Перед рассветом

Куини Ковальски медленно шла по затянутой туманом улице вечерней Праги. Здесь было неспокойно, хотя и безопаснее, чем в Москве. Там волшебников выслеживали неприметные люди в штатском, и любой поворот за угол мог привести к смерти от безжалостного выстрела. В СССР даже такой сильный легилимент как она не рисковал соваться без крайней нужды. Здесь же, куда пока не дотягивалось влияние Советов, Куини могла гулять без опаски. Но — недолго. Нужно вернуться до того, как Геллерт задастся вопросом, где же его любимая ученица. На пустынной улице ее одинокая фигура не привлекала особенного внимания. Некому было провожать ее подозрительными взглядами: люди боялись лишний раз выглядывать из окон. Здесь каждый день ждали беды — и боялись ее наступления. Слабая власть Чехословакии прогибалась под гнетом немецкой политики, и страна медленно шла к развалу. А точнее, зло подумалось Куини, к дележу. Страны покрупнее уже алчно облизывались на жирные куски территории. Германия и вовсе практически открыто хозяйничала в Судетской области. Появление официальных документов, подкрепляющих ее право, было лишь делом времени, причем весьма близкого. Об этом нужно будет доложить. О чем Куини никогда не собиралась докладывать — так это о том, что уже месяц как сменила фамилию. И тем более — что сегодня впервые встретилась с супругом после их свадьбы. Мимолетный взгляд сквозь толпу — и он даже не узнал ее в этот раз. Но почуял, как чуял неизменно, словно был таким же легилиментом. Высмотрел ее среди серой массы путешественников всех мастей, уставился взглядом, за которым стояло узнавание куда более глубинное, чем могла дать память. И не стал подходить — словно знал то, чего никак не мог помнить. Куини была уверена, что не помнил. Она всякий раз сама стирала ему память. И, забирая совместные — счастливые — воспоминания, бережно сохраняла, чтобы когда-нибудь вернуть. Ее предупреждали, что память — сложная материя, которая не терпит пустоты. Могло случиться, что дыра сама залатает себя ложными образами, и спустя годы правда не сумеет прижиться, а Якоб так никогда и не вспомнит ее, свою жену. Могло случиться и другое. Безумие. С каждым Obliviate Куини рисковала все сильнее. Скоро заклинания памяти станут для Якоба неоправданно опасными: выдерни слишком много блоков из спичечного замка памяти, и он рассыпется в хаосе. Скоро им нельзя будет встречаться вовсе — потому что встреч без заклинаний памяти они себе позволить не могли. Не имели права. Поэтому Куини старалась надышаться тем, что было у них до сих пор. Каждую встречу она переживала как откровение, после каждой — отправлялась в тихое место, чтобы закрепить собственное воспоминание неспешной прогулкой или долгим бесцельным сидением за столиком летней кофейни. Даже после свадьбы, прошедшей по волоску от катастрофы, Куини выкроила три блаженных минуты, чтобы побродить по закоулкам ночных Афин, и лишь потом отправилась на доклад к Геллерту. Ее заподозрили, но не сумели ничего доказать — как не сумели и найти Якоба, чтобы прижать ее шантажом. Персиваль Грейвз определенно знал толк в маскировке. С ним Якоб исчез бесследно. Куини пришлось пойти на крайние меры, чтобы снова выйти на его след и увидеть хотя бы мельком. Если бы не удалось — можно было бы испугаться, что он погиб. Куини, в отличие от многих, знала наверняка, что Персиваль Грейвз никогда не был тем бездушным чудовищем, каким его представляли люди, имевшие с ним дело по работе или знавшие его по слухам. Хватало в нем и честности, и благородства. Но также Куини не обманывалась насчет его чувств — и, отдавая Якоба на его попечение, прекрасно понимала, что Ньют для Грейвза все равно будет ценнее. Встань выбор между жизнью Ньюта и Якоба — Грейвз без колебаний выбрал бы Ньюта, как сама Куини — наоборот. Но в тот момент у нее не было выхода — остаться с Якобом означало верную смерть для обоих. Однако все обернулось успехом. Якоб отныне считался погибшим в норах рунеспуров. Размолвка Ньюта с Грейвзом, хоть и косвенно, но убедительно это подтверждала, а сама Куини, получив известия, сделала вид, что тайно горюет. Ей поверили. И хотя прочие аколиты презрительно задирали носы, Геллерт расщедрился на сочувствие — в своей манере. «Тебе повезло избавиться от своей единственной слабости», — сказал он отстраненно. — «Цени это. И сохрани воспоминания, чтобы не повторять прошлых ошибок». Куини в ответ лишь молча кивнула, словно не осмеливалась лгать. О, она сохранит воспоминания. И однажды — вернет их Якобу. …по пустынной улице Праги шла одинокая белокурая женщина. И безмятежно улыбалась густому туману.