Перед рассветом

Как гласила подцепленная где-то в странствиях поговорка, «нет худа без добра». С одной стороны, то, что Тесей ошибся с аппарацией, не позволило скрыть инцидент. С другой, не пришлось искать предлог для отсутствия не только у Боунсов, но и на следующий день — у Малфоев, куда Персиваля всю осень настоятельно зазывали, обязательно с его «очаровательным омегой». В октябре, выбирая между Малфоями и Лонгботтомами, традиционно дававшими балы в один день, Персиваль выбрал Малфоев за лучшие связи в Министерстве и активно наводил мосты с ними. Но тогда он еще не знал всей подоплеки отношений с Корвинусом. Ранение Тесея попало в газеты, их с Ньютом тоже упомянули. Пользуясь этим, Персиваль без малейшего сожаления написал лорду Малфою, как сожалеет, что обстоятельства вынуждают его пропустить, несомненно, одно из важнейших светских мероприятий года. Возможно, в следующем году удача будет более благосклонна. Малфой ответил сухо и строго официально, в отличие от Боунсов, заверявших в своем неизменном расположении и приславших комплименты в палату Тесея. Персиваль не очень расстроился: если они планировали смещать Фоули и не делать из Тесея политическую марионетку, с Малфоями им все равно было не по пути. Таким образом, у них с Ньютом нежданно-негаданно освободился целый день. Жизнь омрачало отсутствие Тесея и повод, по которому оно случилось. Впрочем, отсутствие долго не продлилось: хотя друзья-колдомедики поначалу заперли Тесея в палате, чтобы долечить толком, а не «как в прошлый раз», ближе к обеду Тесей так их допек, что его отпустили — под честное слово не напрягаться хотя бы пару дней. — Как же, — закончил пересказывать их наставления Тесей и скривился. — Я что, идиот — пропускать бал у Блэков? А сегодня еще и Малфои. Они втроем собрались в библиотеке и беседовали за чашечками ароматного чая. Тесей поначалу заикнулся про кофе, но Ньют таким тоном сказал: «Только чай, спасибо, Докси», — что возражать не рискнул никто из присутствующих. — Я отменил визит к Малфоям. И за тебя тоже. — Персиваль опередил Ньюта, уже готового отчитать Тесея за безрассудство, и лекция не состоялась. — Опрометчиво, знаю. Но я в любом случае планировал наступать им на пятки, обидой больше, обидой меньше. — Отлично. Теперь Корвинус ненавидит нас обоих, — хмыкнул Тесей, впрочем, без особого сожаления. — Но я все-таки появлюсь на балу. Слухи, что между нами нет согласия, пойдут нам на пользу, а Корвинус не преминет их распустить. — Ты прав, — подумав, согласился Персиваль. В его планы, пока не озвученные, эта идея отлично вписывалась. — Но только если достаточно хорошо себя чувствуешь. — И ненадолго! — поддержал его Ньют, чуть не поперхнувшись сухим имбирным печеньем. — А ты точно хочешь перейти дорогу Малфоям, Персиваль? — удивился он. — В перспективе — да. Но подробности не сегодня. — Ты имеешь в виду, что не хотел бы обсуждать планы на будущее, пока я не готов? — проницательно предположил Ньют, разглядывая его поверх чашки. — Поэтому не сегодня? — Именно, — открыто подтвердил Персиваль, по глотку цедя обжигающий чай. — Или все же сегодня? — Нет, — подумав, покачал головой Ньют. — Наверное, не сегодня. Но скоро. До визита к родителям — точно. То есть до тридцатого декабря. То, что Ньют ставил определенные и очень близкие сроки, внушало надежду на благополучный исход грядущего разговора. А пока между ними установилась уютная тишина. Тесей не стал развивать тему, когда ее закрыли Персиваль и Ньют; каждый думал о своем. В конце концов Ньют отговорился необходимостью успокоить Криденса после газет с новостями о нападении (хотя еще вчера послал ему записку с совой) и тактично аппарировал к нему в гости, оставив их с Тесеем наедине. — Утоли мое любопытство. — Персиваль отлевитировал пустую чашку на круглый низкий столик и откинулся в своем кресле. — Зачем было уходить на полигон? Неужели ты думал, что там я не смогу тебя найти? Или считал, что я не захочу этого делать и даже Ньюту не стану помогать? Тесей посмотрел на него с легким неодобрением. — Я как раз рассчитывал, что ты сможешь меня найти, но только если захочешь сам. И что без твоей помощи не найдет Ньют. — Тесей воровато оглянулся и позвал: — Докси, можно мне ко… — Нельзя, — воспроизведя тон Ньюта, отрезал Персиваль. Докси исчезла, едва успев возникнуть. Кофе не появился. — Это возмутительно, — пожаловался Тесей. — Всего-то пара переломов — не повод лишать человека удовольствия! — Пара? Шесть магически сломанных костей и ребро, насквозь проткнувшее легкое. — Голос сорвался. Персиваль кашлянул и виновато склонил голову. — Прости меня, Тесей. — За что? Ты сейчас пытаешься извиниться за то, что ранен сам, Перси. А смещение ребра — вообще результат аппарации. После Мунго Тесей выглядел как обычно — собранным, подтянутым, педантичным. Но в жестах появилась некоторая скованность. Больно ему уже не могло быть: целители в Мунго свое дело знали. И все же тело слишком хорошо запомнило травму, чтобы сразу вернуться к привычной манере движения. Когда Тесей встал из любимого кресла, чтобы пересесть к Персивалю на подлокотник, Персиваль подметил рваную сдержанность там, где всегда видел только уверенность. — Перси, — негромко, убедительно сказал Тесей, обнимая тяжелой рукой за плечи и привлекая к себе. — Мы переживем. — Я тебя люблю. Тесей вздрогнул, и, может, открытое признание было несвоевременным, может, не стоило вообще говорить этих слов, ведь речь между ними всегда шла о близости, сотрудничестве, подчинении и связи, но не о чувствах, однако Персиваль ни о чем не жалел. — Перси. — Тебе не нужно отвечать. Правда, — усмехнулся Персиваль и погладил обнимающую руку. — Не нужно. Я знаю, что ты не бросишь, мы в любом случае в отношениях, этого достаточно. И я признаюсь не из чувства вины или благодарности за понимание, это здесь совсем ни при чем. Просто подумал, что ты заслуживаешь знать. А еще Тесей заслуживал знать, что случилось с Персивалем. В подробностях. Возможно, тогда у него получится избежать повторения вчерашней катастрофы. Сам Персиваль, помня, не сумел предсказать, как подействует на него услышанная краем уха насмешка, если будет сказана всерьез. Сколько еще ловушек ждет своего часа в одном-единственном воспоминании? Сколько неприятных сюрпризов оно способно подкинуть? Сколько раз отравит удовольствие прежде, чем Персиваль перестанет держать его в голове во время близости с Тесеем? — Тесей, я хочу показать тебе то воспоминание. Если ты не возражаешь. Я пойму, если не захочешь смотреть. Это не самое приятное зрелище. — Перси, ты уверен? — Тесей всмотрелся в него, бережно обвел кончиками пальцев скулу и контур уха. — Это не обязательно, и рассказывать не обязательно, и объяснять. — Я думаю, если переживу его в твоем присутствии, мне станет легче, — признал Персиваль, отметив про себя, что его совсем не напрягает ни близость Тесея, ни то, что приходится смотреть на него снизу вверх. — Помимо того, показать проще, чем перечислять, на что я могу среагировать… неадекватно. Но это груз, Тесей, и если ты не уверен, если после этого станешь жалеть — не надо. Пожалуйста, подумай прежде, чем соглашаться. — Я не пожалею об этом решении, Перси. Призвать тебе Омут? — Не нужно. — Персиваль совсем не был уверен, что стоит извлекать это воспоминание снова. Не так много прошло времени с его возвращения. — Смотри так. И снял ментальные щиты. Присутствие Тесея сказалось сразу — он не скрывался, наоборот, спроецировал свой образ в память, словно в Омуте. Окинув долгим взглядом обстановку и оценив нечеткие, студенисто дрожащие контуры предметов, Тесей встал у дальней стены камеры безмолвным наблюдателем. Персивалю оказалось не сложно за ним повторить — как пройти по проторенной тропе в глубоком снегу. Он ожидал, что эмоции, как всегда, возобладают и не дадут абстрагироваться, настроился заново пережить все, будто на самом деле. Но благодаря Тесею впервые получилось стать очевидцем воспоминания, а не его участником. Тускло освещенную камеру наполнял спертый, отравленный нечистотами воздух, и ввалившиеся толпой аколиты демонстративно сморщили носы. — Это — знаменитый Персиваль Грейвз? — пренебрежительно спросил кто-то. Почти ослепленный сдерживающими проклятьями Персиваль запомнил лишь высокий, въедливый голос, резанувший привычные к тишине уши, и черную полумаску, скрывавшую верх лица, как и у всех других смутных силуэтов. — Жалкое зрелище. Возразить было нечего. Персиваль едва опознавал себя в тощем, скрюченном силуэте на изгвазданном полу. — Lumos. Фуууу! Да он весь зарос! Не повезло тебе, дружище! Ха-ха! В тот день Персиваль не видел смысла в том, чтобы реагировать. Когда все случилось, ни гордость, ни храбрость уже не имели значения, да и не смог бы Персиваль ответить, когда не получалось даже выстоять на ногах. Атрофировавшиеся мышцы не слушались, цепи тянули к полу неподъемными якорями, а сознание дошло до той стадии, когда пытки начали вносить хоть какое-то разнообразие в бесконечное существование. Если бы только Персиваль знал… — Иди в задницу! — огрызнулся безликий альфа под хохот приятелей, и Персиваль даже сквозь годы, даже зная, что смотрит лишь тень своего прошлого, вздрогнул от этого голоса. Тесей сделал полшага вперед, загородил собой. Он и в реальности был выше и шире в плечах, но не сильно, а здесь, где восприятие играло куда большую роль, Тесей закрыл Персивалю весь обзор. И высовываться из-за его спины Персиваль не спешил. Ему и звуков хватало. Очищающего заклинания — первого с момента пленения. Манящих чар, грубо содравших с него лохмотья. Разноголосого смеха. Издевательских уговоров «Тебе понравится!». Оказывается, это кричали из толпы. И не только это — каждый аколит считал своим долгом дать совет или подначить. «Ну? Он сейчас уснет под тобой!», «Это тебе не омега, ха-ха!», «Давай-давай, он уже зевает!». Персивалю не нужно было смотреть, чтобы знать — он в тот момент пытался ухватить ртом хоть один глоток ускользающего воздуха. И одновременно жалел, что никак не выходит задохнуться. Но это тогда достоинство не имело для него значения, и плевать было на пересуды аколитов. А сейчас с ним был Тесей. Ронять себя в его глазах больше, чем уже случилось, Персиваль не хотел и нашел в себе силы шагнуть навстречу кошмару, который преследовал его столько лет и так изменил его жизнь. Альфа, склонившийся над Персивалем-из-воспоминания, как раз сгреб его за безобразно отросшие волосы и дернул голову назад, едва не свернув шею и заставив прогнуть спину в ответ на движение своих бедер. Персиваль видел страдание на собственном лице. Он помнил, как ощущалось насильственное проникновение, и тень этой боли накрывала любые мысли о близости с Тесеем. Но еще он теперь видел, что о садистском наслаждении его мучителя не шло и речи. Под маской невозможно было определить точно, и черты лица расплывались — Персиваль так и не рассмотрел альфу толком. Однако кое-что врезалось в память: полудетская пухлость, еще не сошедшая с круглых щек. Она выдавала юный — слишком юный! — возраст. И губы альфа кривил нервно, и руки у него дрожали совсем не от удовольствия. Как вообще пришло в голову сравнивать это — и Тесея? Даже с поправкой на смещенное ментальное восприятие бросалась в глаза колоссальная разница между Тесеем, холодно и гневно глядевшим на происходящее, и нервозными подергиваниями аколита. Как мог Персиваль бояться, что его собственный альфа поступит с ним, словно этот грубый, неопытный мальчишка? А стоило лишь посмотреть со стороны… И за это тоже нужно было сказать спасибо Тесею. В одиночестве у Персиваля еще ни разу не получилось беспристрастно оценить произошедшее. За сравнение, за унизительный — унижающий! — страх Персиваль задолжал Тесею извинения. Действо оборвалось с потерей сознания — в какой-то момент истощенное тело не вынесло нагрузки, а может, это разум наконец сумел найти выход из ада и милосердно отключился. Сказать точно Персиваль и сейчас бы не смог, а в тот день и подавно. На этом все закончилось. Пришла пора возвращаться. Но прежде, чем он позвал Тесея обратно, непрошеным продолжением возникла сцена в амфитеатре, слишком тесно связанная с произошедшим, чтобы не думать о ней. Обзор заволокла серая дымка наведенной слепоты. Вокруг четких фигур Персиваля с Тесеем остались лишь смутные очертания круглого зала и наполнявших его людей да звуки, в основном — голоса. Среди них выделялся один. — Друзья! — В Нурменгарде, для своих, Гриндельвальд любил произносить речи, расхаживая в толпе. Это создавало у аколитов чувство причастности, близости к лидеру. Вот и сейчас его голос звучал откуда-то с задних рядов забитого до отказа амфитеатра. — До моего сведения дошел весьма прискорбный, унизительный факт. К нашему пленнику применили насилие. Толпа, собравшаяся на представление, замолкла. Десятки взглядов сверлили пустой пятачок в центре — там, под слепящим до слез прожектором всеобщего интереса, отчаянно балансировал на грани безумия прикованный к полу Персиваль. Весь мир, все знакомые и сотни незнакомых волшебников после этой сцены узнали, что сотворили с Персивалем в плену. Раньше сам акт затмевал свои же последствия, а теперь, в настоящем, едва успев испытать облегчение, едва успев подумать, что с произошедшим еще можно смириться, Персиваль вдруг с безжалостной ясностью осознал — не поможет. Это не тайна, и это… — Перси, — впервые за все время подал голос Тесей, и у него как-то получилось заглушить Гриндельвальда, не повышая ровного тона. — Если хочешь — убьешь его сам. — А как же великий план? — горько улыбнулся Персиваль. — Что-нибудь придумаем. Гриндельвальд твой. На фоне издевательски звучала вдохновенная, пробирающая речь о гуманности, о принципах обращения с военнопленными, о достоинстве истинного волшебника. Гриндельвальд обходил зал по кругу. Иногда он останавливался — наверное, заглядывал в лица, отечески пеняя своим аколитам, словно обращался лично к каждому. Провинившиеся, должно быть, опускали взгляды, а невиновные с восторгом ловили каждое слово. Как будто шла лекция, и Персиваль был в ней любопытным образцом, с чьей помощью умудренный опытом профессор пытался вложить знания в пустые головы своих непутевых студентов. Но Персиваль уже не слушал Гриндельвальда, как потом не слушал ни сбивчивые извинения аколитов, ни, после отказа их принимать, собственные крики — молчать под пыточными заклинаниями столь опытного мастера не смог бы и немой. Неважно, все это было неважно. Ему в глаза открыто и твердо смотрел Тесей — его альфа, один из немногих людей во всем мире, чье мнение действительно имело значение, и плевать на всех остальных. Смотрел спокойно, и из взгляда не исчезли ни жар, ни желание. А добавилось — лишь восхищение, которое Тесей и не думал скрывать. Персиваль оборвал воспоминание. Моргнул, заново привыкая к тому, что сидит в кресле в уютно освещенной библиотеке, а не стоит у стены. Рядом покачнулся и чуть не съехал с подлокотника на пол резко выброшенный в реальность и не сразу поймавший равновесие Тесей. Он все еще обнимал Персиваля за плечи и инстинктивно схватился за него. А Персиваль — развернулся, обнял Тесея за пояс и уткнулся лицом в грудь, закрытую плотным хлопком домашней рубашки. Вдохнул родной запах гранита и северного шторма, посидел, ожидая, когда пульс вернется к нормальному ритму. Под щекой размеренно, ровно билось чужое сердце, а глубокие вдохи, которые делал Тесей, невольно настраивали на расслабление. По плечам терпеливо, нежно, ободряюще скользили ладони Тесея, и от каждого нового касания у Персиваля екало внутри. Запах Тесея в последнее время прочно ассоциировался у Персиваля с безопасностью и удовольствием. Безопасность — была, вот она, дома, в руках альфы, которому доверял. Удовольствия не хватало. Отстранившись на пару дюймов, Персиваль решительно потянул рубашку Тесея из-за пояса брюк и принялся расстегивать пуговицы, начиная с нижней. — Что ты делаешь? — недоуменно сдвинул брови Тесей. — Что хочу. — Персиваль с темным, захватывающим восторгом обнаружил, что можно предвкушать близость не только с Ньютом. Раньше с Тесеем все просто случалось, но прямо сейчас Персиваль желал этого. Жаждал. И не только. Это было ему нужно — как воздух, как воля к жизни необходимо. — Перси, уверен? — Встречный вопрос. — Недовольно оторвавшись от своего занятия, Персиваль запрокинул голову. Тесей улыбался, светло и нехарактерно уязвимо. Пожалуй, таким Персиваль его еще не видел. — Делай что хочешь, Перси. — Сразу бы так, — проворчал Персиваль и с замиранием сердца развел расстегнутые полы рубашки. Он не знал, почему было страшно смотреть: не настолько серьезно он ранил Тесея, чтобы оставить шрамы. И все же… Но нет. Никаких следов. Теплая, гладкая кожа пахла восхитительно, и обволакивающий аромат феромонов начал наливаться тяжестью, густеть от возбуждения. Персиваль припал губами к солнечному сплетению, пощекотал языком, двинулся выше. Неровность длинного старого шрама захватила его внимание. Ведомый ею, Персиваль поднялся до соска, несмело лизнул, нежно прихватил губами, отслеживая, как твердеет плоть. Тесей неприкрыто, одобрительно застонал. — Не только у Ньюта чувствительные соски, да? Я мог бы догадаться, — поддразнил Персиваль и, окончательно осмелев, на пробу сжал на твердом бугорке зубы. До того Тесей не прекращал поощрительно гладить Персиваля, где дотягивался, но тут резко втянул воздух сквозь зубы и осторожно взял Персиваля за волосы, чтобы отстранить. — Перси. — В серых глазах сталкивались, наползали друг на друга грозовые тучи возбуждения. — Это дорога в постель, где я буду лежать под тобой. Ты хочешь этого сейчас? Персиваль бы хотел. Однако Тесей был прав в вопросе — Персиваль хотел этого не сейчас. Возможно, не в ближайшем будущем. Но то, что Тесей после всего увиденного и пережитого в воспоминаниях готов был без малейших колебаний подставиться? Это — окрыляло. — Не знал, что ты настолько чувствителен. — Некоторые вещи настраивают на определенный лад. Приласкать соски — один из способов превратить меня в желе. — Тесей озорно ухмыльнулся. — Я не против, но только если ты доведешь дело до конца. — Не сегодня. Спасибо, что предупредил. — Персиваль напоследок лизнул припухший сосок и повторил свой путь вниз, вдоль того же шрама, чью историю пока так и не выяснил. Прямо сейчас были вещи поинтереснее. Например — вставший член Тесея под натянутыми брюками. Поняв, к чему все идет, Тесей сдвинулся. Он остался на широком подлокотнике, только пересел поудобнее, развернувшись так, что Персивалю теперь не приходилось изворачиваться и почти не нужно было наклоняться. Пуговицы на ширинке поддались с трудом, потом Тесей приподнял бедра, позволив приспустить брюки и белье, и Персиваль наконец получил возможность в деталях рассмотреть его член. И распробовать. На блестящей крупной головке выступила прозрачная капля, которую Персиваль немедленно слизнул. И еще раз, и еще, сжимая пальцы под головкой, а потом повел пальцами, губами и языком вдоль всей — немаленькой — длины, пока не уткнулся носом в жесткие темно-рыжие волосы, и снова вверх, вдоль вены, каждую секунду наслаждаясь влажным, твердым бархатом чувствительной кожи, тяжелым дыханием Тесея, его тихими «Да, вот так», тем, как он придерживал Персиваля за голову, но не ограничивал свободы, как расслабился для него, как искренне и неприкрыто получал удовольствие от каждой ласки. Персиваль вылизывал его долго, с упоением, надеясь добиться просьб или приказов. Только Тесей полностью отдал ему инициативу. Доверился, позволил вести. И казалось, что от захлестывавших его нежности и любви Персиваль получал удовольствия больше, чем Тесей от его губ на члене. Улыбнувшись, Персиваль напоследок лизнул гладкую головку — и не с первой попытки, но насадился ртом на всю длину. Сложно было: у Тесея, как у всех альф, был очень внушительный, широкий и длинный член, и секунды тянулись неоправданно долго, пока губы Персиваля не коснулись утолщения в основании — там, где при вязке образуется узел. Больше — вобрать до самого конца, чтобы губами охватывать чувствительное основание — было очень сложно. И без того головка Тесея упиралась Персивалю в горло, а сам Тесей гладил по щекам и шептал: — Перси, ты невероятный, не напрягайся слишком, Перси… Можно было оставить как есть, просто сосать и вылизывать, как Ньюта, но Персиваль хотел большего — сам. Он вдохнул несколько раз, чтобы настроиться, и расслабил горло. Под потрясенный стон Тесея головка прошла глубже, раздвинула стенки, а губы плотно обхватили основание члена. Пришлось пару раз судорожно сглотнуть прежде, чем Персиваль приноровился к ощущению, к мускусной тяжести на языке, к каменно застывшему в его руках Тесею. Но оно того стоило. Потом горло будет саднить, и напомнят о себе поврежденные уголки растянутых вокруг основания губ, однако Персиваль совсем не был уверен, что захочет это лечить — как не стал лечить следы от укусов Тесея на своих бедрах. Его метки не вызывали дискомфорта. Наоборот. И хотелось постоянную. Персиваль представил, как Тесей будет ее ставить, и в несколько ритмичных глотательных движений довел его до оргазма. Отвык, оказывается, и едва не подавился спермой, но быстро подстроился, сглотнул все, облизнул терпко-соленые капли с подбородка и губ. — Это было невероятно. Ты — невероятный, Перси, — хрипло похвалил Тесей, улыбаясь так, что дрожь пробирала. — Я хотел сказать то же самое тебе, — вернул Персиваль и уронил голову на его бедро. В процессе и не заметил, однако сейчас очевидно стало: болеть завтра будут не только горло и губы, но и затекшая шея, и плечи, и вообще — не помешал бы расслабляющий массаж. Попозже, когда Персиваля отпустит эйфория от того, что все получилось как надо, что страх отступил, что Тесей — это Тесей. Альфа Персиваля. Полноправный. Персиваль поднял на него взгляд, зная, что без ментальных щитов эти мысли для Тесея будут буквально написаны у него на лице. — Ты выглядишь так, что тебя хочется немедленно взять в постель. — Тесей осторожно потянул Персиваля за волосы, и он выпрямился для поцелуя. — Не прямо сейчас, хорошо? Я… думаю, с меня пока хватит. Персиваль не врал. Случившееся было ему нужно — почувствовать себя все еще желанным, убедиться, что готов проявлять инициативу, доказать себе, что больше не побежит от близости. Но оргазма Тесея Персивалю вполне хватило для психологического удовлетворения, и большего пока не требовалось. А физическое удовольствие он еще получит — и, можно надеяться, в куда более подходящем настроении. — Тесей. Спасибо. За все. — Ньюта ты тоже так часто благодаришь? — тихо засмеялся Тесей ему в губы. — Каждый раз, когда есть повод, — пожал плечами Персиваль и фыркнул: — То есть очень часто. — Он встал, чтобы освободить место. — Не возражаешь, если я сяду к тебе на колени? Тесей небрежным взмахом привел себя в порядок, съехал с подлокотника в кресло и протянул руки в приглашении. На этот раз Персиваль сел к нему уверенно, почти привычно, безжалостно подавив все ростки страха. И ничего не случилось. Не захлестнуло воспоминаниями, не схлопнулись вокруг склизкие стены Нурменгарда — было только тепло, и уют, и родной альфа рядом. Персиваль выдохнул, расслабился, отпустил себя наконец — и долго сидел, глядя вникуда и думая ни о чем, лишь наслаждаясь близостью Тесея. Просто потому, что хотелось — и было можно. Только одно уточнил: — Я очень ценю, что ты готов уступить Гриндельвальда. Но я предпочту, чтобы его смерть принесла нам пользу. Если для нас будет лучше, чтобы его убил ты, я выберу этот вариант. Без колебаний, Тесей. — Как скажешь, Перси, — серьезно согласился Тесей. — Это твое решение. Ни окон, ни часов в библиотеке не было: при необходимости Персиваль вешал заклинание-будильник, а свет шел от парящих над полом магических шариков. Они были разных размеров и светились всеми оттенками осени: от тревожного багрянца в секции с темномагическими книгами до трепетного золота в той части, куда Ньют неустанно добавлял все новые тома о животных. Над креслами у камина, где сидели сейчас Персиваль с Тесеем, неторопливо кружили большие, с виду хрупкие шары, похожие на маленькие солнца. Сразу Персиваль не обратил внимания — не до того было, — но с уходом Ньюта их свечение постепенно потухло, погрузив окружающий мир в обволакивающий полумрак. И с его же приходом они разгорелись вновь, заставив прищуриться с непривычки. — Вы чудесно выглядите, — тепло сказал Ньют, показавшись из-за стеллажа. В пушистых меховых тапочках и слишком длинной для него рубашке Тесея он представлял собой воплощение домашнего уюта. — Я бы сказал «присоединяйся», но для этого нужно кресло побольше. Перси, расширишь? Я при тебе больше не рискну трансфигурировать без крайней нужды. — Пытаясь выставить меня занудой, ты выглядишь им сам, — с достоинством ответил Персиваль и немного расширил кресло — ровно так, чтобы Ньют поместился, а уют не исчез. — Ньют? Он уже втискивался сбоку от Тесея и тянул руки к Персивалю, словно хотел переманить к себе на колени. Персиваль не поддался, но сдвинулся так, чтобы хорошо видеть обоих братьев, и положил ноги на колени Ньюта, немедленно принявшегося разминать ему ступни. — Все хорошо? — на всякий случай уточнил Ньют, и Персиваль улыбнулся ободряюще. — Непривычно. Но хорошо, — подбодрил он. — Ты успокоил Криденса насчет вчерашнего? Отлично. Кстати, Ньют, может, хоть ты расскажешь, а то от Тесея я отчаялся добиться ответа. Как вы сошлись? — Правда? — Ньют удивленно посмотрел на Тесея. Между братьями проскочила искра какого-то особого, глубинного взаимопонимания. Они это делали без всякой легилименции, и Персиваль завидовал. Немного. — Ах, раз так, — понимающе кивнул Ньют. — Я же не отказываюсь отвечать! — засмеялся он, увидев реакцию Персиваля. — Это правда лучше рассказывать в постели. Но если хочешь, можно и сейчас. — Да, я хочу сейчас. — Персиваля уже давно сгрызло любопытство. — Рассказывайте. — Наверное, я начну, — Тесей задумчиво погладил Ньюта по бедру, да так и оставил там ладонь. — А раз уж мы не в постели и в ближайшее время туда не собираемся, то начну издалека. Я не самый старший из наших братьев и сестер, а старший выживший. Всю жизнь, сколько я себя помню, родители пытались завести как можно больше детей. Они троюродные кузены друг другу, но это не все. Со стороны матери наш дед приходился нашей бабушке дядей. Дед и дед по отцу — кузены от близнецов. По степени родства они фактически сводные братья. Уже позже, когда я вырос и осознал ситуацию, я пришел к матери за объяснениями. Она так и не ответила, почему нужно было брать консортом именно отца. Неужели не нашлось бы других чистокровных омег? И почему было не взять второго омегу сразу, пока еще не было поздно? — Я думаю, — тихо вставил Ньют, — что она была влюблена. — Ты ее идеализируешь, — довольно жестко отрезал Тесей, и Ньют замолк, не возражая. Было видно, что спор давний, все аргументы тысячу раз сказаны, а стороны остались при своих мнениях и просто не ввязываются в бесполезную дискуссию. — Мое мнение — у матери были какие-то расчеты, которые не оправдались. Она никогда не умела вовремя признать ошибку. Итогом стало то, что после почти двух десятков беременностей она потеряла способность иметь детей. Ньют был предпоследним. Я — третьим. Двое наших старших сестер-альф родились с отклонениями. Наш колдомедик считал, что не очень серьезными. Они могли бы выжить. Но ни одна из них не прожила дольше пяти дней. Официальная причина смерти — порок сердца. — Мать или отец? — коротко спросил Персиваль. — Думаю, что мать. Но и отца нельзя сбрасывать со счетов. Если ты не заметил на балу, разлада между ними нет, и они пытались завести детей до последнего. Значит, сходились во мнении до мелочей. Но точно я не знаю. Я никогда не брался за детальное расследование. Тесей помолчал. Ньют тоже выглядел печальным, однако Тесею рассказ будто причинял физическую боль. — Я и здесь не согласен, — тихо вставил Ньют. — Может, я идеализирую мать… но ты ее демонизируешь, Тесей. Тесей равнодушно пожал плечами и продолжил: — Следующие после меня несколько беременностей я, конечно, не помню. Знаю только, что они были. А первое мое сознательное воспоминание — мать говорит, что у меня будет братик. Знаешь, как четырехлетний ребенок ждет братика? Я полгода был на седьмом небе и не понимал, почему родители все мрачнели. А потом мне сказали, что братика все-таки не будет. Я был раздавлен, а родители даже траура не носили. Через несколько месяцев все повторилось. И так — следующие шесть лет. В какой-то момент беременности стали такими короткими, что мне перестали о них сообщать. Я уже сам научился видеть признаки. И научился не ждать. — Тесей болезненно улыбнулся. — Представь мои чувства, когда в мои десять лет мне сказали про Ньюта. Персиваль хорошо представлял, хоть и был в своей семье единственным ребенком. — Когда я впервые взял тебя на руки, я уже знал, что никого в моей жизни важнее не будет. — Тесей повернулся к Ньюту и сказал это с таким обожанием, что сердце щемило. — Персиваль, правда, подобрался близко, но он у нас тот еще кадр, сам знаешь. Разрядить обстановку ирония не помогла — Персиваль все равно был до глубины души тронут и молча сжал его плечо, надеясь через физический контакт передать всю гамму обуревавших его чувств. Тесей послал ему благодарный взгляд и продолжил: — Я был вне себя от счастья, а родители — нет. Они ждали альфу, запасного наследника. Из-за одного не слишком удачного брака мы с матерью — единственные альфы-Скамандеры. После меня в очереди на наследство стоит ветвь рода с другой фамилией. Ты, конечно, слышал про Сеймуров? Это старшая из наших побочных ветвей, и довольно сильная. Младший альфа-брат матери, наш дядя Арей, стал консортом магглорожденного альфы. У них двое детей-альф и один омега. Мы этого не афишируем, но с моей смертью основная линия прервется. После смерти матери наш род будет официально считаться угасшим, все имущество и родовая магия перейдут к Сеймурам, и они начнут новый род. По-моему, единственным, что радовало мать в появлении Ньюта, была надежда на других детей. Ньют родился болезненным, но без отклонений и уродств. К тому моменту просто доносить беременность было для нее большой удачей. Появление Ньюта их воодушевило, и они почти сразу попытались еще раз. Только беременность с самого начала пошла не так, и до конца ее доводили с огромным трудом. Если без подробностей, — Тесей слегка побледнел, видимо, вспоминая, как читал мысли семейного колдомедика, — то родился жуткий урод. Но — альфа. Он не пережил ночи, мать стала бесплодной, а вину за все возложила на Ньюта. Она считает, что должно было получиться наоборот. Омега ей не нужен. — Ты серьезно собирался рассказывать это перед близостью? — поддел Персиваль, чтобы немного встряхнуть Тесея. — Перед близостью был бы сокращенный вариант, — усмехнулся Тесей и сжал пальцы на локте Персиваля. — Я же предупреждал, что зайду издалека. Но теперь, надеюсь, понимаешь, насколько сильны мои чувства к Ньюту. Нас, кстати, воспитывали порознь, и мне пытались вдолбить, что я не должен к нему привязываться — это омега, он вырастет и уйдет к альфе, и не всякий альфа отпустит его из дома даже к родственникам. Родители пытались объяснить, что это нормально, но все, что я вынес из их наставлений: альф, которые так обращаются с омегами, быть не должно. Ограничивать свободу человека недопустимо, если он не преступник. — Да. — Ньют мечтательно улыбнулся. — В детстве, если мне пытались что-то запретить, Тесей всегда был на моей стороне. — В рамках разумного, конечно, — уточнил Тесей и признался: — Гадкого мехового вредителя, если ты понимаешь, о ком я, имел неосторожность притащить ему я, о чем буду жалеть до конца своих дней. А вот, к примеру, нунду Ньют завел уже после окончания Хогвартса, и я тут ни при чем. — Он жил у меня всего полгода! — Да. И неделю у меня — как низл на передержке, — поддакнул Тесей, а Персиваль фыркнул, представив вытянувшееся лицо Тесея, которого попросили присмотреть за этаким «котиком». — Ты единственный, кто мог бы с ним справиться, если бы что-то пошло не так. Я думал о безопасности! — Ньют взъерошился, словно разозленный дириколь. Был бы птицей — увеличился бы в размере раза в два. — Да разве я отрицаю, Ньют? Я привык. И Лита не дулась на тебя целый месяц за то, что ты не ей доверил присмотр. Как всегда при упоминании Литы, Ньют поник, вздохнул и посерьезнел. — Лита… моя очередь рассказывать, наверное. Мы, Персиваль, очень дружили с ней. Когда она призналась, что влюблена в Тесея, я подсказал ей, как добиться его внимания. Не делай удивленных глаз, Тесей. Я знаю, что ты знаешь. Я был рад, Персиваль, правда. Два человека, которых я любил больше всего, сошлись. Только мне было одиноко. Я понимаю, что сам отстранился, я это выбрал, потому что не хотел мешать. Но мне было очень тоскливо. Я с детства обожал Тесея. И с детства же знал, что принадлежу ему. Я звал его в свою первую течку, знаешь? Со мной в те дни сидел отец. И он, по-моему, совсем не удивился. Даже не сказал мне ничего потом, хотя он не мог не знать, что в течке брата звать не будешь. Только альфу. — Да, мне доводилось такое слышать. — Шестеренки в мозгу провернулись, картина изменилась, и Персиваль, оставив на потом одну очень неприятную мысль, с неподдельным любопытством уточнил: — Как тебе удалось одурачить ганских авроров после Ашшшшсешшшша? Ты ведь должен был звать Тесея тогда? Или это с возрастом можно контролировать? — Не совсем. Это очень сложно. — Ньюта передернуло от воспоминаний о пустой течке. Для омег, по слухам, приятного в таком не было, а насколько — оставалось лишь гадать. — К счастью, мне уже тогда хотелось звать и Тесея, и тебя. Поэтому получилось сдержаться. Я звал только тебя, и колдомедики ничего не заподозрили. Если вызовете мне течку сейчас, буду звать обоих. Вызвать течку. Природа сама поставила омег в зависимое положение. Не считая опасных для жизни ситуаций, без феромонов альфа-партнера и без стимуляции феромонных гландов у омеги запускалась только самая первая течка, завершающая половое созревание. Вне течки фертильность омег очень сильно снижалась, у многих — до абсолютного нуля. Вот и выходило, что желавшие семью омеги вынуждены были выбирать только среди альф, тогда как у альф выбор был шире — омеги или другие альфы. Особняком стояли лишь бесплодные беты, очень редко способные к воспроизводству. Традиционно бет брали в триумвираты в первую очередь для помощи омеге, особенно когда рождались дети. А контролировали все альфы. В том числе — своих омег и то, когда у них будет течка. Ньют так спокойно сказал «вызовете мне». Ни следа давления, страха, ненависти — только безмятежность и доверие. Тесей чуть сдвинулся и закинул руку на спинку кресла, чтобы приобнять Ньюта. Движение нарушило хрупкий баланс их равновесия, и Персиваль, поерзав, в конце концов пересел в кресло напротив. Стало удобнее, а благодаря теплой улыбке Ньюта и выразительному, всепонимающему взгляду Тесея уют тоже никуда не делся. — На чем я остановился? Ах да, первая течка. К тому моменту, как она случилась, я уже смирился с тем, что не вижу никого, кроме Тесея. Она просто подтвердила то, что я о себе знал. Я долгие годы держал дистанцию, ни на что не надеялся и не собирался действовать. Я не хотел портить отношения неуместными признаниями. Пока… пока не погибла Лита. Какое-то время висела густая тишина, в которой каждый думал о своем. Персиваль вспоминал услышанное когда-то, вырванное из сердца признание, что Ньют обрадовался смерти Литы. Осуждать его Персиваль не мог — не тогда, когда разделял его чувства. Если бы Лита выжила, возможно, Тесей был бы счастливо женат, а Ньют одинок, и они сошлись бы с Персивалем. А может, Тесей, Ньют и Лита сошлись бы в триумвират, где Персивалю не было бы места. И еще тысячи путей, по которым могла пойти история, но Персиваль сомневался, что хоть на одном из них был бы так же счастлив, чувствовал ту же целостность, что сейчас. — Ты этого не видел, Персиваль. Смерть Литы очень ударила по Тесею. Он мог днями не показываться дома. Я до сих пор уверен, что первые месяцы он спал не дольше пары часов подряд, пока я не придумал, как вмешаться. — Не преувеличивай, — недовольно отозвался Тесей. — Нормально я спал. — Ты вообще в курсе, что у тебя даже иллюзии не держались? Или ты считаешь, что никто не замечал синяков у тебя под глазами? — мигом взъерошился Ньют. Очевидно, тема все еще глубоко его задевала. — Спроси кого угодно, хоть Аддамс! Между прочим, она приходила ко мне. Спрашивала, чем может помочь. Мы полночи только о тебе с ней и говорили. Тесей задрал брови, но от дальнейших комментариев воздержался, и Ньют, постепенно остывая, продолжил: — Кстати, именно Аддамс натолкнула меня на идею. Тесея надо было отвлечь каким-то проектом вне работы, и я попросил его научить меня окклюменции. Правда, Тесей долго не верил, что я ни во что не впутался, и постоянно пытался выведать, в чем подвох. — Представь мое состояние, когда Ньют пришел ко мне с такой просьбой! — перебил его Тесей, закатив глаза. — О чем я мог подумать первым делом? Зная тебя? — Он взъерошил Ньюту волосы, и тот с мимолетной улыбкой на секунду потянулся к Тесею. Персиваль соглашался, что просьба научить окклюменции в устах Ньюта звучала зловеще и обещала массу неприятностей, но не мог не отметить: — Я понимаю твои чувства, но Ньют достаточно компетентен, чтобы за него можно было не слишком волноваться. Он не раз это доказывал. — Спасибо, Персиваль, — с чувством сказал Ньют и лукаво прищурился. — Впрочем, тебя я бы соблазнял иначе. — Как? — хором заинтересовались они с Тесеем, и Ньют расплылся в широкой улыбке. — Если бы до этого дошло, я бы выяснил, когда у тебя свободный вечер, и аппарировал в гости в качестве сюрприза. — Ньют насладился двумя озадаченными взглядами и безмятежно уточнил: — Без одежды. — Это был бы очень приятный сюрприз. — Персиваль представил и облизнулся. — Я и сейчас не возражал бы против такого. Ньют невозмутимо встал и принялся расстегивать рубашку. С пересохшим горлом Персиваль следил, как ловкие пальцы одну за одной вытаскивали пуговицы из петель, как ворохом ткани рубашка упала на пол, как Ньют взялся за брюки, как они скоро последовали за рубашкой, а обнаженный Ньют переступил их, уселся обратно, под бок к Тесею, и словно ни в чем не бывало продолжил рассказывать, игнорируя горящие взгляды Тесея и Персиваля: — Я не хотел ни с того ни с сего вываливать свои чувства на Тесея. А еще я сомневался, что он ответит взаимностью, поэтому решил зайти издалека. Я ведь уже тогда неплохо знал основы окклюменции и собирался показывать Тесею только то, что сам захочу. «Случайно», конечно же. — Ньют голосом выделил «случайно», и Тесей одобрительно хмыкнул. — Чтобы в крайнем случае мы всегда могли сделать вид, будто ничего не было. Я планировал подвести Тесея к мысли, что мы можем быть ближе, чем братья, постепенно. Издалека. Знаешь, как мне было страшно? Я ведь вообще решился только от отчаяния. Я терял его, Персиваль. Молчи, Тесей! Ты не видел себя со стороны! Ты бы знал, как меня трясло перед каждым вашим рейдом — что, если бы ты не вернулся? Не закатывай глаза! Если бы не Аддамс, ты десять раз был бы мертв! — Ньют гневно раздул ноздри и бросил на Тесея такой испепеляющий взгляд, какого не постыдился бы иной василиск. — Я, знаешь ли, начал действовать только потому, что все шло хуже некуда! Да для тебя любой ваш рейд мог стать последним! — Ньют перевел дух, несколько раз моргнул и чуть ровнее продолжил, снова обращаясь к Персивалю: — Я начал с невинных мыслей. Мое восхищение, моя любовь, общие воспоминания. Обучение продвигалось, я стал подбрасывать более откровенные образы. Я в ванной, я в постели, начало моей первой течки… А Тесей не реагировал, представляешь? Я не знал, что думать! Он вообще вел себя так, словно ничего не происходило, даже когда я показал ему фантазию о нас вдвоем! Какое-то время я был на грани паники. Все ждал, что Тесей решит прекратить и занятия, и отношения. А этого не случалось. И он меня не отталкивал. Но и не отвечал. Я тогда решил, что это и есть мой ответ, и между нами ничего не будет. Я собрал вещи и решил поехать в Китай года на два. Это казалось мне оптимальным сроком, чтобы прийти в себя. На какое-то время Ньют замолчал, но Тесей не подхватил рассказ, и Ньют не без возмущения продолжил: — Кто же знал, что Тесей на одном из занятий полностью меня прочитал! Он все знал, представляешь? И не признавался! Когда я пришел сказать, что уезжаю, он просто-напросто заявил, что не позволит мне ехать! — Не совсем, — наконец вмешался Тесей. — Я сказал, что не отпущу тебя, пока не буду уверен в твоей способности эффективно защищаться. Нет ничего хуже половинчатых знаний: уверенность в себе уже есть, а настоящего навыка не хватает. — Я не спорю, — недовольно согласился Ньют, пихнув Тесея локтем. — Но тогда этот аргумент показался мне издевательским. Мы впервые крупно поссорились, я даже чуть не уехал назло Тесею. Меня остановила одна фраза. Тесей под конец ссоры сказал мне: «Никто не доверит тебе своих тайн, пока ты не способен их сохранить». — Надо же, ты помнишь дословно? — Конечно, — тепло улыбнулся Ньют. — Я именно тогда заподозрил, что все не так просто, как мне казалось. — Еще бы, — хмыкнул Тесей, нежно погладив его по колену. В теплых отблесках магических шаров братья казались еще больше похожими друг на друга, чем при свете дня, и Персиваль осознал, что совершенно зря волновался: несмотря на все последние события, несмотря на то, что совсем недавно погружался в тяжкие воспоминания, желание никуда не пропало. Желание обладать — и принадлежать. Не то отчаянное, которое толкало сделать что угодно, лишь бы почувствовать себя полноценным, а истинное, глубокое, уходящее корнями не только в инстинкты, но и в чувства. — Поставь себя на мое место, Перси, — размеренно продолжал Тесей, чуть приподняв бровь. — У тебя сбывается давняя мечта, которую считал неосуществимой. Ты доподлинно узнаешь, что Ньют не просто любит, он влюблен… а сделать ничего нельзя. Он же был как открытая книга! Удивляюсь, что никто ничего не заподозрил еще до того, как мы сошлись. Может, сказалось то, что Ньют и сам старался поменьше думать о нас. А может, кто-то заподозрил или даже выяснил наверняка. Тот же Дамблдор вполне мог; возможно, и не он один. Мало ли вокруг легилиментов, в том числе скрытых? Но мечты — не связь, из них неважный компромат. Да и Ньют — извини, конечно, — не слишком интересный объект для шантажа. А вот если бы я сразу ответил ему взаимностью, сохранить отношения в тайне точно не получилось бы. Вот это уже — компромат, за который тот же Корвинус выложил бы любые деньги. Все возможные риски и последствия ты знаешь сам. Ради безопасности Ньюту сначала нужно было подтянуть окклюменцию. Я вынужден был ждать. А Ньют учился медленно, зато все больше смелел. Представляешь, как неопытный омега видит возможную близость? И как хочется показать ему, что бывает на самом деле? Особенно если этого омегу любишь до беспамятства? Я каждое занятие боялся сорваться… и вдруг Ньют заявляет, что собрался в Китай. Честно говоря, я вспылил. И сказал больше, чем стоило бы. Я ведь не собирался никак намекать до тех пор, пока не был уверен, что Ньюта не прочтет даже мастер-легилимент. Я изрядно поволновался в те дни. И вдруг оказалось, что на предыдущих занятиях Ньют бессовестно сачковал, — Тесей жестко взъерошил Ньюту волосы, под негодующий возглас слегка пригнув его, а потом сместил ладонь на загривок и там оставил. Ньют замер, полусогнутый, посмотрел на Тесея снизу вверх, а тот закончил: — На самом деле он очень способный ученик. Понадобилось чуть больше полугода ежедневных занятий, чтобы Ньют научился эффективно защищаться. И в первый же вечер, когда он сумел скрыть от меня свои мысли, я его поцеловал. Наверное, вот так все и происходило: Ньют, довольный успехом, счастливо улыбался, а Тесей смотрел на него мягким, обещающим удовольствие взглядом. Персиваль словно воочию видел, как Тесей, закончив урок, привлек к себе Ньюта, как тот вскинулся в замешательстве, как незаданный вопрос оборвался долгожданным, отчаянным поцелуем. Перед глазами разворачивалась похожая картина, только в этот раз Ньют ждал поцелуя, а Тесей не стал затягивать, помня о третьем участнике разговора. — Покажи Перси то, что показывал мне, Ньют. — Оторвавшись, Тесей пробежался пальцами вдоль шеи Ньюта, по ключице и ниже, тронул отвердевший сосок. — Я хочу, чтобы он оценил. — Попробую. Ньют поднялся из кресла, притягательный, облитый желтым сиянием магических светильников, и, мягко переступая босыми ногами по ворсу прикаминного ковра, приблизился к Персивалю, чтобы оседлать его колени. — Смотри, — улыбнулся он, горячей тяжестью устроившись поудобнее, и прямо взглянул в глаза. За зеленью переменчивых радужек Персиваль видел мыслеобразы, вызванные к поверхности волей Ньюта. Один особенно привлек внимание: Ньют, обнаженный, на коленях полностью одетого Тесея, почти так же, как сейчас с Персивалем. Будоражащий образ — но не содержанием, а формой. Ему не хватало деталей, присущих воспоминаниям: ни запахов, ни звуков, кроме тихих вздохов Ньюта, ни окружающей обстановки. Ради Персиваля Ньют постарался воспроизвести точно то, что увидел в свое время Тесей. Неудивительно, что одной этой фантазии хватило, чтобы распознать полное отсутствие опыта. Удивительно было, как Тесей сумел сдержаться — и не раз, даже не два. У окутанного запахом луговых трав и меда Персиваля не вышло: он немедленно притиснул Ньюта к себе, поцеловал мягкие, смеющиеся губы и повторил ласкающий жест Тесея. Только не стал останавливаться на соске, спустившись ниже, к облачку курчавых рыжих волос внизу живота и начавшему твердеть члену. Ньют охотно откликнулся на прикосновение, прогнул спину и негромко позвал: — Тесей. Дожидаться его Персиваль не стал, продолжил целовать нежную светлую кожу, с удовольствием наблюдая, как она розовеет от ласк, и гладил, и ласкал затвердевший член, и в какой-то момент даже удивился, едва не столкнувшись лбами с Тесеем, когда оба решили поцеловать Ньюта в шею в одном и том же чувствительном месте. Рассмеявшийся Тесей вместо Ньюта привлек к себе и над его плечом поцеловал Персиваля, а Ньют воспользовался моментом, чтобы очень лично, проникновенно шепнуть: — Первый раз с Тесеем был волшебным. — Могу представить, — откликнулся Персиваль. Его дыхание сбилось — и совсем не от поцелуя. Неспроста Ньют делился такими подробностями. Тема беседы располагала, конечно, но первая близость была очень личным, очень интимным воспоминанием. Ньют доверял, да, но еще — беспокоился за Персиваля и очевидно желал развеять его страхи. А Персиваль предложил: — Обменяемся воспоминаниями, когда у меня будет, чем. — …чтобы развеять его. — И я тоже с интересом послушаю, — не без иронии поддержал Тесей. — Вы меня заинтриговали! Они засмеялись втроем и аппарировали в спальню, где было уже не до разговоров — по крайней мере, пока на грани восприятия не зазвенел деликатный сигнал от попытки пройти в дом сквозь защиту каминной сети. В этот момент Персиваль увлеченно целовал Тесея в плечо, тот довольно жмурился, а Ньют выгибал спину по другую сторону постели. Но все трое разом сели и как по команде уставились на дверь в коридор. — Аддамс, — прислушавшись, уверенно опознал Тесей. Персиваль с Ньютом слегка расслабились. И все же переглянулись они без особой радости — многообещающий вечер на троих явно откладывался, если не отменялся вовсе. — Скорее всего, мы в паб. — Тесей обреченно поморщился, вылезая из постели, и принялся по-аврорски быстро одеваться для выхода. — Я задолжал ей объяснение. — Только в маггловский, — предостерег Ньют. — Ты официально еще в Мунго. Звон щитов становился все настойчивее, а вдобавок в спальню просочился огромный серебристый медведь и низким, но определенно женским голосом рявкнул: — Скамандер! Если ты сию минуту не откроешь мне камин, Мерлином клянусь, я взломаю защиту! — Само собой, — поправляя воротник и манжеты, хмыкнул Тесей в ответ Ньюту. — Я не задержусь, если меня не убьют. — Ты научил ее передавать сообщения с Патронусом? — удивился Персиваль. Ему Ньют в свое время открыл этот способ под клятву не учить никого другого. Не потому, что магия была темная, а потому, что Ньют подозревал в открытии вовсе не научившего его самого Дамблдора, а некогда дружившего с ним Гриндельвальда. — Это может спасти жизнь, конечно я ее научил, — проворчал Тесей. — Не переживай, направо и налево я знаниями не разбрасываюсь. Дальше нее не пойдет. — А она может сломать щиты? — заинтересовался Персиваль, на всякий случай следуя примеру Тесея и надевая костюм. Глядя на них, и Ньют со вздохом сполз с постели. — Не хочу проверять, — не слишком весело усмехнулся Тесей, махнул рукой, стирая компрометирующую смесь их феромонов, и аппарировал в гостиную. — Твою защиту — вряд ли, — успокоил Персиваля Ньют, нехотя напяливая свежую рубашку. — Но проверять действительно не стоит. Пусть лучше Тесей сходит с ней в паб. — Скамандер! — рявкнули внизу, очевидно — на Тесея. — Какой, к Мордреду, паб?! Мне Филлиппс уши открутит, если до меня раньше не доберется Ньют! Персиваль вопросительно выгнул бровь. Похоже, Тесея нужно было спасать. Понимающе вздохнув, Ньют принял такой вид, будто уверовал в сокровенность гостеприимства, и пошел к двери. — Надо поздороваться. — Иди, — согласился Персиваль. — Или сходите куда-нибудь втроем. Я подожду. — А ты? — Замерев в проеме, Ньют свел брови и неодобрительно опустил уголок припухших от поцелуев губ. — Не хочешь с ней пересекаться? — Не думаю, что это хорошая идея, Ньют, — возразил Персиваль и присел на край кровати. — Твое присутствие можно объяснить заботой о раненом брате, а мое? Аргумент был весомый: ни один недавно раненный альфа не допустит на свою территорию другого альфу, с которым не имеет связи. — Я не хочу тебя скрывать, Персиваль. — Ньют не выглядел счастливым. Его пальцы отчаянно мяли незаправленную полу рубашки. — Это же Аддамс. Она лучший друг Тесея, он ей верит как себе… — И заметь, не позвал меня вниз. Ньют, у нас слишком шаткое положение. Плохо уже то, что Криденс с Нагайной в курсе. В перспективе узнают ваши родители. Посвященных и без того слишком много, чтобы тайна долго оставалась тайной. Для нас уже идет обратный отсчет. Каждый новый человек укорачивает оставшееся у нас время. Это я еще не говорю о том, что из бывших друзей получаются самые худшие враги. Уверен, что она не отвернется, выяснив всю правду? А если отвернется, подумай, как может навредить Тесею и всем нам. Ньют промолчал. — Я, возможно, присоединюсь к вам, если вы куда-нибудь пойдете и ты пригласишь запиской. Но если вы останетесь здесь — я посижу у себя в кабинете, и ничего страшного. Иди, — мягко повторил Персиваль. — Только аппарируй в библиотеку и выйди оттуда. Неожиданно Ньют вернулся к постели, склонился к Персивалю, поцеловал — и только тогда аппарировал. Едва звуки спора в гостиной затихли, ознаменовав появление Ньюта, Персиваль аппарировал к себе в кабинет и за неимением других дел открыл ежедневник. На плотных желтоватых страницах сами собой вычеркнулись под его взглядом записи о приемах у Боунсов и Малфоев. Впереди ждал завтрашний бал Блэков, затем два совершенно пустых дня, на которые у Персиваля с Ньютом, Тесеем и Криденсом не было ровным счетом никаких планов, за исключением, возможно, поездки в Италию — в тот самый ресторанчик. Остаток Рождественских праздников был расписан куда гуще: завтраки, ланчи, ужины и прочие встречи с самыми разными людьми плотно забивали строки чернильной вязью. И угораздило же связаться с Британцами! В Туманном Альбионе волшебников было гораздо меньше, чем в Америке, а культура личных связей — сильнее. Корни дуба уходили глубоко в британскую почву. На родине от Персиваля даже на высокой должности не ждали такой активной общественной жизни, как здесь — в статусе светского бездельника. Политикам, особенно влиятельным, приходилось еще хуже. То, что Тесей выкраивал для них с Ньютом время в своей нынешней должности, было чудом организационной мысли. У Персиваля забитый до отказа праздничный календарь вызывал легкую мигрень. Венчал этот кошмар затворника визит к родителям Тесея и Ньюта — тридцатого декабря. Следом, в тот же день, был намечен портал в Бразилию — на конференцию драконологов, где должен был читать лекцию Ньют. Тридцать первое пока было свободно, хотя Персиваль допускал, что найдутся дела и в последний день неприлично длинных в этом году, спасибо Фоули, Рождественских каникул. Выдохнуть получится лишь первого января — в этот день Министерство полностью вернется к работе, и период обязательных светских мероприятий наконец-то подойдет к концу. Не то чтобы Персиваль уставал от бурной общественной жизни, но свое первое Рождество с Тесеем и Ньютом, если бы был выбор, предпочел бы провести в удаленном маггловском отеле, где их никто не мог бы опознать. Хм. Маггловском. Персиваль начал перенимать характерные британские словечки. И пусть он никогда не станет истинным британцем, эти маленькие изменения не могли не радовать. — Персиваль? В кабинет аппарировал Ньют, обошел стол и присел на краешек столешницы по правую руку от Персиваля. — Тесей и Аддамс ушли? — Нет, они у Тесея. Тесей как раз объясняется насчет… вчерашнего. Он намекнул, что нам стоит послушать. — Ньют достал палочку. — Diaphanum murum. Audire. Вдоль одной из стен прокатилась рябь, превратив ее в огромное магическое окно, словно Персиваль с Ньютом сидели у камина рядом с Тесеем и Аддамс. В любом другом месте подобные заклинания были бы немедленно обнаружены, однако зачарованный дом скрывал от гостей колдовство своих хозяев, и можно было не опасаться, что даже такой опытный аврор как Аддамс почует слежку. Зато Тесей будет точно знать, что у разговора есть свидетели. — Не понимаю я тебя, Скамандер. — Аддамс щурилась на Тесея, словно он был подозреваемым. — Ты заявляешь, что тебя ранил Грейвз. И не собираешься ничего с этим сделать? Не знай я тебя, заподозрила бы Империус. — Я же сказал, я сам его спровоцировал, — недовольно скривился Тесей и глотнул огневиски. — Это семейное дело. Выносить его на публику я не хочу. Официально — на нас напали неизвестные, скорее всего — сторонники Гриндельвальда. Я не просто так поставил на расследование Картмана с Пиксом. Эти идиоты все равно ничего не найдут. Просто не вмешивайся. Аддамс задумчиво посмотрела в огонь сквозь огневиски, плескавшийся в ее бокале. Она была умной альфой — в свои тридцать шесть лет стать заместителем главы департамента магической безопасности, да еще являться его ближайшим другом. К тому же, с подачи Тесея она сейчас возглавляла авроров — неслыханный карьерный успех для столь молодого возраста. И впечатление она производила соответствующее: волосок к волоску в строгой и элегантной прическе, безупречный твидовый костюм сдержанного темно-синего цвета. Взгляд блеклых голубых глаз, характерных для истинных светловолосых англичанок, остро поблескивал, выдавая склонность к непрестанному анализу всего вокруг. Выглядела Аддамс уверенной и компетентной альфой, таковой и являлась. Такая, если задастся целью, докопается до сути. Не сказать, что Персиваль был рад откровенности Тесея, но в случае с Аддамс — одобрял, пусть и не слишком охотно. Полуправда лучше, чем прокол на откровенной лжи, который спровоцирует непредсказуемые действия. Но и полуправда несла в себе риск, по крайней мере, вот такая, слепленная на скорую руку. Отвлеченные эмоциональной стороной событий, они — все трое — допустили ошибку: расслабились, не согласовали официальную версию, которая удовлетворит не только равнодушное большинство, но и умных близких, которых у Тесея с Ньютом хватало. Теперь Тесею приходилось выкручиваться на ходу, и Персиваль отнюдь не питал уверенности, что все закончится благополучно. Особенно для него: подозрения в нелегальной дуэли — серьезный компромат, а именно об этом наверняка подумала Аддамс, услышав «я его спровоцировал». Можно подумать, нарушения закона Раппапорт мало. — Тесей. — От обращения, не характерного для Аддамс, вздрогнул и сам Тесей, и Персиваль с Ньютом. — Вы поссорились из-за Ньюта? — Не выдумывай, — коротко бросил Тесей. — Персиваль никогда не причинит ему вреда, другого повода быть не может. Дело в нас двоих. — «Персиваль»? Тесей, что присходит? Аддамс ждала ответа: забросила ногу на ногу и покачивала ступней в ботинке из драконьей кожи, время от времени поднося бокал к ярко накрашенным губам. Огневиски в нем не убавлялось. — Ничего, о чем я могу рассказать тебе прямо сейчас. — Тесей покачал головой и мягче добавил: — Не беспокойся за меня. У тебя нет поводов. Даю слово. — Послушай. — Не удовлетворенная, она отставила бокал и деревянно выпрямилась, хотя мягкое кресло совсем не располагало. — Ты изменился. Может, другие не заметили, только я тебе друг. Что я, тебя не знаю? Я тебе доверяю, я, Мордред тебя побери, не вмешивалась все это время. Но ты попал в Мунго. Мерлиновы яйца, ты чертов Скамандер! Тебя ранить — надо батальон лучших магов созывать! Или ударить исподтишка. И не надо мне про провокацию! Провокация — повод для вызова, и только заикнись мне, будто вы дрались как следует! Не припоминаю официальных оповещений о международной дуэли. И вообще крепко сомневаюсь, что тебя реально ранить в поединке по всем правилам. — То, что Персиваль проиграл Гриндельвальду, не делает его слабым магом, — прохладно сказал Тесей, — тебе не стоит его недооценивать. — То есть у вас все-таки была дуэль? — Аддамс всем корпусом подалась вперед. — Нелегальная? И он сумел тебя ранить? Тогда беру свои слова назад. Если ты не врешь, то ты идиот! Шесть переломов — не шутки, Тесей! И пробитое легкое! Филлиппс сказал, что ты еще и аппарировал с этим всем — самостоятельно! Нелегальный вызов без свидетелей, неоказание стандартной магической помощи… Да за такое нарушение дуэльного кодекса прижать Грейвза — раз плюнуть. МАКУСА его с дерьмом сожрет за нелегальный поединок на территории другой страны! Тебе даже делать ничего не понадобится. И ты отказываешься даже припугнуть его расследованием? Я беспокоюсь, Мордред бы драл тебя и твою неуместную гордость! Или ты не хочешь ссориться с Ньютом? Так давай поссорюсь я! — Остынь. — Тесей тоже подался вперед, и в кабинете отчетливо сгустилось напряжение. Персиваль даже сквозь стену чуял. — Я ценю заботу. Но помощь мне не нужна. Не лезь. Я серьезно, Эмилия. Ты мой лучший друг, но Ньют и Персиваль — семья. Отповедь заставила Аддамс откинуться в кресло, смерить Тесея долгим, расчетливым, слишком проницательным взглядом, а затем, когда сформировались некие выводы, медленно протянуть руку за бокалом и сделать большой глоток. — Ты понимаешь, во что ввязался? — гораздо тише спросила она, сжав губы в тонкую линию. — Лучше, чем хотелось бы, — мрачновато улыбнулся Тесей. — Я разберусь. — Ты рискуешь остаться в истории самым умным идиотом всех времен. — Да? Мне казалось, я рискую гораздо больше. Аддамс фыркнула и наставила на Тесея указательный палец. — Если ты потеряешь должность, учти, я с радостью ее займу. — И поможешь нам бежать из страны, разумеется, — невозмутимо подтвердил Тесей под очередное фырканье. — Но я бы предпочел назначить тебя сам. — Если не выгорит, даже Биннс упомянет вас в своих лекциях. — Боюсь, эта страшная судьба ждет нас в любом случае, — откровенно засмеялся Тесей, и Аддамс тоже нехотя улыбнулась. — Я буду с нетерпением ждать этого момента. — А как насчет приблизить его? — Посмотрим. В этом доме можно рассчитывать на обед? — Ты говоришь так, будто могла его избежать. Докси накроет через полчаса. У нас есть время еще поболтать, — ответил Тесей и едва заметно повел ладонью. Заклинания Ньюта рассеялись, вернув стене ее естественное состояние, а Тесею с Аддамс — приватность. — Аддамс права. Он идиот, — резюмировал Персиваль в воздух. — Не преувеличивай, — не поддержал его Ньют. — Но в целом… Знаешь, я подумал и больше согласен с тобой, чем с Тесеем, — он закусил губу, обеспокоенный. — Зачем он ей рассказал? — Спросим, когда Аддамс уйдет. Я от него не ожидал. По правде сказать, Персиваля задело то, с какой легкостью Тесей распорядился их судьбой, едва не на блюдечке выложив Аддамс всю подноготную. Принимать такое решение, не посоветовавшись с Ньютом и Персивалем, Тесей больше не имел права, каким бы близким другом ни была ему Аддамс. С каждым знающим человеком степень риска возрастала в геометрической прогрессии и уже приближалась к той опасной грани, когда у Персиваля с Тесеем и Ньютом не останется пространства для маневра. Терять шансы на нормальную жизнь из-за сентиментальности Тесея Персиваль не хотел. — Тесей никогда ничего не делает без причины или страховки. — Ньют пересел со стола в одно из кресел у стены, подобрал под себя ноги и принялся выводить узоры на маленьком столике для напитков. На темной полированной поверхности немедленно отпечатались следы его пальцев, но Персивалю было не до замечаний, хотя обычно такие мелочи его раздражали. — Я уверен, что причина есть. Меня не устраивает то, что он не стал с нами советоваться. Разговор был не безнадежен, Тесей мог расставить другие акценты и убедительно солгать. Но не захотел. — Персиваль, я собираюсь кое-что сделать. Но если ты скажешь «нет», не стану. — А именно? — заинтересовался Персиваль. — Я наложу на Аддамс Obliviate. У меня очень хорошо получаются заклинания памяти. Она не будет ждать от меня подвоха, и это не будет сложно. А потом мы поговорим с Тесеем. И если мы все трое сойдемся на том, что ей лучше знать, чем не знать, я сниму с нее Забвение. Или Тесей расскажет еще раз. Ньют смотрел выжидательно, а Персиваль просчитывал варианты. Если Аддамс успеет среагировать и закрыться, то следом выставит жесткие ментальные щиты, и про качественный Obliviate можно будет забыть. И она однозначно станет врагом. Но если все пройдет удачно, то они купят себе небольшую отсрочку, которая может оказаться критичной. С одной стороны. — Тесей не обрадуется, если ты это сделаешь, — вздохнул Персиваль и устало откинулся в кресле. — Но я не согласен по другой причине. В компетентности Ньюта Персиваль не сомневался. Он знал его способности, он был уверен, что Ньют даже в открытом столкновении мог бы поспорить с Аддамс на равных, не говоря про колдовство исподтишка. Дело было в другом. — Во-первых, Тесей, строго говоря, не сказал ничего компрометирующего. Само по себе заявление, что мы — его семья, не противоречит морали хотя бы потому, что я могу считаться его родственником как твой альфа, — принялся объяснять Персиваль. — А уж что подумала Аддамс — только ее догадки. Во-вторых, и в-главных, я верю, что ты сумеешь наложить Obliviate, но разговор шел так, что его нужно стирать целиком, Ньют. Там не получится просто подправить, если только ты не хочешь, чтобы Аддамс в порыве благородной мести все-таки решила прижать меня за нелегальную дуэль. Волшебница ее уровня без труда заметит такое сильное вмешательство в память и начнет рыть глубже. Мы только настроим ее против себя и подтолкнем к более активным действиям. Так что не надо, Ньют. Нам с тобой остается лишь контроль ущерба. — Что-то я уже хочу, чтобы поскорее настал вечер. Утомительный выдался день. — Ньют с нажимом потер переносицу. — И он едва перевалил за середину. — Хозяин Ньют, сэр! — Докси с отчетливым треском аппарировала в кабинет. — Хозяин Тесей зовут вас в столовую! — Иду, Докси, спасибо. Не забудь про Персиваля, пожалуйста. — Не стоит, Докси. — Персиваль покачал головой, и его внезапно осенило, на что можно потратить освободившееся время. — Принеси мне, пожалуйста, пальто. Я поем вне дома. Ньют, можешь аппарировать меня в гости к Криденсу? Если он дома и свободен, с удовольствием с ним пообщаюсь. Может, сходим в какой-нибудь маггловский ресторан. — Как скажешь. Он, скорее всего, еще дома. — Ньют подхватил возникшее из воздуха пальто, подал Персивалю и взял за руку. Пространство свернулось вокруг них. — Вот. Криденс! Они стояли в тесной, но вполне уютной комнатушке, обставленной в духе послевоенного аскетизма: простенький стол, громоздкий, старинный комод, кровать со строгой деревянной рамой, застеленная тяжелым шотландским пледом. В углу — роскошная лежанка из овечьих шкур, на которой наверняка спала Нагайна и где она могла бы поместиться даже в обнимку с Криденсом. — Ньют! Ой, Персиваль! — обрадовался выглянувший из кухни Криденс. Щеки у него были в крошках. — Проходите! — Я на секунду, Криденс, — улыбнулся Ньют, который уже был здесь утром. — Вы только с Нагайной? Отлично. Тогда я ухожу. Персиваль, увидимся вечером. — И бессовестно их бросил, аппарировав домой. — Извини, что без приглашения. — Персиваль развел руками. — Внезапно появился свободный час. Если ты занят, я загляну в другой день. — Что-то случилось? — озадачился Криденс. Из-за его спины, шурша чешуей по скрипучему паркету, выглянула Нагайна. — Аддамс зашла в гости, мне лучше ей не показываться, — честно признался Персиваль. — Здравствуй, Нагайна. — Перссссиваль. — Она оказалась лаконична и быстро отвернулась. Видимо, сегодня их общение этим и ограничится. — Проходи, конечно. — Криденс спохватился и освободил проем, приглашающе махнув рукой. — Пальто можешь повесить на крюк, вон там. Мы пьем чай с овсяным печеньем. Будешь? — Спасибо, возможно, позже. Как насчет полноценного обеда, Криденс? — предложил Персиваль, заходя в кухню. Она оказалась просторнее основной комнаты и не такой уютной — возможно, потому что с одной стороны стояла одинокая плита и раковина, прикрепленная прямо к стене, а с другой — лишь стол с парой обшарпанных стульев, один из которых предложили Персивалю. — Можем сходить в любой маггловский ресторан — в магических мне сегодня тоже лучше не показываться. Официально мы с Тесеем еще не оправились от нападения. — Если только совсем поздно вечером, но ты вряд ли настолько задержишься. — Криденс поморщился и все-таки налил чай, не задавая вопросов про нападение. Ньют, должно быть, все исчерпывающе объяснил. — Мы ждем работника из опеки. Министерство постоянно шлет ко мне проверяющих. Они сообщают только день, приходится сидеть дома, представляешь? Обычно приходят к ужину, но не всегда. Я один раз уже пропустил проверку. Мне Альбус потом час читал нотации! Вот, теперь сижу. — Неприятно. — В свете этой новости Персиваль расстался со своим первоначальным планом и взялся за чай. — Мне лучше будет уйти до того, как появится их сотрудник. А пока от печенья не откажусь. Или, хочешь, попросим Докси принести нам что-нибудь посущественнее? — Ой, нет, я обедал и пока не хочу. Если только ты голодный? — Не настолько, — заверил Персиваль, надеясь, что желудок не заурчит в самый неподходящий момент. — Расскажи о своей жизни в Англии, если ты не против? Мне интересно, как ты устроился после… всего. Вопрос застал Криденса врасплох, и он недоуменно нахмурился, но ответил свободно: — С Хогвартсом, магией и Министерством помогли Ньют и Тесей. Мне оформили гражданство. Правда, хотели сначала определить в волшебную семью. «Для адаптации», — передразнил Криденс. — Как будто мне пять лет! Можно подумать, если я омега, то ничего сам не могу! Даже слушания были, представляешь? И до сих пор ходят, проверяют. При каждой возможности! Что они надеются найти? — Компромат, чтобы посадить тебя в Азкабан. Или надежно взять под контроль, — не задумываясь, ответил Персиваль, хотя вопрос был риторическим. — Формально ты студент младших курсов. Они имеют право. А вдобавок — подросток если не физически, то психологически. Но об этом лучше не заявлять, чтобы в понимании Криденса не стать в один ряд с министерскими чинушами. — Меня раздражает, честное слово. — Возмущение Криденса имело под собой некоторые основания, и Персиваль его поддерживал ровно до того момента, как тот сказал: — Они контролируют мою палочку, а я ничего не могу с этим сделать, пока не закончу школу! Ну не верю, что нельзя избавиться от этого дурацкого Надзора! — Можно. — Однако прежде, чем Криденс засиял надеждой, Персиваль обломал ему крылышки: — Но не нужно. Если, конечно, хочешь сохранить гражданство и шанс на нормальную жизнь. Дай Министерству думать, что ты под контролем или хотя бы под присмотром, и рано или поздно они успокоятся. К власти со временем придут другие люди, а безупречное поведение заработает тебе хорошую репутацию. Я понимаю, что прошло уже несколько лет. Но ты был сторонником Гриндельвальда. Такое не забывается никогда, а исправляется долго. Сбоку зашипела Нагайна, до сих пор молча слушавшая их разговор. Криденс немедленно спал с лица, будто пощечину получил. — Персиваль, я… я ведь так и не извинился. — За что? — Понимая, о чем, скорее всего, пойдет речь, Персиваль запоздало пожалел, что упомянул Гриндельвальда. Вокруг этого слона в комнате можно было бы танцевать еще долго. Но с другой стороны — сначала Тесей, следом — Криденс. Может, и лучше было сразу расставить все точки над «и». — Я тебе не помог. Я… знал, что ты в плену, и я мог бы тебя вытащить. Но я тогда думал только о себе. — И слава Мерлину, что не помог, — цинично сказал Персиваль, не позволяя углубляться в жалость ни Криденсу, ни себе. — Криденс, ты сильный маг, ты сражался с Гриндельвальдом на равных, и я верю, что ты способен победить, когда доучишься. Но твои шансы в Нурменгарде одному против всех были минимальны. Ты бы погиб, меня бы наверняка убили заодно. А если предположить, что побег удался, куда бы ты пошел? Ты в тот момент знал, как связаться с аврорами так, чтобы тебя не попытались убить на месте? Или как найти магический госпиталь? Едва ты вывел бы меня из Нурменгарда, ограничивающие проклятия сожрали бы меня изнутри, и ты ничего бы не сумел сделать. Опытные колдомедики Мунго несколько недель едва поддерживали во мне жизнь, а Ньют притащил меня им в первые минуты. Нет, Криденс, я рад и благодарен, что все сложилось так, как сложилось. И рекомендую тебе выбросить из головы любые мысли о том, что ты виноват. — Я не думаю, что смогу, — тихо признался Криденс под недовольное шипение Нагайны. — Зная… — Зная, что случилось со мной в плену? — в лоб спросил Персиваль. — Ты знал заранее, что собиралась сделать та кучка аколитов? Или ты мог отговорить Гриндельвальда, когда он тоже решал поразвлечься? — Нет, но… — Тогда никаких «но». Ты не виноват, Криденс. Не тебе должно быть стыдно. Похоже, Персиваль его не убедил, но не сказать этих слов было нельзя. Оставалось лишь надеяться, что они хоть немного подточили чувство вины в Криденсе — а дальше поможет лишь время и общение. Если Криденс будет видеть, что Персиваль не делает ему скидок на их прошлое, ему будет легче простить себя. Пока же Криденс рефлексировал над чашкой, Нагайна шуршала под столом, а Персиваль ждал, когда он будет готов продолжить беседу. Дождаться ему не дали: в комнате раздался хлопок аппарации. Прежде, чем Персиваль успел попрощаться и уйти, кухонный порог энергично перешагнула и застыла, словно налетев на стену, невысокая бета с невыразительным лицом и чересчур коротко остриженными волосами редкого для Британии угольно-черного цвета. Одета она была как типичный клерк средней руки, в руках держала пухлую папку. Весь ее вид буквально кричал о работе на Министерство. — Здравствуйте, мисс Эдисон, — поздоровался Криденс, не вставая. Под столом резко прекратился шорох — видимо, Нагайна стремилась привлекать как можно меньше внимания. — Мистер Грейвз, — неприветливо поздоровалась бета, проигнорировав Криденса. — Эмма Эдисон, Отдел магического образования. Что вы здесь делаете? — Пью чай, — ровно ответил Персиваль. Он поднялся навстречу гостье и, получив столь прохладный прием, не спешил непринужденно садиться обратно. — Очень приятно познакомиться, мисс Эдисон. — Вы альфа, — заклеймила она так сурово, словно застала нечто неподобающее. — Мисс Эдисон! — возмутился Криденс, но Персиваль не дал ему нарваться на неприятности, перебив: — Да, альфа. Это имеет какое-то значение? — Мистер Бэрбоун — омега, обучающийся в Хогвартсе и находящийся под опекой Министерства Магии Великобритании, — отчеканила Эдисон, не обращая ни малейшего внимания на кипящего Криденса. — Ваше нахождение наедине с ним предосудительно. Извольте немедленно удалиться. Как бы Персивалю ни хотелось объяснить, куда может пойти Министерство с подобной опекой и как туда добраться, стоило быть последовательным. Не далее как десять минут назад он сам советовал Криденсу не нарываться, так что чуть наклонил голову и нейтрально сказал: — Криденс — совершеннолетний. Я полагал, что ничего предосудительного в нашей встрече быть не может. Но раз вы настаиваете, то, разумеется, я уйду. Криденс, подарок для Ньюта обсудим потом. — Как официальный представитель мистера Бэрбоуна я запрещаю вам впредь оставаться с ним наедине, — отрезала Эдисон, выпятив плоскую грудь, словно бросалась в бой. — Извольте соблюдать приличия, мистер Грейвз! — Это нечестно! — взорвался Криденс, вскакивая, и на этот раз Персиваль не успел его перебить. — Я не ребенок, и это моя квартира! Если на то пошло, ее я оплачиваю сам, а Хогвартс мне оплатили Тесей Скамандер и Альбус Дамблдор! Они мои официальные опекуны! Вы не имеете права решать, с кем и как я могу видеться, а с кем нет! — Я обязательно доложу мистеру Скамандеру и профессору Дамблдору, что увидела здесь, — холодно ответила Эдисон, раскрыв папку и принявшись что-то строчить в ней прямо на весу. — Даже не сомневайтесь. — Вот когда они запретят, тогда я подчинюсь, а у вас таких полномочий нет! — Не усугубляйте собственную ситуацию, мистер Бэрбоун! — Криденс, — успокаивающе сказал Персиваль. — Не нагнетай. Мне действительно лучше уйти. Мисс Эдисон совершенно справедливо заметила, что ты под контролем Министерства. Не стоит перечить. — Персиваль надеялся, что Криденс поймает намек на их разговор. Большего сказать в присутствии Эдисон было нельзя, оставаться — тоже, если Персиваль не хотел превратить и без того некрасивую ситуацию в полноценный скандал. — Спасибо за чай, очень вкусный. — Но Персиваль!.. — Криденс. — Ладно. — Криденс сжал зубы. — Но я тоже расскажу все и Тесею, и Альбусу. Даже не сомневайтесь! Не слишком впечатленная угрозой, Эдисон лично проводила — выпроводила — Персиваля и захлопнула дверь у него за спиной. Кажется, они на ровном месте создали себе сложности. Следовало попрощаться с Криденсом, едва Персиваль услышал, что опека сегодня еще не приходила, но толку сожалеть о случившемся? Персиваль надел пальто, поспешно подхваченное с вешалки у двери, и неторопливым шагом спустился по крутым ступеням. В неосвещенном подъезде можно было переломать ноги, оступившись, однако колдовать Lumos в маггловском доме Персиваль не стал. Благополучно выбравшись на свет, точнее, в пасмурный сумрак лондонского дня, Персиваль огляделся. Квартал был незнакомым и столь мрачным, что навевал воспоминания о Нурменгарде и Азкабане разом. Интересно, как Криденса занесло в эти трущобы? Если он сам оплачивал квартиру, возможно, просто не хватало денег на что-то приличнее? Нужно будет расспросить Ньюта с Тесеем. И как он мог забыть, что Тесей — один из опекунов Криденса? Логично было — учитывая, какую опасность в глазах Министерства представлял мальчишка. Правда, и Ньют, и сам Тесей, и Криденс редко об этом вспоминали, так что Персиваль до какого-то момента вовсе полагал, что единственным опекуном мальчишки был Дамблдор — на правах старшего родственника. Чем обернется сегодняшний промах? Тесей, разумеется, не подумает лишнего, а вот какие выводы сделает и как воспользуется информацией Дамблдор? Постарается вбить клин в их отношения с Ньютом или изобретет что-нибудь поинтереснее? Конечно, проще было бы, если бы Дамблдор ничего не узнал. Однако стирать память министерскому служащему по таким пустякам не стоило, хоть это и облегчило бы жизнь Персивалю. За ним и без того водилось достаточно грешков. Чем меньше нарушений ему смогут предъявить в случае пристрастного расследования, тем лучше. Встречу с опекой стоило обсудить по возвращении домой, а пока Персиваль прогулочным шагом двигался по пустынной улице. Направление он выбрал наобум. Ему нужен был приют Вула, упомянутый Нагайной в ее откровениях. Ньют говорил, что Криденс живет неподалеку от приюта, которому помогает, но целеустремленно обходить улицы в поисках было куда хлопотней, чем отыскать прохожего и выспросить дорогу. Какое-то время Персивалю не везло: квартал казался вымершим. Но наконец у дерганого, озирающегося по сторонам пьяницы, выхваченного в одном из переулков, удалось узнать адрес и подробный маршрут. Минут десять спустя Персиваль стоял напротив мрачного здания с уродливой, несуразной башней. С вывески над воротами хлопьями слезала выцветшая краска, обнажая ржавчину, старые стекла казались чистыми, но пятнисто помутнели в рассохшихся рамах, и в целом приют производил довольно удручающее впечатление. Персиваль неодобрительно покачал головой и напустил на себя вид одновременно высокомерный и нервозный — в соответствии с выбранным образом. Он мог бы заявиться как потенциальный спонсор, но тогда Криденсу непременно рассказали бы о его появлении, ведь незаконно стирать память магглам, как и министерским служащим, Персиваль не собирался без крайней нужды. Мог бы прийти как возможный усыновитель, но давать детям даже призрачную надежду было бы жестоко. Вместо этого Персиваль выбрал личину, которая совершенно не удивит работников приюта — и о которой, скорее всего, не расскажут волонтерам, включая Криденса. Набросив на лицо легкий гламур, размывающий черты, Персиваль решительно постучал в двустворчатую дверь. Открыла изможденная бета в чепце и недоуменно уставилась на обеспеченного с виду альфу, явившегося в приют незадолго до наступления темноты. — Я хочу поговорить с управляющим, — напористо потребовал Персиваль, сделав шаг вперед, чтобы захлопнуть дверь перед его лицом уже не получилось. Ошарашенная бета отступила, и ей уже ничего не оставалось, кроме как провести гостя длинными гнетущими коридорами до захламленного кабинета. Принадлежал он еще одной бете, крепко сбитой блондинке, словно припорошенной пылью от прилизанной макушки до кончиков туфель с потертыми бантами. — Что такое, Марта? — Она подняла голову от каких-то бумаг и, обнаружив, что ее помощница не одна, поднялась для приветствия. — Вот, миссис Коул, — пролепетала бета в чепце. — Посетитель. К вам. Миссис Коул смерила Персиваля оценивающим взглядом и, не сводя с него глаз, сказала: — Спасибо, Марта. Можешь идти. Бета в чепце ускользнула, оставив их наедине. Пришла пора вспомнить азы работы под прикрытием — параллельно с легилименцией. — Миссис Коул, добрый день. Меня зовут Дэвид Джонсон. Я хотел бы усыновить ребенка. — Вот как, — медленно, раздельно сказала она. Возвращать приветствие она не спешила. — Что подтолкнуло вас к такому решению? — Я, — Персиваль «нервно» облизнул губы, — всегда стремился делать добрые дела. Что может быть лучше, чем подарить любовь крохе, лишенной ее? У меня есть средства. — Вот как, — повторилась миссис Коулсон, еще пристальнее рассматривая Персиваля. — И вы, конечно, хотите познакомиться с нашими воспитанниками. — Да! — Персиваль сделал вид, что перспектива увидеть детей неимоверно его взволновала. — Среди них ведь есть… омеги? Внешне миссис Коул осталась совершенно невозмутима, но ее мысли окрасило такое отчетливое отвращение, какое Персиваль сам испытывал к людям, для которых его сегодняшняя личина была истинной личностью. Отдать кого-то из детей — этому… этому?.. Хорошо. Приятно было получить подтверждение, что этот приют в надежных руках. А вот другие ее мысли вызывали тревогу, смешанную с отчетливым облегчением. До прихода Персиваля миссис Коул работала с бумагами, и все ее размышления были о плачевном финансовом положении приюта. Заданная Персивалем тема переключила ее на воспитанников. Оттуда раскрутить ниточку памяти до того человека, который интересовал Персиваля, не составило труда. Пропавший мальчик. Будущий альфа. Его звали Том — Том Реддл. И его боялись все, от детей до самой миссис Коул. Вокруг него вечно творились странности. Дети его избегали и страшились, некоторые — вплоть до того, что начали ходить под себя, оставаясь с ним на ночь в одной спальне. Миссис Коул не знала точно, лишь догадывалась, что с мальчишкой что-то было неладно. Она радовалась, когда он исчез. И боялась, что он однажды вернется. Возможно, отдала бы его тому, кого играл Персиваль, будь мальчишка омегой. Не впервые Персиваль видел столь безудержный страх перед ребенком. Такой же глубинный, необъяснимый ужас испытывали домовики Хэррисонов по отношению к дочери хозяев — десятилетней девочке с ангельским личиком, убившей троих человек прежде, чем ее заподозрили, и еще двоих до того, как Персиваль решился на легилименцию и арестовал ее вопреки приказу сверху. Родители тогда дали согласие на Веритасерум и сами настояли на открытом допросе, чтобы обелить дочь и публично протащить молодого и наглого аврора сквозь все круги ада — а девочка сенсационно во всем призналась. Итак, Нагайна не ошиблась в одном — мальчик был опасен настолько, что даже взрослые люди, имевшие над ним власть, не справлялись. Возможно, с убийством она действительно не перегнула. В следующий раз нужно расспросить Криденса как следует. Он наблюдателен, а его мнение об этом Томе Реддле поможет сложить более полную картину — судя по рассказу Нагайны, оно должно быть крайне положительным. Совсем не как у миссис Коул, у которой само имя «Том Реддл» ассоциировалось со страхом. Мелькнуло даже желание утешить ее — намекнуть, что ее опасный воспитанник больше не потревожит никого в этой жизни. Но Персиваль отыгрывал свою роль, и отыгрывал хорошо: едва услышав, что он особо интересуется омегами, миссис Коул отбросила все приличия и с ледяным презрением заявила: — Здесь вы не найдете того, за чем пришли. Я провожу вас. В следующий раз, когда увижу вас вблизи, я вызову полицию, мистер Дэвид Джонсон. Лепеча, что его не так поняли, Персиваль позволил едва не за шкирку выволочь себя за ворота и не без удовольствия отметил в этой хилой с виду бете стальной стержень решимости защищать своих подопечных. Не побоялась богатого альфу, не стала лебезить. Это заслуживало уважения. Надо бы найти способ подкинуть приюту небольшое пожертвование. Вот хотя бы через Криденса. Сам он не просил денег у Тесея и Ньюта — наверняка считал неприличным. Но если с участливым видом расспросить его о внешкольных занятиях и словно невзначай предложить спонсорство приюта, откажется вряд ли. От Персиваля не убудет, Криденсу приятно, и детям польза. А пока Персиваль аппарировал к себе в Уэльс, где занялся корреспонденцией и анализом свежей международной прессы. За полтора дня в ящике для почты скопилась внушительная стопка газет и ряд писем, требовавших ответа. Подтвердив, что ни в коем случае не пропустит бал Блэков и несколько последующих послерождественских встреч, Персиваль надолго погрузился в чтение. Ничего выдающегося в целом не случилось, но общемировое политическое напряжение росло. Даже грядущие праздники не затмевали тревоги, сочившейся с первых полос основных изданий Европы. В Германии и Австрии газеты пели осанну фюреру Гитлеру, страны Восточной Европы судорожно искали возможности для альянсов, чтобы защититься от растущей на западе угрозы, в СССР вовсю развертывалось новое правительство, в Китае готовились воевать с Японией, Францию штормило народными волнениями, в Испании зрела полноценная гражданская война, а Италия под контролем Муссолини подминала под себя слабых соседей. И это только у магглов. Магический мир терзало не меньше конфликтов. Дипломатическими усилиями Конфедерации в Азии пока сохранялось хрупкое перемирие, но Европа медленно, однако верно погружалась в хаос. Британские Острова выступали единственным относительно спокойным оазисом среди творящегося сторонниками Гриндельвальда беспредела. Массовое проклятие в Антверпене, кислотный туман, три часа продержавшийся на улицах Кельна, отмена праздненств и комендантский час в Амстердаме — после полученных властями угроз. Террор охватил Европу, и балом правил Гриндельвальд. Лишь его сторонники последнее время чувствовали себя в безопасности. Интересно, почему он до сих пор не развернул в Англии свой штаб? Вокруг хватало волшебников, готовых стать под его знамена. Однажды Персиваль краем уха услышал «Ради общего блага» — и если даже в его присутствии, с учетом его истории, не постеснялись произнести эти слова, пусть и шепотом, то Гриндельвальд однозначно нашел бы открытую подержку среди местных магов, особенно аристократии. Но он медлил, предпочитая укрепляться на материке. По привычке Персиваль пролистнул «Пророк», не нашел ничего существеннее статьи о грядущем приеме у Блэков и отложил газету. Спекуляции на тему нарядов его не интересовали, но само информационное наполнение было очень показательным, особенно на контрасте с зарубежными аналогами. И, кажется, Персиваль начал догадываться, в чем могло быть дело. Либо Гриндельвальд боялся соваться в страну, где сконцентрировались двое волшебников, способных его остановить (и себя Персиваль в эту группу не включал, как наверняка не включали его все, кроме, может быть, Тесея с Ньютом). Либо дело было не в Дамблдоре и Криденсе, а в том, что Британию Гриндельвальд собрался захватить изнутри. Система, при которой фанаты абсолютной чистокровности в лице Малфоев имели карманного министра магии, представляла собой более удобную мишень для такого способа, чем европейские страны на материке, где в основном сохранилось наследие Магической Римской Империи. С их наделенными властью Сенатами, многие из которых имели министров лишь как спикеров с общественностью, а не как полноценных политических лидеров, совладать было куда сложнее. Такая политическая система крайне непригодна к быстрому и бескровному завоеванию в кулуарах управляющих структур. Отсюда — политика террора, чтобы добиться уважения и власти. В Британии же достаточно было иметь своего человека в кресле министра — и можно считать, что страна под контролем. Контроль над основной газетой был существенным, но не обязательным дополнением. Законы в стране и без того благоволили чистокровным, им же симпатизировало общественное мнение, а на не-магов смотрели в лучшем случае как на забавных, хоть и глуповатых соседей, в худшем — как на домашних вредителей. Постепенно подправить законы и общественное мнение под полное соответствие взглядам Гриндельвальда выгоднее и проще, чем распыляться на активные действия. Особенно если британцы не будут видеть в Гриндельвальде угрозу для себя. И в такой ситуации Тесей запросто признался постороннему человеку в их связи. Или в Персивале говорила паранойя? Надо бы уточнить у Тесея, не появлялось ли в последнее время каких-нибудь сомнительных законодательных инициатив? В том числе не прошедших даже одного слушания в Визенгамоте или вовсе до него не добравшихся. Персиваль интересовался лишь громкими или существенными изменениями законодательства. Всякой мелочевке и тому, что оседало в архивах, не пройдя сита секретарей и начальников департаментов, но внимания не уделял. А вот Тесей должен был ответить точно. Что же касается общественного мнения — «Пророк» пока не вел пропаганду, однако его молчание само по себе было весьма красноречиво. Интересно. До сих пор Персиваль смотрел вовне, а в Британии преследовал исключительно личные интересы без привязки к общенациональным. С той же стороны оценивал и ситуацию. Однако стоило задуматься о большем, почувствовать себя уверенно — спасибо разговору с Тесеем, — и Персиваль наконец-то сумел взглянуть на происходящее глазами жителя страны, а в будущем — гражданина. И его даже безотносительно Гриндельвальда волновало, что случится через несколько лет или десятилетий и при каком правительстве будут жить его потомки. Хотя строить детальную стратегию, пока Ньют не сказал своего слова, было бесполезно. С прихода Аддамс прошло два с половиной часа — стрелка замерла напротив римской «четыре». Персиваль упорядочил прочитанные газеты и позвал Докси. — Докси, Аддамс ушла? — Да, хозяин Персиваль, сэр! — Спасибо, дорогая, — сказал Персиваль и аппарировал в «Дом у Ручья», который в последнее время считал своим единственным домом. И библиотеку давно распаковал, и фамильный Омут Памяти (не без труда и помощи) перенес в подвал к прочим артефактам, и не помнил, когда спал вне пропитанных родовой магией стен. Но все равно острее всего он ощутил принадлежность, лишь допустив мысль, что дом может быть где-то еще. Пусть озвученная для прикрытия, пусть ложная, однако именно эта идея и ее безусловное неприятие помогли Персивалю всем нутром поверить, что «Дом у Ручья» — его. Ньюта с Тесеем он застал в столовой на стадии перемирия посреди холодной войны: оба вместо насущных проблем увлеченно обсуждали последний матч «Пушек Педдл». Хотя квиддич Персиваль любил с детства и даже когда-то мечтал профессионально в него играть, конкретный клуб он никогда не поддерживал — только американскую сборную. После плена, правда, Персиваль не следил ни за клубными чемпионатами, ни за национальными. О положении дел он знал очень поверхностно и вмешиваться в дискуссию не стал. Под восхитительную — хвала Докси — утку с яблоками дождался капитуляции Тесея, обреченно махнувшего рукой, и лишь тогда заговорил. — Я надеюсь, у тебя нашлись очень веские причины быть с Аддамс настолько откровенным, — вступил Персиваль, понимая, что одним тоном уничтожил любой намек на непринужденность в разговоре. Не очень хорошо — слишком непростой была предстоящая тема. Однако сдержаться не получилось. После недавних размышлений о политической ситуации в Британии и возможном — возможно, неизбежном — приходе Гриндельвальда к власти Персивалем владел страх. За себя, да, но в первую очередь — за них всех. Стоило открыть рот, этот страх прорвался агрессией. Только что расслабленный, Тесей мигом подобрался и взглянул на него с недоумением, граничащим с недоверием. Ньют тоже не демонстрировал восторга, но он позицию Персиваля уже знал, а для Тесея Персиваль озвучил: — Впрочем, неважно. — Персиваль сделал глубокий вдох и попытался реабилитироваться, но, похоже, лишь усугубил ситуацию, сказав: — Разговор был не столь однозначен, чтобы ты не мог избежать темы наших отношений. Ты же ее не только поддержал, но и развил. Не согласовав ни с Ньютом, ни со мной. За недовольным прищуром Тесея виднелось раздражение. Персиваля больше не пугал конфликт с ним: даже поссорившись, даже вдребезги разругавшись, они не разойдутся — не после всего пережитого. Это знание придавало сил отстаивать свою позицию вопреки воле Тесея. Но нарываться все же не стоило. Однако кое-какие пределы следовало четко отчертить. Раз уж Персиваль взялся говорить на повышенных тонах, имело смысл обозначить границы сразу, чтобы раз и навсегда закрыть неприятную тему. — Ты не имеешь права принимать такие решения за нас троих, — продолжил он. Они сидели за обеденным столом, а Персиваль чувствовал себя — словно на собрании Конфедерации. — Будь ситуация безвыходной — и я бы не возражал. Но она таковой не была. — Не имею права? — Похоже, Тесея задело сильно. Его тон не предвещал ничего хорошего. — Уверен? — Уверен, — не сдался Персиваль, понимая, что конфликт уже неизбежен, однако не идя на попятную. — Ты наш альфа, но это не значит, что ты принимаешь все решения единолично. Может, раньше было по-другому, и ваши отношения с Ньютом были другими. Но не сейчас. — Персиваль, сбавь тон, — резко посоветовал Ньют и развернулся к Тесею. — Но по существу я с ним согласен. — С моим появлением речь больше не идет о том, чтобы пассивно плыть по течению, — тише, но ничуть не с меньшим напором продолжил Персиваль. — Мы собрались действовать. Риск вырос — и рискуем мы все. И я еще не говорю про… — Аддамс — мой лучший друг, — не дав закончить мысль, перебил Тесей. — Я за нее ручаюсь как за себя. — А я — нет, — спокойно возразил Персиваль. — Я ценю твое мнение, но для меня Аддамс никто. А для нее Ньют — ты сам слышал, ради тебя она готова поссориться с ним. Я же для нее не просто пустое место — ко мне она настроена враждебно. Там, где она задумается, как бы не навредить тебе и, возможно, Ньюту, мои интересы она в расчет принимать точно не станет. Знание в ее руках слишком опасно. — Ты сам слышал, что я ей сказал, — неестественно ровно ответил Тесей, прямой как палка — словно и он оказался в Конфедерации, а не в собственной столовой. — Она мой друг и никогда не подставит ни меня, ни тех, кого я считаю семьей. Я понимаю, что тебе незнакомо понятие дружбы, так что просто поверь мне на слово. От Тесея Персиваль не ожидал. Да, он сам, конечно, неправильно выбрал тон разговора. А может, не зная того, точно так же ударил Тесея по больному. Но все же сомневался, что заслужил подобные комментарии. Однако виду не подал и равнодушно пожал плечами, игнорируя негодующий возглас Ньюта: — Ты так убедительно называл нас семьей для Аддамс — но думал ли ты, что стоит за этим словом? Мы все заслуживаем права на решения, которые коснутся, — он выделил голосом, — нашей семьи. — Хватит, — твердо подвел итог Ньют, не дав Тесею и рта открыть. — Обоим! Вы высказались, а сейчас разойдитесь и подумайте над сказанным. И пока не успокоитесь, мы не будем продолжать! Докси, проследи, пожалуйста, чтобы они не начали спорить без меня. — Да, хозяин Ньют, сэр! — Отлично. — Ньют кивнул сам себе и первым поднялся из-за стола. — Лично я сейчас в офис. Жду от вас сигнала, что вы оба остыли. Он аппарировал, и Персиваль тоже вышел из-за стола. Обошелся, правда, без аппарации — до спальни проще было дойти пешком. В кои-то веки — до своей, а не Тесея. Прав был Ньют — уже хотелось скорейшего прихода выходных, чтобы поставить точку во взятых за последние недели обязательствах и получить долгожданную передышку, пусть и всего на два дня. Слишком высокой получилась плотность событий в последнее время, а начиная со вчерашнего — и вовсе будто бешеный джинн ворвался в жизнь и перевернул ее вверх дном. Сегодня Персиваль, очевидно, пожинал плоды того, что случилось за последние сорок восемь часов, и своей неспособности быстро все переварить. Раньше, когда дрожал только за свою шкуру, жить было намного проще. И выбирать сторону, и действовать, не оглядываясь ни на кого другого. Чувства туманили восприятие страхом за чужие жизни, над которыми Персиваль не имел контроля. Которые, случись что, мог не успеть защитить. Или не иметь для этого достаточно сил. Тесей — это Тесей, и Ньют не был беспомощен, но рациональная часть мозга не в силах была совладать с сердцем. Персиваль представлял, как однажды на заседание Визенгамота придет Гриндельвальд с толпой аколитов за плечами, как британские маги поднимутся, приветствуя своего нового лидера, как Тесей останется один против десятков, возможно, сотен врагов. Быстрая смерть в поединке будет милосердием. А если он повторит судьбу Персиваля? Если ее повторит Ньют? Сама мысль об этом выворачивала внутренности, скручивала в тугой узел беспросветного отчаяния. Персивалю было до безумия, до потери пульса страшно за них. А в результате он накрутил себя до конфликта с Тесеем, хотя умом понимал, что страх, каким бы сильным он ни был, все же не повод давить на близких. Да, ситуация в Британии складывалась пугающая, и сегодня Персиваль впервые так четко ее осознал, но это не оправдывало его срыва. Ничего удивительного, что он обжегся в ответ. К тому же, Тесей не сказал ни слова неправды. Все услышанное от него Персиваль честно заслужил. И все же было обидно, хотя больше он досадовал на себя. Стоило извиниться перед Тесеем как минимум за свой тон. Персиваль растянулся поверх застеленной постели, заложил руки за голову и прикрыл глаза. Осознание собственной неправоты — лишь первый шаг, а второй он сделает, когда Тесей обдумает все и тоже успокоится. Персиваль сам не знал, какого сигнала ждал — появления Докси? Патронуса? Но стук в дверь его удивил. — Да? — полувопросительно откликнулся он, и дверь мягко повернулась на петлях, явив фигуру Тесея. — Можно? В последние дни Персиваль привык, что разрешения Тесей не спрашивал, но сейчас уместно было — как и поинтересоваться в ответ: — А как же завет Ньюта не ссориться без него? — Я не собираюсь ссориться, — слабо улыбнулся Тесей. — Надеюсь, что наоборот. — Заходи, — вздохнул Персиваль, садясь. — Я тоже. Мне не понравилось. — Мне тоже. — Тесей зашел, прикрыв за собой дверь, и пристроился по другую сторону кровати. — Прости меня, Перси. Я тебя обидел, хотя ты во всем прав. — Я сам задал тон разговору. Неудачно, должен признать. — А я не должен был его поддерживать, — не согласился Тесей и нервно разгладил складки на покрывале, куда дотягивался. В таком смятении и одновременно такой решимости Персиваль его еще не видел. — Но я все же зашел в первую очередь извиниться за свои слова… и кое-что рассказать. Объясниться, не только за сегодня. Ты многое доверил мне о себе и, думаю, немало знаешь о Ньюте. Возможно, что-то, чего не знаю я. А что ты знаешь обо мне? За вычетом моего послужного списка и старого досье МАКУСА. Что Тесей обожает кофе и может пить его литрами, что заказывает костюмы тому же портному, который одевает Фоули, что втайне любит «Летучие шипучки» — и еще сотню других мелочей, собирающих из Тесея обычного человека со своими маленькими слабостями. А вот из важного?.. — Не все, — честно признал Персиваль. — Но достаточно. И я привык спрашивать, если чего-то не понимаю. Поверь, если придется, я не промолчу. — Я не хочу больше ждать этого вопроса, Перси. — Тесей покачал головой и отважно взглянул ему в глаза. — Лучше скажу сам. Помнишь, я признавался, что знал тебя раньше, и неплохо? Я тогда имел в виду не только твои успехи в работе. Когда-то, еще до Литы, я очень пристально за тобой следил. В те годы я был в тебя влюблен. Как реагировать на такое, Персиваль не знал. И острее, чем их недавняя размолвка, резало сердце безжалостное «был». А Тесей продолжал рассказывать: — Я заканчивал второй курс Академии, когда на весь мир прогремело дело Вирджинии Хэррисон. Оно мгновенно стало эталонным, нам его приводили в пример как образец безукоризненного сыскного искусства. Не сосчитать, сколько вечеров я просиживал над материалами, пытаясь постичь твою логику. Как ты додумался, что десятилетний ребенок способен на серийные убийства? Никому и в голову бы такое не пришло! Каждый профессор восстанавливал цепочку твоих рассуждений по-своему, но у меня не сходилось, и я мечтал отследить ее сам — а потом спросить тебя. И, разумеется, услышать подтверждение своей правоты, — усмехнулся Тесей с объяснимой самоиронией. — Лишь много позже я понял, что к твоим выводам привела не логика, а интуиция. Ты пошел не от улик к знанию, а от знания к уликам, оттуда бессистемность в их обнаружении. И, конечно, признание на допросе, после которого расследование как таковое заглохло. На волне скандала мало кто успел задуматься, а в материалах осталось достаточно недосказанности, чтобы и после не каждый понял — ты использовал легилименцию, чтобы узнать, где искать улики. Я прав? — Прав, — кашлянув, блекло подтвердил Персиваль. Гораздо больше старого дела его волновало то, к чему все никак не мог подвести Тесей. Как вышло, что он «был» влюблен? Тесей триумфально улыбнулся, услышав долгожданное «подтверждение правоты», но тут же посерьезнел и продолжил: — Потом было дело Фергюсона, и Картли, и еще несколько, и всякий раз ты их распутывал, а я следил за тобой по газетам. Наставник Бейли, кстати, единственный плевался от каждого упоминания твоего имени, но я тогда упрямо не желал слушать ничего, что он пытался мне вдолбить. Во время учебы я во многом равнялся на твой образ, который составил в воображении из обрывочных сведений. А потом мы встретились. Ты вряд ли помнишь. — Загреб, девятьсот десятый. Конференция по средствам маскировки и распознавания, — предположил Персиваль. — Ты задавал отличные вопросы лекторам. Я именно тогда взял тебя на заметку. — Нет, — кривовато улыбнулся Тесей. — Девятьсот десятый, но не Загреб. Лавердин. Ах да. Международная операция с Британией, Францией и Бельгией — ликвидировали обширную сеть нелегальных алхимических лабораторий. У Персиваля это было первое ответственное задание в роли руководителя группы, и сразу за рубежом. В верхах нашлись недовольные слишком быстрым ростом его профессионального авторитета; его назначение должно было стать не только первым, но и последним. Однако Персиваль был полон решимости доказать свою компетентность — и доказал вопреки всему, хотя изрядно переволновался, как бы не ударить в грязь лицом перед вышестоящими. До сих пор он помнил детали, будто все случилось вчера, вот только не Тесея среди участников. — У меня был последний курс, и я не участвовал, — ответил тот на незаданный вопрос. — Один из наших профессоров подсуетился, и тех, у кого были лучшие средние баллы, пустили на практику, а заодно помочь с разбором улик. Меня в их числе. Вы работали и на нас не смотрели. А я — смотрел. Ты оказался намного привлекательнее, чем на фотографиях. Я всю практику только и думал, как привлечь твое внимание. Чудом не завалил ни одного задания, пока витал в облаках. В Загреб я напросился уже потом, когда узнал, что ты непременно поедешь. Хотел тебя снова увидеть. Болезненная, чуть скошенная улыбка кривила губы Тесея, и Мерлин, сколько лет ему было тогда? Восемнадцать-двадцать? Сколько — Персивалю? Чуть больше тридцати. Сейчас мало что значило — с возрастом границы размываются, — но тогда разница в двенадцать лет была непреодолимой пропастью. Персивалю и в голову не приходило смотреть на кого-то настолько младше него. Да он и не смог бы оценить. — В Загребе мы не общались, но я тебя увидел, и я знал, что привлек твое внимание. Этого хватило. С тех пор я выискивал любую возможность пересечься. Чем больше я читал о тебе, чем чаще видел — тем сильнее хотел. Ньют был моей любовью с самого его рождения, но моя первая настоящая влюбленность — ты. — Что изменилось? — не выдержал Персиваль. Рассказ словно жилы тянул — наживую, медленно и мучительно, как в средневековой пытке, когда жертва осознавала, чем все закончится, и страстно жаждала смерти — столь же сильно, как боялась ее. — Арчибальд Нэйтс, — вздохнул Тесей. — И все с ним связанное. — Понятно, — тихо сказал Персиваль. Сам Персиваль в те времена, о которых шла речь, не интересовался ни характером Тесея, ни его личностью, ни карьерой. Перспективный юноша, но всего лишь недавний курсант, не успевший еще себя проявить, не заслуживал особого внимания в его системе координат. Память сохранила только расплывчатый портрет. Однако благодаря рассказу Тесея образ в воспоминаниях Персиваля словно наливался красками: темно-серые глаза обрели проницательный блеск, губы сложились в решительную линию, осанка потеряла налет комичной самоуверенности, свойственной восторженным юнцам. Хоть Тесей в те годы и был очевидно склонен к идеализму, Персиваль больше не мог представлять его так же, как десятки других наивных курсантов, с которыми ему доводилось иметь дело. И даже озвученная влюбленность — в человека, которого видел лишь на фотографиях да раз в полгода издалека, — не повлияла на восприятие. По правде, Персиваль в свои восемнадцать-двадцать тоже не блистал выдающимся умом. Он и к тридцати не слишком многому научился, если на то пошло. Арчибальд Нэйтс. Человек, чье надгробие всегда будет занимать особое место на личном кладбище Персиваля. — Откуда ты знаешь? — помедлив, спросил он. — Мы с Серафиной связаны клятвой. Она не могла проболтаться. — Не ты один умеешь читать мысли, Перси. Но правду я узнал не сразу, хотя в то время собирал любую информацию о тебе. Слухи ходили разные. Никто не знал точно, отчего Нэйтса вдруг резко взяли в работу. Кто поумнее — связывали с твоим назначением, но я не верил… тогда. Я думал, он не прошел стандартную проверку перед назначением, и закрутилось все с нее. Поначалу я вообще искренне считал, что ты более достойный кандидат, даже если бы Нэйтс оказался чист. Мне понадобилось почти два года, чтобы успешно прочитать Пиквери. Тебя я, кстати, смог лишь перед нашей дуэлью, хотя во времена твоей работы на МАКУСА несколько раз пытался всерьез. Пиквери в те годы оказалась не таким крепким орешком — не то что сейчас. Мне изначально было нужно кое-что рабочее, я просто случайно зацепил воспоминание с тобой и не удержался, а там… А там — самая грязная история из карьеры Персиваля. Во всех подробностях. Но. — Серафина никогда не была плоха в окклюменции, Тесей, — устало заметил Персиваль. У него опустились руки, но не поделиться этой информацией с человеком, который был для него важен, Персиваль не мог. — Наоборот. Если ты что-то видел — она этого хотела. И позволь, угадаю. Показали тебе только мое участие. Намекнуть менее обтекаемо мешала клятва, но Тесей прекрасно понял, с кем на пару действовал Персиваль. — Да? — медленно переспросил он с нехорошим прищуром. — Я думал, она просто улучшила защиту со временем. Насчет ее участия не уверен. Может, что-то и видел, но не запомнил. У меня немного перевернулся мир, когда я ее прочитал. Я думал только о тебе. — Почему ты меня не сдал? Была масса способов это сделать, не выдавая источника твоих знаний. — Честно говоря… — Тесей замешкался, но все же признал: — Это было моим первым порывом. Долгое время ты оставался человеком, который казался мне выше грызни за власть, и тут… Но я не сообразил сразу, как можно все обставить, чтобы не признаваться в международном шпионаже с нелегальной легилименцией. Хотя все к лучшему. Тогда я разочаровался в себе за то, что восхищался тобой, и окончательно разочаровался в людях, но я рад, что все случилось именно так. Эта история сняла с меня остатки розовых очков, Перси, и, оглядываясь назад, могу сказать, что довольно безболезненно, хотя в двадцать лет так не казалось. Потом, успокоившись и все обдумав, я уже трезво оценил, стоит ли тебя сдавать. По сути, лично меня произошедшее никак не касалось, Нэйтс не был святым, с тобой мы пересекались редко, даже когда я активно искал встреч. К тому же, я рассчитывал, что со временем ты поднимешься, а у меня будет компромат — кто знает, возможно, на президента. И я не стал ничего предпринимать. — Разумное решение. — Перси. Я тоже не святой. Далеко нет. После всего дерьма, что я сам натворил, лицемерно было бы с моей стороны тебя осуждать. Вспомни хотя бы Порпентину — я поступил с ней так, как поступил, не ради власти, но все же. — Тесей помолчал. — А еще я прекрасно понимаю, что тебе не стоит предъявлять претензии за столь давнее прошлое. Ты слишком сильно изменился. Можно сказать, это сделал другой человек. Поэтому я не должен был ничего говорить про дружбу. Прости меня, Перси. Извинения казались искренними. После Азкабана — с тех пор, как узнал правду насчет Омута, — Тесей Персивалю не врал. И все же не просто так именно сейчас он выложил всю историю своего к Персивалю отношения. Тесей редко говорил прямо и коротко, предпочитая, как любой политик, даже в отношениях объясняться намеками. С Ньютом это не работало, оттуда и выросли проблемы между ними, а вот с Персивалем наоборот. Он прекрасно понимал, что ему сейчас сказали и зачем. Как сознавал и то, что извинения приносили не только за неосторожные слова. Утром Персиваль признавался в любви. Это его ответ. И большего ждать не стоит. Если бы между ними не стояло ничего личного, у Персиваля оставался бы шанс на взаимность. Но заново влюбиться в человека, в котором когда-то, пусть и в далекой юности, успел разочароваться, невозможно. Персиваль знал по себе. — Я прощаю, Тесей, — негромко отозвался Персиваль и на секунду устало прикрыл глаза. Признаться, он все же надеялся, что, пусть и не сразу, однако со временем их отношения перерастут в нечто вроде тех, какие у Персиваля сложились с Ньютом. Но не судьба — и хорошо, что Тесей сразу дал это понять. Близость будет, сотрудничество и все прочее, что характерно для партнеров триумвирата, но на чувства рассчитывать не стоило. Нужно научиться с этим жить. И подумать, как выстроить с Тесеем по-настоящему доверительное взаимодействие. Сознательно или нет, Тесей нуждался в подтверждении, что он не ошибся, доверяя. Умом он понимал, что Персиваль Грейвз тогда и сейчас — две разных личности, раз большую часть времени вел себя соответственно. Но истинного осознания, как Персиваль сейчас видел, не пришло. Неудивительно: с их нового знакомства прошло не так много времени, а существенную часть своей жизни Тесей знал Персиваля как бесчестного, самовлюбленного эгоиста. Несколько месяцев не в силах были перечеркнуть такой долгий срок. Горькая ирония заключалась в том, что, похоже, именно подозрения вчера спасли Тесею жизнь, когда Персиваль сорвался. Если бы Тесей полностью доверял, был с ним расслаблен до конца — успел бы он среагировать на удар? Но Тесей все время ждал подвоха. И успел выставить щиты тогда, когда Персивалю не хватило времени даже осознать происходящее. Вот только жить в постоянном ожидании удара в спину невозможно. Персиваль научился расслабляться в присутствии Тесея — и хотел, чтобы это работало в обе стороны. Однако пока не знал, как этого добиться. Надо было подумать. Разговаривать Персиваль больше не хотел — хотел побыть наедине с собой. Однако прежде всего следовало подвести итог. — Я действительно не знаю, что такое дружба, Тесей. — Персиваль отвернулся, не желая встречаться с Тесеем взглядами, но тут же себя одернул и внятно, в лицо ему признал: — У меня никогда не было необходимости в других людях, в которых я не влюблен. Для меня, Тесей, существует семья, деловые партнеры и приятели, с которыми можно приятно провести время. Арчибальда я другом в общепринятом понимании никогда не считал, только приятелем. Он думал наоборот, и если бы не повышение… — горло дернула магическая удавка старой клятвы. Персиваль кашлянул, скрывая дискомфорт. — Если бы не известная тебе ситуация, мы могли бы общаться до сих пор. Он, наверное, взял бы Нурменгард ради меня. Но в те годы я совершенно не способен был это оценить или хотя бы предположить в нем. И уж точно я не испытывал ничего подобного по отношению к нему. Я, Тесей, до сих пор не испытываю подобного ни к кому, кроме вас с Ньютом. Не как ты с Аддамс или Ньют с Якобом. Если передо мной сейчас встанет выбор — личная выгода или кто-то из вас, я выберу вас. Но личная выгода или любой другой человек? Скорее всего, я по-прежнему выберу выгоду. Это правда, Тесей, пусть и неприглядная. — Чем ты слушал? — рассердился Тесей. — Я же сказал, что вижу в тебе изменения и воспринимаю по-другому, а ты… Его слова перечеркивали все, на что он намекал и к чему подводил битых полчаса, а именно — то, что Тесей так и не сумел поверить Персивалю до конца. Возможно, не поверит никогда в будущем. И пусть у него были более чем веские причины. После всего услышанного, после слишком болезненных, в самое уязвимое место пришедшихся откровений, фраза, отметавшая весь предыдущий разговор, перекрывала способность дышать. Персиваль не выдержал и зло бросил: — Лжешь, Тесей. Или мне, или себе. — Так! — Перемазанный землей и тиной Ньют аппарировал прямиком в спальню и по очереди пригвоздил Тесея с Персивалем укоризненными взглядами. — Мы же договорились! — Мы не договаривались. Ты не оставил нам права голоса, — проворчал Тесей, но глаза виновато отвел. — И долго вы уже общаетесь? — Презрев чистоту покрывала, Ньют плюхнулся на кровать между ними. — Я как-то не подумал попросить Докси, чтобы она сказала, если вы решите просто поговорить. Она только сейчас меня позвала. Еще одного круга ада Персиваль бы не вынес, так что резко встал и посоветовал: — Пусть Тесей тебе пересказывает. В деталях. Я все равно связан клятвой и не смогу, а тебе стоит знать. Я хочу побыть один. Соблазну аппарировать в Уэльс он не поддался. Вместо этого вышел на веранду с огромным пледом в обнимку, завернулся и сел в кресло. Думать ни о чем не хотелось, но не думать Персиваль не мог — память с садистской настойчивостью крутила перед глазами тот злосчастный год, который Персиваль даже до плена не любил вспоминать. И который Тесей сейчас пересказывал Ньюту. Если бы был выбор, Персиваль предпочел бы когда-нибудь рассказать ему сам. Но магические клятвы со временем не теряют силу. Оставалось лишь довериться Тесею и его — скорее всего, половинчатому, — знанию. Самый последний завистник не отказал бы Серафине в уме. Она наверняка не показала ничего, что могло инкриминировать лично ее. А может, и сгустила краски в отношении Персиваля. Помножить на обрушенные иллюзии восторженного юноши — и в пересказе Тесея Персиваль наверняка предстанет монстром из средневековых легенд. Но это все равно было честнее, чем дальше скрывать от Ньюта всю подоплеку их отношений. О том, что Персиваль ради повышения подвел своего друга под смертный приговор, сфабриковав улики, ему следовало знать. Если бы точно знал, как Серафина сумела обойти клятву, запрещавшую не только говорить или писать на определенную тему, но и сознательно демонстрировать воспоминания, Персиваль бы рискнул и показал ситуацию Ньюту и Тесею со своей точки зрения. Однако без уверенности, что сумеет обмануть магию крови, не готов был бросить на весы собственную жизнь. Да и вряд ли его воспоминания окажутся сильно мягче того, что увидел Тесей в мыслях Серафины, так смысл? Неоправданный риск его тем более не вдохновлял. Постепенно жидкая тьма позднедекабрьской ночи вытеснила прозрачные шотландские сумерки, а Персиваль все сидел в кресле-качалке, монотонно отталкиваясь ногой от скрипучего пола веранды и наблюдая, как светлячки танцуют в плотной тьме. Затянутое тучами небо не пропускало света ни от звезд, ни от луны, и французские окна за спиной Персиваля тоже слепо смотрели в сторону моря. Казалось, что он единственный человек на мили и мили вокруг. Его никто не тревожил. Минуты сменялись одна на другую, умиротворяюще гудели светлячки, грузно взлетая из плошек с сиропом, и Персиваль наблюдал за их неуклюжим танцем, пока в глазах не зарябило от яркого мельтешения. Но бесконечно сидеть на веранде — не выход из положения. Едва почувствовав, что достаточно собрался с силами, чтобы выслушать свой вердикт, Персиваль безжалостно выволок себя из кресла и отправился искать Ньюта. К удивлению, нашелся он там же, где они и виделись в последний раз: в спальне Персиваля. Сидел на разобранной для сна кровати — как ни в чем не бывало, переодетый в домашнее, — и читал какую-то книгу в позаимствованных у Тесея очках. Обложка едва заметно мерцала — признак зачарованного текста. — Персиваль! Наконец-то. — Ньют положил раскрытую книгу на колени и сдвинул очки на макушку. — Я уже начал переживать. — Со мной все в порядке. — Персиваль вымученно попытался изобразить улыбку, но Ньют так скептически выгнул бровь в лучших традициях Тесея, что улыбка стала почти искренней. — Если ты, конечно, не заявишь сейчас, что между нами все кончено. — Не заявлю. Персиваль, эта история не прошла мимо меня. Ты не догадался, что Тесей уже показывал мне свое воспоминание, когда пытался отговорить от отношений с тобой? Ньют очень тщательно избегал любой конкретики, видимо, боясь спровоцировать клятву, и Персиваль беспомощно, обожающе смотрел на него, потому что после всего Ньюту не было все равно. Он сдвинулся, похлопал рядом с собой, и Персиваль растянулся рядом. — Я еще тогда ответил ему, что ты изменился и заслуживаешь шанса, — продолжил Ньют. — Потом я усомнился в тебе, но больше я не повторю эту ошибку, Персиваль. Обещаю. Насчет меня не переживай. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, Персиваль снизу вверх, на серьезного, решительного Ньюта, на твердую складку в уголках его губ и с вызовом блестящие глаза. Ньюта он знал хорошо — и, несмотря на все сомнения последних дней, в нем Персиваль мог быть уверен на все сто. — Я сделаю все, чтобы это оправдать, Ньют. — Знаю. Мог бы и не говорить. Обмен признаниями прервался на поцелуи, долгие, горько-соленые, из тех, что не вызывают страсти, а подкрепляют близость. Но в конце концов Ньют чуть отстранился, сел ровнее — а Персиваль, наоборот, сполз еще ниже и устроился щекой на его бедре, подставив затылок под знающие пальцы. — С Тесеем сложнее. — Ньют перебирал волосы на затылке Персиваля, и от прикосновений разбегались колкие стайки приятных мурашек. — Если позволишь, я пока не буду больше ничего говорить. Дай нам немного времени, Персиваль. — Мерлин, да мы вообще не должны были сойтись. Я не уверен, что изначально согласился бы пробовать, знай я, что Тесей в курсе, — устало признался Персиваль ему в бедро. — Персиваль. — Ньют с нажимом провел ладонью по его спине, куда дотянулся. — Одно я могу обещать точно. Однажды у нас все будет хорошо. — Есть такое прошлое, которое нельзя преодолеть, — возразил Персиваль, не поднимая головы. — Я боюсь, что со мной именно тот случай, Ньют. И я просто не знаю, что делать. Есть ли вообще смысл пытаться. Тесей мне до сих пор не доверяет, даже после всего, что между нами случилось. И кто может его винить, зная?.. — Ситуация вполне страшная, — тихо подтвердил Ньют, задумчиво перебирая пальцами по корешку книги. — Мне легче. Я уверен, что ты никогда впредь так не поступишь, и я не был знаком с тобой до… Нурменгарда. Тесей… Поможет время, Персиваль. Расходиться я не хочу. Я тебя люблю. А если бы хотел Тесей — нашел бы способ еще после Азкабана. Но он увидел в тебе то же самое, что вижу я. И мы оба здесь. — Тесей — нет. Он у Малфоев? — Да, на балу. Он, конечно, обещал быстро, но скорее всего вернется к середине ночи. — Ньют помолчал и осторожно спросил: — Хочешь совет? Не уверен, что поможет, но вдруг. — Буду чертовски благодарен. У меня ни единой мысли. — Лучше всего Тесей себя чувствует, когда у него все под контролем. Но… я не знаю, как ты можешь это использовать. — Спасибо, Ньют, — поблагодарил Персиваль. Он тоже не знал. Но это было лучше, чем ничего.