в меньшей степени — он, все-таки, не был человеком. Сделали хижины из хвороста, в каждой было по два человека, и лишь Британия — один. К тому же, чуть дальше от всех — главный, все-таки. Авторитет надо поддерживать. До поддерживался. Спали все, как убитые. Поэтому, наверное, и не почувствовали ничего. Да и сам Британия не почувствовал. Сначала. А потом… Он помнил сумасшедшее лицо местного воплощения, находившееся в нескольких сантиметрах от его собственного. Глаза были дикие, сумасшедшие, нечеловеческие. А клыки — острые, точь-в-точь собачьи, да чьи угодно, только не как у нормальных воплощений. Сам он был чернокожий, практически обнаженный — на талии была завязана чья-то шкура, и от нее невыносимо несло гнилью, как и от самого воплощения, впрочем. Британию тошнило невыносимо, он даже не понял, что с ним собираются делать, только видел клык неизвестного зверя, подвешенный на веревочку на чужой шее. — Ты — моя самка! — заявило воплощение. До Британии не сразу дошел ужасающий смысл этих слов. Он был в ступоре, в непередаваемом шоке, и очнулся только когда одежду на нем разорвали в клочья, оставив голым абсолютно. Он попытался дернутся, вырваться как-то, позвать на помощь, но когтистая лапа зажала ему рот. Он брыкался, пинался ногами, но воплощение было гораздо сильнее. Это породило панику — Британия почти не встречал воплощений даже тех, что были с ним на равных, не то что сильнее. Воплощение рыкнуло, обнажив свои страшные зубы, и Британия присмирел. Он понимал, что говорило ему воплощение, но не мог даже понять, на каком это языке — переводчик, встроенный в голову матушкой природой, переводил все на родной английский. Да и вряд ли он вообще знал этот язык. — Умная самка, — прорычали довольно, и руку убрали. Британия смог вдохнуть — ему зажимали и нос, — Я не сделаю больно. «Самка?» — сглотнул мысленно Британия. Паника снова начала подниматься волнами, он почувствовал, как когтистая лапа огладила его талию, потом спустилась ниже, к бедрам, и он снова попытался вырваться. Безрезультатно. Хватка у неизвестного воплощения была стальной. Не успел он сделать хоть что-то, как его ноги раздвинули в стороны, а промежность разорвало резкой болью. Перед глазами поплыло, он взвыл, так было невыносимо больно. — Тише, — рыкнули ему прямо в ухо, и Британия зажал себе рот рукой, не переставая жалко всхлипывать. По щекам катились слезы, нижняя часть тела онемела, он ее практически не чувствовал, — Девственная самка. Чудесная. И воплощение стало его трахать. Сначала быстро, потом все быстрее и быстрее, разгоняясь, полосуя когтями Британии плечи, впиваясь страшными зубами в шею и слизывая плоским, совсем как у животного, языком слезы с его щек. Спустя некоторое время Британия понял, что начинает получать удовольствие. И от этого внутри стало как-то отвратительно, даже мерзко. Воплощение довольно порыкивало, глядя на его вставший аккуратный член, а Британия закрывал глаза, не желая смотреть в рожу этого существа. Воплощение брало его раз за разом, раз за разом, заворачивая в позы, заставляя даже стонать. Британия сопротивлялся изо всех сил, стараясь быть как можно более безучастным к процессу. До этого раза он не позволял никому притронуться к себе, тщательно скрывал, что является вынашивающим — для него это было чем-то постыдным, недостойным такой сильной державы. — Вредная самка, — рычало воплощение, вбиваясь сильнее, заставляя прикусывать собственную руку — что угодно, только не застонать, — Непокорная. Существо закончило только на рассвете и легло рядом, придавив тяжеленой рукой, едва не заставив задохнуться, но вовремя передвинуло руку ниже, даже извиняюще погладило своей лапой по чужому боку. Привалившись к нему, Британия заснул — вылезти не было никакой возможности. А на утро воплощение исчезло, будто испарилось. Тогда же, тем самым утром, Британия испытал свой первый токсикоз, проблевавшись за ближайший куст, при этом сверкая голым задом — одежда полностью пришла в негодность, а запасная была только на корабле. Следующие девять месяцев стали для него Адом. Он измучился за них, к тому же был вдали от своей территории, из-за чего постоянно чувствовал некую слабость. Подчиненные странно на него смотрели, но вопросы задавать не решались, только заботились молча — у каждого из них в родной Англии остались беременные жены. Британия был им за это благодарен. Все, что они должны были делать на континенте, пришлось либо отложить, либо делать вполсилы — сам Британия этим заниматься не мог, эмоции скакали, отчего и координировать действия подчиненных было проблематично. Воплощение все девять месяцев не появлялось, и чем больше рос живот Британии, тем сильнее он чувствовал непреодолимую тягу к тому существу, что его обрюхатило. Он понимал, что это неестественно, бесился от этого, но был готов простить тому воплощению уже что угодно, лишь бы оно появилось снова хоть на день. Но оно не появлялось. Британия помнил, как рожал тогда, в самый первый свой раз. Было так больно, что он несколько раз падал в обморок, было это в непонятном шалаше, рядом летали мухи, пахло затхло железистой кровью, и Британия отрубился, когда ребенок издал свой первый крик. Он проснулся уже чистый, в незнакомом месте, на постели из… Чьей-то шкуры. Отвратительно пахнущей, надо сказать. Под рукой что-то шевельнулось, Британия отдернул руку. На него молча уставились два разноцветных сумасшедших глаза. Британия отшатнулся. Малыш был во всем похож на него самого, а разноцветные глаза были точь в точь как у Англии и Шотландии. Но выражение этих глаз Британии совсем не нравилось — оно напоминало звериное. То самое, которое Британии посчастливилось видеть девять месяцев назад перед своим лицом. Ребенок потянулся маленькой ручкой к Британии, и тот словно от морока очнулся. Он вспомнил, что, в первую очередь, это его сын, и только потом уже чей-то еще. — Иди на ручки, — сам от себя не ожидая, проворковал он и подхватил абсолютно голого малыша на руки, начиная сюсюкаться. Ребенок радостно жался к родителю и что-то лапотал невнятно на своем, детском. Британия внутри растаял. Все его мучения во время беременности стоили того, чтобы сейчас подержать на руках это прелестное существо. — А-у-у! — издал ребенок странный звук, и на глаза ему навернулись слезы. Британия автоматически поднес его к собственной, набухшей за время беременности груди и вздрогнул, когда чужие маленькие губки обхватили его сосок, впились плотно и стали высасывать питательную жидкость. Британия сильно сомневался, что это молоко. Но в физиологии воплощений он был плох, так что ему нечем было подтвердить свои догадки. Из-за «кормления» малыша он чувствовал приятный зуд в районе груди. При ближайшем рассмотрении малыш оказался мальчиком. — Ты у нас Америка, значит? — спросил его Британия нежно, и зарылся пальцами в небольшой пушок на маленькой головке малыша, что успели отрасти за время после рождения. — Америка? Красивое имя, — Британия вздрогнул, резко повернув голову, а заодно и оглядевшись. Он находился в странной хижине, сделанной из местных деревьев. У входа в нее стоял его давнишний знакомый, по совместительству, отец его ребенка. — Ты! — у Британии в глазах сверкнули молнии. Он не сдвинулся с места только потому, что побоялся потревожить малыша. Он не понимал, почему злится — ведь это существо не обязано было приходить к Британии во время беременности. Но все равно кулаки стискивались от злости. — Самка скучала? — фыркнули насмешливо, и эта фраза выбила из Британии дух. Он что, правда скучал по этой мерзостной роже? По этой сволочи, смахивающей повадками на животное? Да быть такого не может. Вот бы посмеялся дурак Франция, узнав об этом. Только потом Британию просветили, что вынашивающий не может не испытывать никаких чувств к так называемому отцу своего будущего ребенка — это заложено природой. Но тогда он не знал. Он отвернулся. В нем не было сил даже встать и уйти — несколько лет вдали от своей территории и беременность непомерно его вымотали. Тем временем малыш, названный Америкой, закончил свой обед и, удобно устроившись у Британии на руках, засопел. Лицо его вмиг стало безмятежным, исчезли даже намеки на животные черты, и Британия залюбовался. Малыш получился красивый, все-таки. Он вздрогнул, когда к его плечу прикоснулась знакомая когтистая лапа. — Руку убрал, — Британия чуть дернул плечом, боясь сделать это сильнее — только ребенок заснул. Лапа наоборот огладила предплечье, и сзади к Британии прижались теплым телом. Он попытался отодвинуться, но сил было маловато. Это только заставило раздраженно сверлить взглядом хлипкую стену шалаша. — Сердитая самка, — проворковали и прижались ближе. Но Британия почувствовал, что все-таки не до конца. Существо решило вдруг соблюдать какие-то рамки приличий? — Отвали, — тряхнул головой Британия. Он, может, и мог бы простить это существо, изнасиловавшее его из-за собственной дикости, но только не теперь, когда не видел его девять месяцев. И пусть он не был объективен, но он, черт возьми, и не хотел быть объективен! Его бока огладили, а он даже не мог шевельнуться, пока Америка спал. Это было той самой несправедливостью, с которой он ничего не мог поделать, и это бесило его до пелены перед глазами. По уху пробежался шершавый язык, вызывая дрожь. Не то чтобы это было совсем уж неприятно, скорее наоборот, но обида уже зацвела пышным цветом в его душе. Он аккуратно опустил Америку на шкуру, видимо, служащую здесь постелью, развернулся и, не глядя, заехал существу локтем в живот. И очень удивился, когда оно рухнуло на шкуру, закашлявшись. Он присмотрелся. На черной коже не было видно крови, и Британия только теперь понял, что ее было много. Очень много. — Что… — начал было он изумленно, как его перебили. — Сильная самка, — лежащее существо смогло дотянуться рукой до лица Британии и осторожно заправило прядку волос ему за ухо. От этого жеста Британия сразу обомлел, а внутри, под ребрами, скрутило от томящей боли, — Красивая. Я не смог прийти. Прости меня. — Что случилось? — выдавил Британия, наблюдая, как лужа крови растекается по шкуре неизвестного животного. Существо попыталось было ответить, но снова закашлялось кровью, часть из которой попала на Америку. Малыш проснулся, радостно захихикал, размазывая кровь по лицу, и Британия вдруг испугался его страшных сумасшедших глаз и крови. — Разве ты не поняла, глупая самка? — вздохнуло существо, печально оскалившись, — Твои люди приехали на континент. Меня, как страны, больше не существует. Есть только Америка. — То есть как это не существует?! — Британии будто ударило под дых, и стало невыносимо больно. Что это с ним? Разве он должен чувствовать себя так? Существо засмеялось, при этом покашливая, притянуло Британию к себе (он уже не сопротивлялся), и поцеловало прямо в губы. Лизнуло в нос, прямо как большая собака, щекотно чмокнуло в щеку и замерло. Глаза его остекленели. А рядом все так же радостно хихикал Америка, лёжа в луже чужой крови. Британия плохо помнил, что было дальше. Смутно отпечаталось в сознании, как его нашли в этом шалаше подчиненные, как пытались оторвать его от мертвого тела, но он только рычал по-звериному на всех приближавшихся, и так до тех пор, пока тело не начало гнить уже окончательно. Он вернулся домой, на родную территорию, вместе с Америкой, и все стало по-прежнему. Малыш рос не по дням, а по часам. Отчетливо запомнилась его первая встреча с Францией после приезда с нового континетнта. Его величество француз изволил собственнолично навестить Британию в Виндзорском замке. Франция вошел резко, не стучась. Не как того требовали приличия, но при личных встречах они многое друг другу позволяли. В первую очередь потому, что сначала ссориться, а потом бить друг другу морды было проблематично, соблюдая этикет. «Будете ли Вы так любезны не называть меня идиотом, ибо сами кретин»? Бред чистой воды. Франция ворвался, закрыл дверь за собой, выгоняя собственных слуг прочь из комнаты, оглядел стоящего у окна Британию с ног до головы, и взгляд его потух. — Решил обзавестись семьей, mon chéri? — хрипло спросил он. Франция был единственным, кто знал, что Британия вынашивающий. Этому придурку он доверял, как ни странно, вопреки всем доводам рассудка. — А тебе какое дело? — огрызнулся Британия. Он не хотел вспоминать те еще не поросшие мхом в его душе больные события, — Как ты узнал? — Фигура изменилась, и запах немного, — Франция подошел ближе, всмотрелся в глаза Британии, — Ты правда не понимаешь, какое мне дело? Губы француза болезненно скривились. Все лицо его отражало невыносимую горечь. — Я надеялся… Боже, какой глупец!.. Я надеялся, что у меня есть шанс. Что хоть через несколько сотен лет, — Франция наклонился ближе к лицу Британии, и тот смог увидеть его глаза. Совсем не звериные, и такие больные, — Ты разрешишь хоть прикоснуться к тебе, mon chéri. У Британии глаза расширились от удивления. То есть этот невыносимый, наглый и распущенный идиот… Все время испытывал к Британии какие-то чувства? Но этого просто не может быть! Он ведь… Они ведь… Чертов француз! — Меня изнасиловало воплощение с континента! — выпалил он резко, не понимая, почему оправдывается, — А потом оно умерло! Франция чуть отстранился, осознавая, и глянул на Британию уже с тревогой, быстро перестроившись. Британию всегда поражала эта его особенность. — Господи! Ты в порядке, mon chéri? Что сделал с тобой этот ублюдок?! — Франция всполошился. Британия вздрогнул от ломкой злобы в его голосе, — Он точно умер? Я бы прикончил его собственными руками! — Успокойся, — осадил его Британия, — Все нормально. Но теперь у меня появился ребенок. — Ребенок? — брови Франции встали домиком, и он воззрел на Британию с каким-то болезненным ожиданием, — Будь у меня такой ребенок, я бы задушил его в колыбели! — Но это не твой ребенок, — фыркнул Британия насмешливо, — Слава Богу, что не твой. Этого я бы точно не вынес. — Еще бы он был мой! — возмутился Франция, а Британия вяло улыбнулся. Кажется, их отношения возвращались в привычную колею перепалок и словесных пикировок, — Это был бы истинный кошмар! — Хоть в чем-то мы согласны, — прагматично заметил Британия, наблюдая, как импульсивный Франция закипает еще больше. Сам Британия всегда был подчеркнуто холоден, а Франция — горяч. Наверное, поэтому у них всегда были такие странные отношения. — О, нет, мой милый Британи! Я не согласен с тобой чисто из принципа! Они могли спорить очень долго. До хрипа, и каждый умудрялся оставить какое-то особенное последнее слово, после чего острое послевкусие ссоры ощущалось еще ярче. Америка стал колонией Британии, и дела пошли в гору. Точнее, и раньше были неплохи, но с появлением колонии он стал одной из самых богатейших стран своего времени. Тогда-то он и просек фишку. — Тебя изнасиловали в Африке?! Издеваешься?! — Франция всегда был импульсивен, но это был, кажется, пик его терпения. Британия дежурно улыбался ему в лицо улыбкой истинного англицкого засранца, про себя злорадно хихикая. Теперь он сильнее Франции раза в четыре, не меньше. — А что тебя смущает? Я же просто слабый вынашивающий, — ехидно отбрил Британия все чужие обвинения (не беспочвенные, но от того не менее неприятные). — Еще посмотрим, кто кого, — прошипел ему в ответ Франция, дико сверкая глазами, и ушел, громко хлопнув дверью. Британия закатил глаза. Ну что этот француз сможет сделать? Смог. Британия стискивал кулаки от злости, пока Франция любовно поправлял жилеточку на своем маленьком сыне явно африканского происхождения. Ребенок был смуглокожий, хлопал широкими черными глазенками. Франция нашел где-то в Африке себе «самку». И сам факт этого Британию неимоверно бесил, пусть он и не находил для этого никаких рациональных причин. Не то чтобы он не хотел делиться колониями — мира, в конце концов, должно хватить на всех. Просто ему казалось… Что-то казалось. Уже совсем неважно, что. Они специально выбешивали друг друга неимоверно, заставляя скрипеть зубами от тогда уже вполне очевидной ревности с обеих сторон, но при этом сойтись не могли никак. Кто первый не выдержал — тому сделают больнее. Франция и так чуть не подставил Британии свое мягкое подбрюшье тогда, после первой его поездки в Америку, поэтому у Британии было неоспоримое преимущество. Он давил превосходством, соблазнял нарочно, почти даже не осознавая, слишком влип в их «взрослую» игру, слишком сам хотел (и это приходилось признавать) Францию. Носил обтягивающую одежу, проверяя чужие нервы на прочность, расстегивал верхнюю пуговицу рубашки, облизывал пухлые губы (о, он знал, как это действует на окружающих). Франция пожирал его глазами, сглатывал на каждое неосторожное движение бедер и хоть немного, но пошлую шутку. И сорвался. Они оба сорвались. Это было, когда они наперегонки доплыли до тогда еще никак не названной Канады. Британия помнил, как озверел, увидев корабль с французским флагом, пришвартованный к берегу раньше его собственного корабля. Француз обнаружился там же, на берегу. Когда Британия сошел с корабля, тот стоял неподалеку, будто даже знал, какое место они выберут, и улыбался широко и нагло. Британия вспыхнул не хуже спички. Он не помнил, с какой скоростью приближался к французской заднице, но оказался рядом с ним очень быстро. — Ты!.. — начал он, но его заткнули. Губами. Впились сильно, жаждуще, пролезли языком в рот, и Британия, сам от себя не ожидая, беспомощно застонал, подаваясь навстречу. Боже, как давно они оба этого хотели. Они долго трахались прямо на земле, до самой ночи, высасывая друг из друга все соки, когда совместный отдых после пятого раунда медленно переплавлялся в шестой. Так появился их единственные общий ребенок — Канада. После его рождения они крупно поссорились и не пересекались лет пятьдесят, но в итоге снова сходились. И снова ссорились. Британия знает, почему именно сейчас, в свою эту, наверняка последнюю, беременность вспомнил об их «отношениях». Потому что Франция больше не придет. Не будет ласково укладывать руку на тяжеленный от плода живот, не будет спрашивать тихо «как ты себя чувствуешь?», не будет даже смотреть тоскливо и укоризненно, как когда ребенок бывал не от него. Приближался последний месяц, а Британия все больше паниковал. Кто бы что ни говорил, а умирать ему не хотелось категорически. Он чувствовал себя все хуже и хуже, но даже пожаловаться было некому — Америка прекратил свои, и так нечастые, звонки, отчего Британии сделалось совсем уж плохо и невыносимо. И вот однажды, одним днем на середине девятого месяца, Британия не проснулся.

***

Франция не находил себе места от беспокойства. Оно снедало его примерно с того момента, как он узнал обо всей это Америко-Британской авантюре, пахнущей дерьмом так очевидно, что приходилось зажимать чувствительный нос. Интуиция вопила, буквально орала неприличными словами, что это дерьмо, и его нельзя игнорировать, но все же… Все же Франция бездействовал на протяжении целых восьми с половиной месяцев. Что это время для страны? Совершенно не срок! Франция уже готов был лезть на стену от своего бездействия, как вдруг ему позвонил Америка. — Да? — сонно брякнул в трубку он, но последующие слова его вмиг разбудили. — Ему плохо, роды начинаются раньше времени. В стране неспокойно. Может быть выкидыш. Делай, что хочешь, но все под твою ответственность, — отчеканил Америка. Франция угукнул, он начал натягивать штаны (а позвонил США в пять утра) еще на «ему плохо». Слова не нуждались в расшифровке, — И, Франция? — Что? — он уже напяливал ботинки, придерживая телефон плечом. — Будь осторожнее, — со стороны Америки такая забота о ком-то была равносильна признанию в любви, но Франции уже было все равно. Он выбежал за дверь своей квартиры, бегло попрощался с Америкой, сбросил трубку и помчал к Британии. На самолете он практически успел. Ворвался в чужой дом, благо, замки Британия не поменял. Стояла мертвая тишина. Франция быстро заскочил к Британии в спальню и ужаснулся — британец был бледным, немного осунувшимся, и процесс деторождения явно уже начался — кровищи было море. Да и запах стоял не очень — несколько часов назад явно отошли воды. Франция проверил пульс. Живой. Вроде-бы. Эти роды были тяжелыми. С Франции семь потов сошло, но Британия так во время процесса и не очухался. Да и после, честно говоря, тоже. Малыш получился похожим на Америку, но Франции было уже как-то все равно. Главное, что его милый Британи пока жив, все остальное неважно. Он сменил постельное белье, стаскал Британию в душ. Проверил ребенка — вроде здоровый. Уложил истощенно выглядевшего Британию на кровать, улегся с ним сам (понадеявшись, что после пробуждения британец будет все еще немного ослабшим и за это действие Францию не убьет), уверился, что подпитывает Британию энергией, и отрубился, упав в сон, как в склеп. Чтобы проснуться зажатым телами с двух сторон. — А щечки у тебя все такие же пухленькие, даже очаровательные ямочки все те же, — проворковал рядом знакомый и до жути раздражающий голос, — Что думаешь, Ингленд? — Что если ты, Скотти, не придержишь свой член в штанах… — Не сердись. К тому же, не один ты имеешь основания для ревности, не правда ли? «Блядь», — набатом пронеслось в голове Франции, — «Опять они».