Перед рассветом

К разговору Персиваль готовился почти как к боевым действиям. Обсудил некоторые детали и договорился с Ньютом, выбрав время, когда его гарантированно не будет дома всю ночь. Аккуратно выяснил планы Тесея на намеченный вечер и убедился, что таковых нет. Подстроил свое расписание. Очень много думал, пока не осознал, что да, готов, и да, действительно хотел бы именно этого. И одним мартовским вечером, когда сумерки обволокли дом, а к свету каминов добавилось мягкое сияние осветительных шаров, Персиваль пришел в кабинет к Тесею. Здесь вместо настольных ламп горели в стеклянных клетках две пойманные шаровые молнии. Пахло феромонами Тесея, смешанными с запахом дорогих чернил, выделанной кожи и полированного дерева. Родной, спокойный, успокаивающий запах, в который Персиваль привнес нотку своего индийского чая с перцем. Кофе для Тесея с собой не брал: он пришел отнюдь не распивать напитки или болтать за кружечкой. Лишь хотел иметь занятие на случай, если придется подождать. На гостя Тесей отреагировал не сразу, если не считать быстрого взгляда — убедиться, что никаких срочных дел у Персиваля нет. Прошли те времена, когда подобное обидело бы, а то и оскорбило. Пока Тесей заканчивал письмо, Персиваль спокойно дождался в кресле у камина, потягивая любимый чай, захваченный совсем не зря. И лишь когда Тесей поднял голову, Персиваль спросил: — Это все на сегодня? — Да, я закончил. — Тесей снял очки и повел плечами, разминаясь. — Ты что-то хотел обсудить? Обсудить. Разговоры — вот и все, что между ними происходило в последнее время. Близость же ограничивалась ночами в присутствии Ньюта. Ни разу — наедине. — Нет, не обсудить, — откликнулся Персиваль, отставил полупустую чашку — и пересел на краешек стола по правую руку от Тесея. Чтобы не рвать зрительный контакт, Тесею пришлось откинуться в кресле до упора и слегка запрокинуть голову, но Персиваль пока не собирался менять место дислокации. — Я просто хочу побыть вдвоем, Тесей. — Перси?.. Впору сомневаться — не уничтожили ли все откровения Рождественской недели желание, горевшее между ними? Но Персиваль видел, как вел себя Тесей в моменты их общей близости. Как одергивал себя, когда тянулся притронуться, как смотрел, как даже сейчас в глубине его глаз плескалась яростная жажда обладать, которой Тесей попросту не давал хода. Причину Персиваль тоже знал — или, по крайней мере, догадывался, сложив картину из собственных наблюдений и обрывков мыслей, ухваченных то тут, то там. Тесей тщательно избегал инициировать контакт, не желая причинить лишнюю боль или слишком надавить на Персиваля. Давал время разобраться в себе — но и сам нуждался в нем не меньше, и Персиваль тоже не спешил. Он пришел, когда оказался готов и посчитал, что Тесею тоже хватило дистанции, чтобы свыкнуться с изменениями в их динамике. — Тесей. Какое-то время Тесей молча разглядывал Персиваля — откровенным, раздевающим взглядом, от которого сердце билось все быстрее. В кабинете густел запах феромонов, и вибрировала магия дома, откликаясь на резкий скачок в настроении хозяев. — Уверен, Перси? — Я — да. А ты — уверен, Тесей? Запах феромонов сгустился еще сильнее — и знакомые нотки, прорезавшиеся в нем, усилились. Нотки готовности к бою, а не возбуждения. Каждый раз, как Персиваль проявлял инициативу, Тесей немедленно откликался, хотя дальше поцелуев или полуневинных ласк они последнее время не заходили. В присутствии Ньюта проблем у них не было. Но после катастрофы, обернувшейся визитом в Мунго, любые попытки настоящей близости наедине в первую очередь переключали Тесея на напряжение, а не удовольствие. Видя это, Персиваль сам начал отступать прежде, чем ласки заходили слишком далеко. На следующий после того случая день, показывая воспоминания, он был слишком поглощен собственными переживаниями, чтобы отметить состояние Тесея. Но когда успокоился — Персиваль начал улавливать, насколько Тесею… страшно. Тесей в тот раз оказался на волосок от гибели — и прекрасно это сознавал. Что случится, если он расслабится с Персивалем, а история повторится? Каждая близость без Ньюта напоминала о той катастрофе, каждая превращалась для Тесея в подобие дуэли. Получалось, что в их паре один Персиваль мог бы получить ничем не замутненное удовольствие в постели — если бы ему хватило совести думать только о себе. Это никуда не годилось. Но выход был. — Перси, тебя не должно беспокоить… — Не должно ли? — мягко перебил его Персиваль. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности со мной — так же, как с тобой чувствую я. В поединке взглядов Персиваль выиграл — Тесей никогда не был склонен тратить время и силы на безнадежные затеи и быстро сдался. — Хорошо, твоя взяла. Мне… некомфортно. Но это пройдет только со временем, Перси. И пока что действительно не должно тебя тревожить. — Я думаю, что знаю способ лучше, чем время. — Персиваль помолчал и все же добавил: — Думаю, его знаешь и ты. Но никогда не предложишь. Тесей недоверчиво вскинул брови — но за спокойным фасадом, на грани ментального восприятия мелькнула и была тут же задавлена отчаянная надежда услышать… — Ограничивающее заклинание. На магию и на движения. Ты знаешь хорошее — мы оба помним нашу дуэль, Тесей. — Перси, нет, тебе не нужно… — Не нужно, — легко согласился Персиваль и усмехнулся недоверчивому выражению лица, с которым встретил его признание Тесей. — Но я не против попробовать. А главное — я думаю, это нужно тебе, Тесей, и я хочу тебе это дать. Персиваль встал со стола и наклонился к Тесею, уперевшись коленом в кресло между его раздвинутых ног и руками по краям спинки, чтобы удобнее было шептать прямо в ухо: — А если тебе нужно еще немного причин — то я с самого момента, когда начал задумываться о нашей близости, хотел именно так — оказаться в твоих руках и расслабиться, зная, что я в полной безопасности. И я знаю, что это — это то, что хотел бы дать мне ты. Пока Персиваль шептал, щекоча губы кончиками волос и иногда задевая ушную раковину, вцепившийся в кресло Тесей сидел недвижно, с каждым словом напрягаясь все больше и больше, пока неслышный звон лопнувшей струны не оборвал речь Персиваля и Тесей не выговорил с усилием: — Персиваль… Кажется, сегодня Персиваль не даст Тесею закончить ни одной реплики. — Помнишь, ты говорил, что у тебя есть разрешение Ньюта на жесткую игру? — Персиваль дразняще прихватил кончик уха Тесей губами и тут же отпустил, чтобы сказать: — Мое теперь тоже есть. Дрожь, которую Тесей не смог сдержать, стала лучшей наградой — и знаком, что Персиваль все делает правильно. Но Тесей все же сделал последнюю попытку его отговорить: — Ты не можешь, глядя мне в глаза, заявить, что полностью осознаешь, какое даешь согласие, Перси. Персиваль отстранился, снял все ментальные щиты и посмотрел Тесею в глаза. — Я полностью осознаю, на что даю согласие. И я помню, как остановить тебя, если понадобится. Это — мой осознанный выбор. — Хорошо, Перси. — Тесей заглянул в него ищуще — и разом расслабился, а запах его феромонов наконец-то стал отражать лишь чистое, ничем не замутненное удовольствие. — Раздевайся. От короткого приказа жар бросился к лицу. Персиваль выпрямился и принялся неторопливо расстегивать пуговицы домашней рубашки. В отличие от Тесея, в будние дни предпочитавшего даже дома носить костюмы, Персиваль по возвращении со встреч обычно переодевался в домашнее при первой возможности. Сейчас на нем, кроме быстро капитулировавшей рубашки, остались лишь мягкие брюки — но прежде, чем Персиваль взялся за них, Тесей сказал: — Достаточно, — и повел рукой в его сторону. Сдержать судорожный вздох не получилось — знакомая магия окутала Персиваля теплыми ласковыми потоками. Стоявшие за ней сила и контроль возбуждали не меньше откровенных касаний или слов. А еще — ассоциации с тем разом, когда Тесей силой поставил на колени. Сейчас, как и тогда, он колдовал без палочки и молча, чистой волей претворяя в жизнь заклинание, которое полупрозрачными магическими оковами прильнуло к запястьям, оплело руки выше, до плеч. Оттуда магические линии разрослись, спустились по груди и спине, пока не встретились над солнечным сплетением Персиваля и не застыли — а он сам в этот момент потерял способность колдовать. Это было страшно — для любого мага, особенно связанного. Полная, абсолютная беспомощность, уязвимость к малейшему воздействию, чужой контроль. Но Тесей спросил: — Как ты, Перси? И страх отступил, не успев толком проявиться. — Непривычно, — честно ответил Персиваль и на пробу повел плечами. Получилось, и в целом оковы не мешали двигаться. Только чуть-чуть стесняли свободу движения, натягиваясь, словно обычные веревки, если Персиваль слишком широко разводил руки или пытался сделать что-то резко. Пока он выяснял лимиты заклинания, Тесей не вмешивался, давая свыкнуться. Только наблюдал. Лишь когда Персиваль убедился, что эффект, кроме перекрытой магии, у заклинания минимален, и вопросительно склонил голову набок, Тесей покинул кресло. Он встал между раздвинутых ног Персиваля, для чего приподнял и подсадил его на стол, небрежно сметя в кучу все важные документы. — Мы можем оставить так, Перси, — водя обжигающими ладонями вдоль его боков, предложил Тесей. — Не обязательно делать что-то еще. — Если честно, я слегка разочарован, — ответил Персиваль с вызовом. — Я ожидал большего. Он попытался обнять Тесея, чтобы привлечь поближе, но оковы внезапно стали жесткими, и движения не вышло. — Тебе хочется почувствовать себя совершенно беспомощным, Перси? Для этого не обязательно бросать вызов. Достаточно попросить. Когда-нибудь Персивалю хотелось бы знать, на что спровоцирует Тесея вызов. Но для первого раза, пожалуй, не стоило так откровенно проверять границы дозволенного, и он тише, откровеннее попросил: — Пожалуйста, Тесей. Тяжелый, темный взгляд Тесея горел нежностью, когда он сказал: — Перси, помни, что говорить слово не обязательно. Достаточно его подумать. Я читаю тебя сейчас. Поначалу Персиваль не понял, к чему было это предупреждение. А потом оковы начали сжиматься, медленно и неумолимо. Сначала пришлось завести за спину руки. Затем — неестественно выпрямиться. Когда под давлением магии пошли назад плечи — так, что лопатки, казалось, вот-вот сойдутся друг с другом, — у Персиваля начало сбиваться дыхание. От напряжения, но еще — от страха, вновь подкравшегося к границам сознания. Если бы Тесей не был рядом, если бы не обнимал за пояс, грея теплом и заботой, если бы не шептал: — Все хорошо, Перси, расслабься, будет не так сложно, все хо-ро-шо… …если бы не его близость, и родной запах, и магия, и присутствие, которое Персиваль отчетливо чувствовал на поверхности собственных мыслей, — он мог бы удариться в панику. Но Персиваля держал в руках человек, которому он полностью доверял, его альфа, и даже когда дыхание начало сбиваться, Персивалю не пришло в голову остановить происходящее. Даже когда на горло легла и чуть сжалась, обозначая свое присутствие в лавине прочих ощущений, чужая ладонь. — Перси, вдох. Он исполнил приказ и хотел выдохнуть, но Тесей не дал. Его пальцы сжались на горле, перекрывая поток воздуха. — Перси. Все хорошо. Ты в порядке. Попробуй расслабиться так, будто лежишь. Не бойся, ты не упадешь. Я держу. У Персиваля не получилось, но испугаться Тесей ему не дал. Сказал: — Выдох, Перси, — и расслабил руку. Вдохнуть не позволил. — Ничего страшного, Перси. Если не получается так, просто постарайся не напрягаться и не двигаться. Все хорошо, не бойся, Перси. Вдох. На этот раз Персиваль знал, чего ожидать, и вышло легче. И еще, и еще. Он сам не заметил, как Тесей переключил его на дыхание, как подстроил под ритм сжатия оков, как они стали ужиматься только на выдохах — а дискомфорта от них не осталось. Наоборот, Персивалем завладело не веданное ранее ощущение полной расслабленности одновременно с запредельным напряжением каждой мышцы и связки в верхней части его тела. В голове было легко и пусто, а тело казалось невесомым, будто Персиваль не сидел на столе, а парил над ним, и только руки Тесея удерживали его на месте. Прикосновения начали ощущаться совсем иначе, чем обычно. Безумно напряглись соски: каждый раз, как Тесей задевал их жесткой тканью своего жилета, по телу Персиваля бежали импульсы острого удовольствия. Кожа горела чувствительностью — если бы мог, Персиваль бы выгнулся как вампус, которого гладили умелые и опытные руки. Жар, зарождаясь в солнечном сплетении, под узлом ограничивающего заклинания, стекался в низ живота. Член Персиваля болезненно напрягся, стесненный тканью брюк, но Тесей пока совершенно его игнорировал. Словами попросить Персиваль не мог — не тогда, когда даже дыхание контролировал не он. Но Тесей обещал, что достаточно подумать, и Персиваль подумал: «Пожалуйста». Рука, сжимавшая горло, не двинулась, зато другая, до сих пор обводившая магические линии, что врезались в тело Персиваля, заскользила ниже, невесомо провела по выпуклости члена, заставив Персиваля дрогнуть, а Тесея прошептать: — Тише. Если бы мог, Персиваль бы заскулил — от ласкового, откровенно нежного, заботливого тона, от того, как Тесей мгновенно обернул Персиваля коконом успокаивающей магии, от жара, окатившего все тело в ответ на призрачный контакт. Следующее прикосновение пришлось на вдох, и Персиваль едва не подавился воздухом, но выдохнуть Тесей на этот раз позволил через меньший промежуток времени — и терпеливо подстраивался, пока у Персиваля не получилось свыкнуться с новой переменной их танца. Только тогда Тесей начал возвращать прежний, медленный и размеренный ритм. Вдох и касание — пауза — выдох и сжатие оков — пауза. Удовольствие нарастало именно в этом ритме, повинуясь прикосновениям Тесея, его магии, его голосу. В какой-то момент Персиваль перестал разбирать слова, слышал и слушал лишь тон, окутывавший спокойствием и безопасностью, и подчинялся ему — дышал в такт, отпустил себя, позволил удовольствию накопиться за границами восприятия, пока оно не прорвалось и не накрыло его с головой от одного короткого, признанием вырвавшегося: — Перси. Испытанные в тот миг ощущения не были похожи ни на какие из тех, что доводилось пережить Персивалю за его не такую уж короткую жизнь. И в миг ли? Только что Персиваль задыхался от удовольствия и счастья в руках Тесея, в его кабинете, но глаза открыл в их спальне. Одежда пропала — как и ограничивающее заклинание. Как ни странно, без него Персиваль вдруг почувствовал себя более уязвимым, чем тогда, когда не мог пошевелить даже пальцем. Рядом, подложив под голову любимую подушку Ньюта, лежал на боку Тесей, тоже раздетый, и гладил Персиваля по голому плечу — там, где сползло укрывавшее его одеяло. В очень знакомом ритме гладил. — Сколько прошло времени? — кашлянув, уточнил Персиваль. — Почти три часа. Уже заполночь. Как ты себя чувствуешь, Перси? — Немного странно. Мне не хватает твоего заклинания, — признался Персиваль, тоже повернувшись на бок. — И… как-то… односторонне вышло, нет? — Не односторонне. Перси, удовольствие, которое я получаю в такие моменты, немного другое, но это не значит, что его недостаточно. И спасибо. Ты был прав — я бы никогда тебе не предложил. — Знаю, — негромко, счастливо засмеялся Персиваль. — Поэтому пришел сам. А что насчет Ньюта? Мне он очень вскользь обмолвился, что у него другие предпочтения, и все. — Он терпеть не может ничего, что как-то ограничивает его свободу. Заклинания сюда тоже относятся. А Тесей никогда не сделает ничего против воли Ньюта… или Персиваля. Персиваль угадал верно: Тесею могло нравиться все, что происходило между ними с Ньютом, и Персивалю он в свое время обещал играть по мягким правилам, но это не значило, что с Персивалем он не хотел бы чего-то… большего. И чего-то, что Ньют не мог дать. Удачно совпало, что это же было Тесею нужно после всего случившегося между ними. А Персиваль… Персиваль до сих пор ежился, не понимая, в чем дело. Он несколько раз поправил одеяло, пока не скинул его окончательно. Под одеялом было жарко, но без него стало слишком холодно. Немного знобило, как при начинающейся простуде — только ей взяться было неоткуда. Понаблюдав за его метаниями, Тесей осторожно спросил: — Вернуть заклинание, Перси? — Да, — без колебаний согласился Персиваль. Магические линии привычно оплели тело, удобно пролегли поверх следов, которые отпечатались на коже, чуть надавили. На этот раз Тесей не перекрывал доступ к магии и не стягивал оковы, оставив их такими, как в самом начале — лишь обозначающими свое присутствие. Почти сразу тело обволокло теплом и расслабленностью. Настроение, владевшее Персивалем, должно быть, еще не выветрилось, потому что он вздохнул с откровенным облегчением, когда финальные линии сомкнулись у него под ребрами. Теперь было правильно. Спокойно. — Это состояние пройдет к утру, Перси. Не переживай. — Похоже, что я переживаю? — насмешливо отозвался Персиваль и потянулся всем телом, с удовлетворением ощущая легкое сопротивление магии. Да, вот так прямо сейчас было идеально. — Я немного поговорил с Ньютом прежде, чем к тебе приходить. И много думал. Чего-то подобного я и ожидал. — То есть я все-таки оправдал твои ожидания? — хмыкнул Тесей, отбросив свое одеяло и перекатившись так, чтобы нависать над Персивалем. В местах, где их тела соприкасались, ширилось теплое ощущение, и Персиваль чуть прищурился, отвечая: — Не совсем. У меня все еще нет твоей метки, Тесей. — Хочешь сейчас? — Я освободил себе остаток недели, а на тебе связь отразится не так сильно, чтобы бросать работу. Но можем отложить до выходных, — вкрадчиво предложил Персиваль. — Ждать два дня, зная, что ты готов? Ты меня переоцениваешь, Перси, — рассмеялся Тесей и поцеловал. Одновременно он перестал полностью держать свой вес на руках, и Персиваль получил возможность ощутить горячую тяжесть его тела, и биение чужого сердца, в такой позе ощущавшееся так, будто оно стало для Персиваля вторым, и приятную твердость члена, прижатого к бедру. Вместе с заклинанием все это создавало ощущение принадлежности — безумно приятное, но неполное. Словно откликаясь на его мысли, Тесей подсунул ладонь под затылок Персиваля и развернул его голову, открывая шею, чтобы удобно было целовать уязвимое горло, пока другая рука легла на правое плечо, большим пальцем уперевшись в мягкое место над ключицей — там, где глубоко под кожей уже начал медленно пульсировать феромонный гланд. Этого было недостаточно — для вязки требовался сильный гормональный выброс, и его обеспечит только стимуляция. Но если омегам такая ласка была по большей части приятна, а постоянные партнеры нередко включали ее в свои игры, то у альф гланды были чувствительны до болезненности. — Перси, — Тесей сместился, поцеловал в скулу, в губы, в кончик носа, заставив недоуменно мотнуть головой и заулыбаться. — Я не сделаю больно, я обещаю. — Опять меня читаешь? — насмешливо, уязвимо поддел Персиваль. — Читаю, — спокойно подтвердил Тесей, чуть приподнявшись на руках, чтобы смотреть прямо в лицо. — Я пойму, если сделаю что-то не так. Тебе не придется говорить. Тесей снова придавил его к постели всем весом. Он держал медленный ритм поцелуев и ласк, пока Персиваль не расслабился окончательно, пока не забыл, что на правом плече надежно лежит чужая ладонь, что подушечкой большого пальца Тесей непрестанно выводит над ключицей круги, то усиливая нажим, то ослабляя, но ни на секунду не останавливаясь… что магией пользоваться Персиваль снова не мог. Но после того, что произошло между ними в кабинете и как закончилось, Персивалю и в голову не приходило бояться. Полупрозрачные, тугие линии ограничивающего заклинания воспринимались не оковами, а броней. От рук Тесея, от его кожи шел жар, обволакиваший Персиваля, проникавший в кровь, в кости, в нутро, распалявший и звавший ответить — водить ладонями по широким плечам, ерошить рыжие волосы, приводя в беспорядок всегда аккуратную прическу, тянуться к Тесею так, будто контакта было мало, раздвинуть для него ноги. Тесей чуть прикусил кожу на горле Персиваля, почувствовав это движение, и в ответ по телу пробежала дрожь чистого восторга, передавшаяся и Тесею. Он улыбнулся прямо в кожу, горячо выдохнул, сместился чуть ниже, чтобы пройтись языком по груди, рассыпал на коже поцелуи, пару раз дразняще прихватил ее зубами — не сильно. А потом ожидаемо обхватил губами сосок и неожиданно — в тот же миг коротко, жестко, неглубоко нажал на гланд, провоцируя выброс феромонов. Зрение на миг потерялось: Персиваль видел окружающее и не осознавал, что именно видит — где в полумраке их спальни шкаф, где мерцают огоньки ночников. Даже где верх и где низ различалось с трудом. В крови загорелись феромоны, повышая чувствительность всего тела разом, переключая сознание на другой уровень восприятия и мышления. На то, о чем напоминало ограничивающее заклинание — на проигрыш более сильному альфе, на принадлежность, вокруг которой они столько месяцев нарезали неуверенные круги, сейчас сузившиеся до цели. Тесей, выиграв, по всем правилам поставил на колени — и сейчас, наконец-то, прошитый на изнанке инстинктов ритуал получал свое логическое завершение. Связь. Прикосновение губ к соску, подхлестываемое феромонами, отозвалось острым удовольствием, и Персиваль застонал. Хотелось большего и сразу, но Тесей, наоборот, сбавил интенсивность ласк, и над пульсирующим, увеличившимся гландом его палец снова выписывал лишь мягкие круги. Все началось совсем недавно, и просить о большем было рано — но как же хотелось. — Не все сразу, Перси, — тихо засмеялся Тесей, ни на миг не останавливая неторопливых, чувственных прикосновений. Ему доводилось вязать других альф, и Персиваль предпочел довериться его опыту. Тесей знал, что делал. — Правильное решение, Перси, — похвалил он. У Персиваля не было сил даже в штуку возмутиться тому, что его так откровенно читают. Да и нечему было возмущаться — он и в целом доверял Тесею, а прямо сейчас открытость была особым удовольствием. Ноздри дразнил густой, чистый запах раскаленного гранита и северного шторма, сознание заволакивало собственными феромонами, и под их воздействием мысль, что Тесей все контролирует, что он сильнее, что Персивалю нужно лишь расслабиться и позволить ему делать что угодно — все это и тысячи других оттенков подчинения-защищенности делали опыт глубже, а ощущения слаще. В этот раз жар зарождался под ключицей, и когда Тесей, раздув ноздри, вдруг низко сказал: — Ты течешь, Перси. …он смог лишь подумать: «Для тебя». В обычном своем состоянии Персиваль удивился бы мыслям, столь зацикленным на Тесее и том, чтобы доставить ему удовольствие, но сейчас была не обычная близость. Сейчас свершалась кульминация их дуэли — отложенная, долгожданная. С того момента, как они скрестили заклинания посреди затерянного в океане островка, оба знали, что у их противостояния лишь два возможных исхода. Смерть — или связь. Второе сейчас воплощалось в жизнь — и Персиваль хотел этого не потому, что боялся альтернативы, а потому, что искренне, до кончиков пальцев желал принадлежать. А еще — дать Тесею чувство завершенности. Сам Персиваль уже несколько месяцев прекрасно знал, что принадлежит. Он отчаянно нуждался в том, чтобы то же самое ощутил и Тесей. Его альфа. Под умелыми пальцами Тесея в ритме бешено бьющегося сердца пульсировал феромонный гланд. Прикосновения к нему были болезненными, мучительными, невыносимыми, но без них Персиваль уже не мог дышать — и жаждал большего. Однако вместо того, чтобы спровоцировать последний выброс феромонов и закрепить все меткой, Тесей ослабил нажим, держа ровно тот ритм, чтобы поддерживать ощущение, но не пересекать грань. — Перси. Все будет, я обещаю. Со всех сторон окружала магия, вибрировала в ограничивающем заклинании, ласкала кожу, поддерживала в позе, удобной Тесею, пока он использовал руки так, как считал нужным. Одной контролировал гланд, а другой ласкал в ритме нажатий член. Но Персивалю сейчас было нужно совсем не это. Он и не чувствовал почти ничего, захваченный феромонным безумием, бушевавшим в крови и искажавшим восприятие. Зато внутри было болезненно пусто, и вход судорожно сжимался в тщетной попытке ощутить проникновение, а смазка текла по ягодицам впустую. — Тесей! Воздух вокруг уплотнился, когда Тесей чуть сжал в горсти яички и двумя пальцами надавил под ними, от чего смазка начала выделяться интенсивнее. — Тесей, пожалуйста… — и когда Персиваль успел сорвать голос? Чужие пальцы напротив входа — одно из ощущений, что так долго преследовали Персиваля в кошмарах. Но ему в глаза смотрел сейчас его альфа, которому Персиваль доверял и отдавался, и страшно не было. Долго дразнить Тесей не стал, как, возможно, сделал бы в другой раз. Нет, он чуть надавил на влажный от смазки вход, дождался длинного выдоха Персиваля — и вставил палец. Отсутствие боли стало откровением. Персиваль знал, что не нужно ее ждать, особенно на этом этапе, знал, что его читают и будут предельно осторожны, но где-то глубоко внутри, подготовившись к вязке, подготовил себя к тому, чтобы принимать боль. И не понадобилось. Сверхчувствительные стенки довольно плотно обхватили палец, сжались, когда Тесей чуть повернул его, нащупывая самую уязвимую точку, и весь низ живота свело сладкой судрогой. Но даже она померкла перед тем, как Тесей, найдя простату, чуть согнул палец и погладил ее твердой подушечкой. Если бы Персиваля не держали ограничивающим заклинанием, он бы рванулся и выгнулся, не контролируя себя, не помня ничего, кроме обжигающего удовольствия. — Вот так, Перси, — низко, удовлетворенно сказал Тесей, и его голос пробился сквозь шум крови в ушах, как сквозь вату, плеснул кипятком на обнаженные нервы. Персиваль бы ответил, но в этот момент Тесей протолкнул внутрь второй палец. Впервые появилось ощущение растяжения — однако боль снова не пришла, даже когда Тесей начал разводить пальцы внутри и сгибать их, один раз — прямо над простатой, на несколько секунд, заставив откровенно заскулить. Третий палец Персиваль встретил, всхлипывая. Он глотал слезы — удовольствия, а не чего-то иного. Всего было слишком много, слишком ярко и сильно, но лучше Персиваль себя еще никогда не чувствовал в их близости с Тесеем. Даже чуть раньше вечером ощущения были совсем иными. И снова не было больно. И потом, когда Тесей накрыл собой, когда протолкнул внутрь головку, а затем и весь член до основания. Немного пекло, и таким заполненным Персиваль себя еще не чувствовал, но это было хорошее чувство. Замечательное, восхитительное в своей чистоте и силе, та самая грань, за которой Персиваль вспомнил небрежно, привычно оброненные Ньютом слова: «Если все сделано правильно, боль не имеет значения». Тогда не получилось в полной мере осознать — а сейчас он сам не сказал бы точнее. Когда внутри начал набухать узел, растягивая до предела и за него, Персиваль чувствовал лишь жар, и удовольствие, и принадлежность, и нужность. Никому и никогда не отдавал он столько контроля, сколько получил над ним сейчас Тесей, никому не позволял себя вязать, никому не готов был подчиниться. У него вырвалось из самых глубин, шепотом-криком: — Альфа. И в ответ Тесей сомкнул зубы на его плече, над болезненно пульсировавшим гландом, ставя метку и провоцируя финальный выброс феромонов, закрепивший между ними безоговорочную связь. Восприятие сдвинулось, словно стекла очков, сквозь которые Персиваль видел мир, изменили оттенок. Стало не хуже, просто… иначе. В чем заключалась разница, Персиваль не мог бы сказать, но сейчас это и не было важно — все равно все его восприятие сосредоточилось на горячем, тяжелом теле, на обнимающих руках, на магии, ластящейся к коже, биении своего-чужого сердца и запахе северного шторма над раскаленной гранитной плитой. Тесей. Альфа. Его альфа. Никогда еще Персиваль не чувствовал себя таким завершенным, как в тот момент, когда встала на место, словно последняя деталь паззла, их с Тесеем связь. Не хватало только Ньюта — даже сквозь гормональное безумие Персиваль помнил о нем, как наверняка помнил и Тесей. Но Ньют обязательно придет, и Персиваль поставит ему метку, замыкая цепочку их взаимодействия, а пока он наслаждался чувством небывалой заполненности, уязвимости и защищенности, удовольствия, равного которому не знал. Если бы метку можно было поставить несколько раз, Персиваль бы попросил о повторении. И обязательно попросит о вязке, причем не раз. — Уже задумываешься о будущем, Перси? — тепло и щекотно выдохнул Тесей ему в висок, на миг оторвавшись от зализывания метки. — Почему бы и нет. — Персиваль попытался сфокусировать взгляд на чем-то, кроме сливавшегося с темнотой потолка, но не сумел: Тесей лежал сверху и все еще придерживал его голову так, чтобы удобно было целовать плечо и ключицу, где слегка кровоточила метка. Он никак не мог оторваться, снова и снова водил языком и губами — мягко, бережно, почти благоговейно. Очень приятно. — Ты был прав. Мне понравилось. Тесей дрогнул и приподнялся на локтях, чтобы посмотреть глаза в глаза. Персиваль, впрочем, и без чтения мыслей доподлинно знал, что творится сейчас за туманно-серыми радужками. Именно обещание «Тебе понравится» в декабре сорвало Персиваля — а сейчас он поднимал тему сам. Внутри горячо пульсировал узел. — В следующий раз будет иначе. Но не хуже. — Тесей поцеловал Персиваля в губы. В каждом прикосновении, в каждом вдохе резонировало несказанное «Спасибо». А еще — «Ты мой». — Твой, — подтвердил Персиваль вслух между поцелуями. — Твой, — откликнулся Тесей, улыбаясь так, что по позвоночнику прокатилась дрожь. В темноте их спальни, которую уже давно не тянуло относить к одному лишь Тесею, слова будоражили сильнее, чем обмен признаниями в любви. И все было бы совершенно прекрасно, если бы не затекали широко раздвинутые ноги. Как выяснилось, Ньюту именно в такой позе было удобнее всего, а вот Персиваль, хотя ростом совпадал с ним почти полностью, был сложен совершенно иначе — шире, с более выраженными мышцами, да и гибкостью он, в отличие от Ньюта, не отличался. Озадаченный Тесей попытался сменить позу, но сдвинулся неудачно, дернув узлом изнутри и заставив обоих зашипеть от внезапной боли. Пару попыток спустя выяснилось, что проще и удобнее всего в их положении было поменяться местами: Тесей жестом фокусника крутанул их над кроватью и приземлился на спину, а Персиваль оказался в позе наездника. Тоже не идеально, а узел теперь тянул и давил изнутри совсем иначе. Зато Персиваль получил некоторую свободу движений, так что смог периодически разгонять кровь в затекших ногах, а Тесей и вовсе быстро расслабился и задремал, бессовестный. Обожаемый. Чуть погодя Персиваль каким-то чудом и сам провалился в сон, убаюканный ровным сопением и безмятежным мысленным фоном Тесея. Так, во сне, они и расцепились, даже не заметив, и вообще настолько чудесно выспались, что на работу Тесей проспал, из-за чего собирался с не свойственной ему спешкой и лихорадочным блеском широко распахнутых глаз. — Прическа, — напомнил Персиваль ревниво. Отпускать от себя своего альфу не хотелось, но раз уж это было неизбежно — Тесей должен был уйти в лучшем виде, по которому никто не сумел бы предположить, чем он занимался ночью. — И запах. — Я думал, на тебя повлияет сильнее, — проворчал Тесей, торопливо проверяя последние штрихи. — Я не хочу уходить, Перси. Может, к Мордреду все? Предупрежу Аддамс по камину. Справятся один день без меня. — Чтобы газеты снова строили теории о происках Гриндельвальда? — Персиваль провокационно потянулся во весь рост на сбитых простынях. Метка отозвалась приятным нытьем глубоко под кожей. — Проваливай, пока я не запечатал дверь изнутри. Он встал и подозвал рубашку, тоже собираясь одеться, но Тесей мгновенно оказался рядом, прижал к себе, провел носом от плеча к шее, задержавшись губами над меткой. — Никакой одежды сегодня, Перси. Вообще. Строго говоря, можно и нужно было послать Тесея… да вот хотя бы на работу с такими просьбами, больше похожими на приказ. Но сегодня Персиваль дрогнул и тихо пообещал: — Хорошо. Тесей аппарировал так резко, что Персиваль немного пошатнулся, потеряв его поддержку, и только в одиночестве задумался, какого Мордреда ему взбрело в голову пообещать такую странность. Но… Знать, что Тесей, вернувшись с работы, застанет его обнаженного, было очень приятно. И не менее приятно оказалось, когда после обеда пришел, ступая стелющимся шагом, словно охотник по звериной тропе, Ньют. Он выследил Персиваля в библиотеке, в виде вампуса (не пропадать же свободному времени: если в голову все равно не лезет ничего, кроме чувственных мыслей, можно помедитировать на кота, заодно сократив ожидание до вечера). Приблизился, мягко окликнул, перебрал пальцами по шерсти на загривке. Сонный Персиваль медленно моргнул, зевнул и обратился в человека, совершенно забыв, что на нем нет одежды. Ньют совсем не удивился. — Так я и думал, — с улыбкой сказал он. — Меня Тесей тоже просил не одеваться первое время. — Ты хотя бы спал? — мигом насторожился Персиваль, заметив темные круги под глазами Ньюта и общий неряшливый больше обычного вид. — Или вы с Банти опять полночи болтали, а вторую половину ты провел над книгой? — Ну… Я почти дописал? — Ньют присел на ковер у ног Персиваля и прижался щекой к его колену. — Странное чувство, если честно. Никогда еще не писал чего-то столь большого и сложного. — Нас ждет шедевр на пять тысяч страниц? — Персиваль взъерошил мягкие волосы. — Тогда позволь внести деловое предложение. Публикуй частями. А одновременно с анонсом серии выпусти коллекционное издание первого тома — например, с объемными иллюстрациями. Я знаю нескольких хороших художников и одного гениального. — Я подумаю, Персиваль. — Почему бы тебе не звать меня «Перси», как Тесею? Я никогда не был против. — Нет! — вырвалось у Ньюта, и его даже передернуло от отвращения — к вящему изумлению Персиваля. — Прости, но я никогда тебя так не назову. Отец так зовет нашу мать. — Вот как. — Не обижайся, пожалуйста. — Ньют обеспокоенно заглянул в глаза, и хотя Персиваль совсем не такой реакции ждал на свое предложение, он ободряюще улыбнулся и едва ощутимо погладил Ньюта по нежной веснушчатой щеке. — Я не обижаюсь. Иди поспи, Ньют. Я присоединюсь позже. — Я, наверное, посплю в офисе, — решил Ньют, поразмышляв. — И вообще сейчас уйду. Не хочу вам мешать. Я бы не пришел совсем, но хотел увидеть, как ты. — Зачем уходить? Оставайся. Я не против, и не думаю, что Тесей будет возражать. — «Не против» и «хочу» — разные вещи, — лукаво прищурился Ньют, продемонстрировав смешливые морщинки, которые Персиваль обожал. — Я помню, как ощущается новая связь. Мы увидимся через пару дней, Персиваль. Ньют растаял в библиотечном воздухе, словно пустынный мираж, и не показывался дома до субботнего вечера. Как и обещал — пока Персиваль не пришел в себя достаточно, чтобы послать ему Патронуса с не терпевшим возражений «Возвращайся». На офисе, конечно, стояли отменные чары — лучше, чем на домике в Уэльсе, от которого Персиваль отказался после взлома. Однако его защита уступала щитам «Дома у Ручья». Впрочем, пока в одном из вольеров жили три химеры, растущие не по дням, а по часам, за Ньюта можно было не слишком переживать. В истории не было еще волшебника, способного одолеть даже одну, а за Ньюта каждая из химер расправилась бы с целой армией Гриндельвальдов. Так что Персивалем в его призыве по большей части двигало все-таки желание снова увидеть Ньюта, а не беспокойство. Но беспокойство — тоже. В каждый съемный дом, который оплачивал Персиваль на свое или вымышленные имена, рано или поздно забирались воры. Нашли даже несколько подставных маггловских квартир, которые Персиваль зачаровал по всей Британии как конспиративные — в качестве обманок. Кое-какие пока еще стояли нетронутыми, но аколиты работали четко и быстро, особенно если собственность оформлялась через волшебные агентства. Все говорило о том, что рано или поздно, не находя ничего и никого в съемном жилье, аколиты обратят внимание на «Дом у Ручья», официально числившийся адресом Тесея, или офис Ньюта. О существовании последнего на островах не знал никто… кроме Банти. Однажды она засветилась в газете с Ньютом — а значит, было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь вспомнит про невзрачную омегу, способную навести на след. Не говоря о том, что Куини и, самое неприятное, Якоб прекрасно знали и местоположение, и внутреннее устройство офиса. За Куини можно было быть спокойным, а вот болтавшийся в бразильском питомнике драконов Якоб был вполне достижим для прихвостней Гриндельвальда. Стертая память его не спасет — при желании, если не слишком заботиться о разуме жертвы, можно все восстановить. После Ашшшсешшша Якоба считали мертвым, и обман пока не вскрылся — Бразилия пока была вне сферы интересов Гриндельвальда. Последователей — а значит, соглядатаев — у него там было немного. Но как долго это продлится? Тащить же Якоба в Британию было еще опасней — и для него, и для них всех. В общем, с каждым днем офис становился все ненадежнее для Ньюта: что с ним случится, если он окажется на месте, когда туда решат пробраться аколиты? У них наверняка инструкции не убивать и даже не сражаться, чтобы не сбить лояльность Старшей Палочки. Но кто поручится, что в горячке боя ни у кого не дрогнет рука? А если Ньюта возьмут в плен, как долго он проживет? И что успеет испытать? Ньют бы еще спросил, что случится с Банти, если взломщик застанет ее. Однако, пусть Персиваль и не желал ей зла, судьба незнакомого, по сути, человека волновала его гораздо меньше. Если бы Железная Игла не относилась к списку опасных черномагических артефактов, Персиваль бы взял за привычку носить ее с собой и нашел бы способ это ненавязчиво продемонстрировать в подходящем обществе, чтобы переключить основное внимание аколитов на охоту за ним как более достижимой целью. Однако, в отличие от лояльного к темной магии Востока, подобные артефакты были в Британии под строгим запретом. Для иностранца обладание Железной Иглой значило в лучшем случае высылку. Доказанный же ввоз и вовсе мог потянуть на Азкабан — после международного суда. Заступничество Тесея не спасет. Пока оно ограждало лишь от попыток надавить на Персиваля по официальным каналам или сфабриковать обвинение в шпионаже. Вдобавок, как назло, все не подворачивалось возможности ненавязчиво дать понять Гриндельвальду, что Старшая Палочка совсем не у Ньюта. После пропуска бала у Малфоев Персиваля перестали активно звать в круги тех, кто хоть как-то сочувствовал Гриндельвальду. Даже внешне нейтральный Блэк дистанцировался. А пара оброненных на его балу фраз вряд ли имела хоть какой-то эффект: и Железную Иглу, и Ньюта продолжали выслеживать. Дважды Персиваль выводил его в свет — и оба раза очень быстро замечал слежку, так что прогулки пришлось сворачивать раньше намеченного. Мелькала идея связаться с Гриммсоном и продать Железную Иглу, заодно упомянув ему дуэль с Ньютом, однако аргументы «против» все же перевесили. Во-первых, Персиваль не хотел давать никому такой компромат на себя. Во-вторых, пока Гриндельвальд оставался в уверенности, что Воскрешающий Камень находится в ее навершии, он не станет искать его больше нигде. Это давало Персивалю хорошую фору. В связи с перечисленными обстоятельствами весь январь, февраль и начало марта Персиваль, помимо деловых встреч, посвятил собственным поискам Воскрешающего Камня. Бессмертие, якобы даруемое им, Персиваля не соблазняло — прожить бесконечную жизнь, глядя, как уходят один за одним родные и близкие? Способность же возвращать к жизни умерших, приписываемую Камню не менее часто, можно было и вовсе смело ставить под сомнение: история не знала полноценных воскрешений, кроме жены Кадма Певерелла из легенды, а делать из человека инфернала — сомнительное свойство для артефакта. Да и заклинания для такого хватало. С этой стороны Железная Игла как единственный доподлинно позволяющий создавать призраков амулет ближе всего подпадала под описание Воскрешающего Камня, но все же не содержала его в навершии. Проследив известную историю создания и тщательно, в компании Тесея и Ньюта, изучив ее свойства, Персиваль мог быть уверен. Камень в навершии был бесполезен сам по себе. Магическую силу Игла имела исключительно в цельном виде. Однако существовала большая вероятность, что ее создатель вдохновлялся как раз Воскрешающим Камнем — и, возможно, даже имел к нему доступ. К такому выводу Персиваль пришел, изучив всю доступную литературу по теме. Этот факт давал уверенность, что поиски были не бессмысленны. Если бы артефакт удалось найти и доказать подлинность, то можно было бы демонстративно его уничтожить, лишив Гриндельвальда одной из целей. К тому же, Персиваль искренне считал, что такая вещь в принципе была слишком опасна, чтобы дальше оставаться в мире. То же, хоть и в меньшей степени, касалось Старшей Палочки и, в какой-то мере, — легендарной Мантии-невидимки. Вред последней, впрочем, был довольно спорен: вряд ли ее владелец мог причинить ущерба больше, чем владелец обычной нелегальной мантии из шерсти демимаски. Гоняться за ее уничтожением Персиваль не видел смысла. Гриндельвальд, похоже, разделял мнение о ее пользе и, по словам Куини, не ставил Мантию в приоритет. Способа же уничтожить Старшую Палочку, возможно, не существовало вовсе — кроме смерти владельца от естественных причин. Что случится само, если Тесей никому не проиграет до конца жизни. Персиваль не сомневался именно в таком исходе. Но пока пути всех трех Даров Смерти не прервались, по крайней мере, в задокументированной истории, и Персиваль отчаянно рыл землю, маскируя свой интерес к темномагической, а также специфической литературе все тем же навязшим в зубах интересом к коллекционированию и желанием влиться в британское чистокровное общество. Кое-какие, не слишком незаконные, книги одолжили ему новые приятели в обмен на будущие услуги, что-то удалось наскрести по мыслям представителей древних аристократических родов, пару томов Персиваль приобрел сам в Лютном переулке, а кое-что и вполне официально заказал совиной почтой. Публичные хроники чистокровных семейств, например. Пока что все дороги сходились на потомках трех братьев Певереллов из оригинальной легенды. Проще всего оказалось проследить родословную младшего брата Игнотуса — до современных Поттеров, и с первой же попытки Персиваль почти попал. Подловив Флимонта Поттера на одном званом ужине еще в середине января, Персиваль без зазрения совести влез к нему в голову, где узнал, что идеальная Мантия-невидимка действительно существовала и со времен Иоланты Певерелл передавалась по линии крови из поколения в поколение, в конце концов оказавшись у бездетного пока Флимонта. Дар Смерти Поттеры традиционно использовали для… хогвартских проказ. В остальное время легендарный артефакт по большей части пылился в каком-то дальнем сундуке. И волноваться за него не стоило — поместье Поттеров славилось своей неприступностью. До поры до времени Мантия была там в полной безопасности. Про Воскрешающий Камень ни Флимонт, ни, насколько он знал, никто из Поттеров до него не слышал. На первый взгляд — неудача, но она воодушевила Персиваля. Раз Старшая Палочка и идеальная Мантия-невидимка существовали, значит, и Воскрешающий Камень был безоговорочно реален, оставалось только отыскать его раньше Гриндельвальда. Персиваль бросил все возможные усилия на поиск, отложив в дальний ящик побочные проекты вроде анимагии и прервавшись только на установку связи с Тесеем. Однако результаты поисков остались весьма скромными. У старшего из Певереллов не нашлось ни одного прямого потомка, а вот средний брат Кадм имел не менее четверых законных детей, трое из которых были альфами и теоретически могли унаследовать Камень, причем каждый из них, в свою очередь, не был обижен количеством потомков, а уж бастардов и вовсе мало кто считал. Если на Поттеров Персиваль вышел почти сразу, прочитав несколько общедоступных справочников, то вычислить по обрывочным сведениям тех, кто мог унаследовать Воскрешающий Камень, оказалось куда сложнее. Понадобилось больше двух месяцев изучения разнообразных путеводителей по семейным древам Британии и Европы, включая кое-какие из секретных внутренних хроник некоторых родов, чтобы поиски сузились до очень знакомой фамилии «Гонт». По достоверным источникам, Железную Иглу создал маг по имени Якоб Гонт, но Персиваль и до того где-то слышал эту фамилию. Откуда он мог ее знать? Сразу Персиваль не вспомнил, поэтому для начала принялся рыться в справочниках. Сведения о Гонтах терялись, начиная примерно с тридцатых годов семнадцатого века. Обычно такой провал свидетельствовал, что линия прервалась вовсе, особенно с учетом обстоятельств: на момент своего последнего упоминания Гонты лишились остатков некогда внушительного состояния, а фамильный особняк ушел с молотка. Персиваль обратил бы внимание на другие ниточки и попытался получить доступ в бывшее родовое гнездо Гонтов или проследить судьбу распроданных ими артефактов, если бы своевременно не припомнил один любопытный случай, произошедший еще в октябре — при неформальном знакомстве с семейством Боунсов. Рассказывая гостям историю своего брака, леди Боунс пошутила, что могла бы носить совсем другую фамилию — «самих Гонтов». Присутствующие деликатно рассмеялись, а для Персиваля пояснили: Гонты чистокровны, но извращенно больны, и порядочные семейства не желают иметь с ними дела вопреки родству с самим Слизерином. «А кое-кто — и благодаря ему!» — подсказал лорд-консорт Боунс, вызвав у гостей — по большей части бывших хаффлпаффцев — новый приступ сдержанного веселья. Британцы и их факультеты. Персиваль, наверное, никогда их не поймет. Зато, вспомнив этот эпизод, он получил важный кусочек информации и дальше копал в головах бывших слизеринцев — тех, кто ценил принадлежность к факультету и потенциально должен был знать, что стало с потомками великого Основателя. Найти их оказалось не так-то просто. Про них знали, их одновременно презирали и неохотно, словно против воли уважали за старую, хоть и «застоявшуюся» кровь. Находились даже люди, получавшие от них письма, как и отец леди Боунс в свое время. Но никто понятия не имел, где их искать, а слежка за совиной почтой показала лишь то, что адрес защитили от шпионских заклинаний. Обычные же письма с просьбами Персиваля о встрече были глухо проигнорированы и вернулись обратно нераспечатанными. Старый родовой особняк Гонтов уже пять поколений принадлежал другим людям, прочее имущество истаяло десятилетиями раньше. Где обретались нищие Гонты на сегодняшний день, никого не интересовало. По слухам, они в отсутствие лучших партий даже связи устанавливали исключительно внутри семьи, стараясь сохранить чистой священную кровь, а потомки этих союзов не посещали Хогвартс около двух веков. Возможно, не было смысла искать выживших из этой ветви, а вместо этого стоило наведаться к Паркинсонам, выкупившим особняк Гонтов, и поискать там как следует. Однако Персиваль сомневался, что даже самый опустившийся представитель рода согласился бы продать Дар Смерти. А уж если бы и продал, то точно не за бесценок, и о сделке тысячелетия остались бы хоть какие-то свидетельства. Но ни одна хроника не содержала упоминаний Воскрешающего Камня, а в состоянии Гонтов ни разу не появлялось значимой прибавки, взявшейся из ниоткуда. Зато, начав собирать информацию о Гонтах, Персиваль откопал упоминания Якоба Гонта как создателя Железной Иглы еще как минимум в трех источниках. Информация, как оказалось, была довольно известной. И если то же самое знал Гриндельвальд, неудивительно, что так охотился именно за Иглой. Персиваль и сам бы обманулся, если бы ни разу не держал ее в руках. Но Игла была лишь копией Воскрешающего Камня, и Персиваль весьма сомневался, что Гонты расстались с оригиналом. Сначала он должен был убедиться, что Воскрешающий Камень не лежит у него под носом, а уж потом отслеживать другие нити. Хотя «под носом» было очень смелым описанием. Персиваль понятия не имел, как отыскать последних Гонтов. Помог случай. Ни Ньюта, ни Тесея своими поисками Персиваль не нагружал: Ньют плотно завяз в окончании книги и переписке с Фондом Дэнвера, а главе департамента магической безопасности без того было чем заняться в преддверии почти свершившейся отставки министра и грядущих выборов. К тому же, до определенного предела эффективнее было искать одному, держа и сопоставляя всю информацию у себя в голове. Но едва Персиваль зашел в тупик, как поделился своей проблемой — для начала с Тесеем. Чего он никак не ожидал услышать, так это деловитого: — Тебе нужен Морфин Гонт. Утром пришлю тебе адрес. — Каким образом его знаешь ты, если даже Малфой не в курсе, а почту не отследить? — изумился Персиваль, отставляя чай, щедро сдобренный перцем и огневиски. — Этот придурок однажды напал на маггла и отсидел три года в Азкабане. Делом занимался Огден. Мелочь, но муторная. — Тесей со вкусом глотнул кофе. — Я запомнил только потому, что редко когда волшебника проще найти по показаниям магглов, чем других волшебников. Если ничего не изменилось, Гонт до сих пор живет в своей лачуге и бредит чистой кровью. Так Персиваль оказался на пороге полуразвалившейся хибары, основательно вросшей в землю на отшибе деревушки со скромным названием Литтл-Хэнглтон. Он аппарировал поздно вечером, под покровом темноты, гламура и отводящего маггловские взгляды заклинания. Неизвестно, как пойдет разговор. Если хотя бы по одному из тех вариантов, какие Персиваль предполагал и планировал с Тесеем, то свидетели не были нужны. На стук ответили не сразу. С той стороны покосившейся двери тяжелой поступью подошел Морфин Гонт и неприветливо, хрипло каркнул: — Ну?! Кого принесло?! — Аврорат. Открывайте, мистер Гонт. — Что опять?! — Однако дверь распахнулась, и Персиваль оказался лицом к совершенно отвратительному лицу с хозяином лачуги. Обезображенное признаками явного вырождения, оно вдобавок складывалось в гримасу ненависти ко всему миру, густо замешанной на высокомерии. Не мытые, похоже, с самого рождения волосы непонятного цвета лишь усугубляли общее отталкивающее впечатление, а мощный запах дешевой браги добавлял последний штрих к портрету никому не нужного, запустившего себя человека. — Я пришел поговорить о деле, мистер Гонт. — Ты не аврор! — С каждым сказанным словом изо рта Гонта брызгала слюна. Несколько капелек осели на его толстых неровных губах и поблескивали в неверном свете тусклого ночника, издыхавшего над дверью. — Нет, мистер Гонт. — Персиваль чуть поклонился. — Меня привел к вам интерес одного весьма влиятельного волшебника, умеющего по достоинству ценить истинное происхождение. Намека на Гриндельвальда Гонт явно не уловил; впрочем, в его состоянии намеки, возможно, были даже лишними. Морфин Гонт очевидно пребывал под непрестанным воздействием алкоголя, что очень затрудняло задачу Персиваля. Изначальный план был прост: с порога прочесть мысли, чтобы определить, владеет ли Гонт Воскрешающим Камнем и где тайник, если да. При определенном везении остальное было бы делом нескольких минут — не дольше, чем понадобится хозяину лачуги, чтобы стащить ящик спиртного из маггловского магазина в центре деревушки. Однако в разуме, который туманили годы пагубной привычки к выпивке, сходу разобраться было сложнее, чем в хитросплетениях мыслей опытного окклюмента. С Гонтом придется разговаривать — возможно, долго, — а для этого нужно напроситься внутрь. Не слишком легкая задача, учитывая, что смотрел Гонт с брезгливым недоверием. Не назовись Персиваль аврором, ему и дверь бы вряд ли открыли. — Я не знаю тебя, — заплетающимся языком обвинил Гонт и навалился на косяк. Уши резанул натужный скрип рассохшихся досок. — Ты не англичанин. Прозвучало почти так же оскорбительно, как «грязнокровка» — и, видимо, в глазах Гонта выглядело немногим лучше не-магического происхождения. — Вы правы, мистер Гонт. Я не англичанин. По крайней мере, в последних трех поколениях, — перейдя на змеиный, надавил Персиваль. — Вы позволите войти? Догадка оказалась верна — потомок Слизерина говорил на змеином не хуже предка и прекрасно понял, чего от него хотят. Гонт слегка округлил глаза, услышав парселтанг, но наконец посторонился и распахнул дверь во всю ширину. Тогда Персиваль и увидел на скрюченной, почерневшей от грязи и выпивки руке его — массивный перстень с черным камнем. В глаза бросилась гравировка — символ Даров. От украшения не веяло никакой магией, под поверхностью черных граней не метались тени и не вспыхивали бледные потусторонние искры. Но Персиваль мгновенно понял — это он. Воскрешающий Камень, оправленный вульгарным золотом. Это делало поиски много проще — и одновременно сильно их усложняло. Выкрасть Камень из тайника — одно дело, если только тайник не в Гринготтсе. Но и тогда можно попробовать: легендарная непроницаемость гоблинских сейфов была слегка преувеличена, Персиваль доподлинно знал. С одним из авантюристов, успешно наведавшихся в гоблинские катакобмы без одобрения стражей, Персиваль как-то пил половину ночи в захолустной пакистанской таверне. Между бутылками он наслушался немало интересных историй и еще больше интересных мыслей. Он бы, если честно, предпочел иметь дело с ушастыми пройдохами. Забрать же Камень лично у хозяина… Задача не потребует слишком больших усилий. Но Гонта придется убить. Иначе рано или поздно Гриндельвальд пройдет той же тропой, какой шел сейчас Персиваль, и когда он упрется в живого свидетеля — не остановится ни перед чем, чтобы добыть всю правду о Камне. Любое заклинание памяти можно сломать — тогда останется лишь сложить два и два, и картина будет у Гриндельвальда на ладони. Если он выйдет на Персиваля и поймет, насколько тот в курсе его замыслов… Мало того, что на них с Тесеем и Ньютом обрушится вся мощь военной машины аколитов. Гриндельвальд не станет даже допускать, что Персиваль взялся за Дары Смерти по чистому совпадению. Нет, Гриндельвальд начнет искать крысу. Очень сильный легилимент, имеющий сентиментальную связь с Ньютом?.. Куини пострадает первой, и неважно, заподозрят ее всерьез или решат избавиться на всякий случай. Выбор между ее жизнью и жизнью Гонта для Персиваля был отсутствием выбора, но Ньют… Ньют посмотрит пустыми глазами, или такими, словно за ними закрыты все двери, в которые раньше Персиваль мог ходить свободно, или снова назовет темным лордом — теперь уже не Тесея, а его. Или промолчит. Персиваль не знал, что хуже. И радовался, что еще какое-то время не узнает точно. Очень радовался — целых несколько секунд. Едва он переступил порог сумрачной комнатушки, как на ветхой стене ожил древний, пышущий силой портрет беззубого старика в черной мантии и изо всех сил заорал, тыча сухим заостренным пальцем: — Обманщик! Мошенник! Проходимец! Подлец! Предааааатель! Одновременно с Персиваля слетели все маскировочные чары. Дерьмо. И не было времени объясняться. Если алкоголь притупил рефлексы Гонта, то Персиваль не хотел бы перейти ему дорогу в его лучшие дни. Пьяница с багрово-синими толстыми пальцами выхватил палочку мгновенно, словно из воздуха, и без раздумий рявкнул: — Avada Kedavra! Персиваль едва успел шарахнуться в другой угол: зеленый луч расплескался о косяк двери почти там, где он только что стоял. Прицел оставлял желать лучшего, но Убивающему Проклятию достаточно задеть даже кончик пальца. Персивалю попало бы в руку — и он был бы мертв. — Обманщик! — надрывался портрет. — Мистер Гонт! Но слушать его не желали. Взгляд Гонта заволокло дымкой яростного восторга, словно он годами сдерживал желание убивать — и вот наконец-то взведенная ловушка захлопнулась. В нее неосторожно наступила жертва, и механизм четко сработал, отпустив на волю примитивный, крайне опасный инстинкт. — Мошенник! — Avada Kedavra! Персиваль выругался про себя и поспешно кувыркнулся в обратную сторону, кляня тесную каморку, которую и комнатой-то называть было неловко. Здесь почти не было мебели, лишь одинокий стол да топчан в дальнем от входа углу, а значит — не за чем было спрятаться. — Проходимец! — Avada Kedavra! — с упоением выкрикивал Гонт. Проще всего было бы выскочить за дверь, захлопнуть ее хорошим заклинанием и аппарировать, пока хозяин в исступлении ищет способ добраться до гостя. Но Гонт выглядел совершенно невменяемым. Без всякого чтения мыслей от него фонило чистым безумием психопата. Что, если после исчезновения Персиваля он, оставшись без жертвы, пойдет искать ее среди беззащитных магглов? Скольких он убьет прежде, чем Аддамс получит сигнал от кого-то еще, а с ним — официальный повод среагировать? Персиваль не сможет ее предупредить, не выдав себя. А значит, ему оставалось лишь одно — убить Гонта и обставить все по тому последнему варианту, который они продумывали с Тесеем в искренней надежде никогда его не применять. — Подлец! — Avada Kedavra! Зеленый луч пронесся мимо щеки, пробив инстинктивно поставленный щит. К тому мгновению Персиваль уже метнулся в сторону, иначе все закончилось бы очень бесславно. Но пока что он успевал, на доли секунды опережая град зеленых лучей, а сам — отслеживал рваные движения своего оппонента и выцеливал его для удара. Палочка давно была у Персиваля в руке, дрожала от собравшейся магии. Оставалось лишь подловить удобный момент в неразберихе и сказать: — Avada Kedavra. — Убииииииийца! — Avada Kedavra, — повторил Персиваль. В лачуге повисла тишина. Тело Морфина Гонта неопрятным кулем лежало посреди комнаты. Чернел обрамленный рамой бездонный провал там, где секунду назад заходился истошным визгом беззубый старик. Портрет было искренне жаль — он наверняка был древним и хранил немало уникальных знаний. Но свидетелей Персиваль оставлять не имел права. К счастью, Убивающее Проклятие действовало не только на людей, но и на воспоминания, в том числе портреты. У Персиваля в юности даже была теория, что Avada Kedavra являлась по сути своей самым надежным заклинанием памяти. У человека, подвергшегося ему, не останавливалось сердце, не закипала кровь, не наблюдалось вообще никаких признаков физической смерти. Человек просто забывал все, в том числе — как мыслить, дышать… жить. Не зря смерть от Avada Kedavra единственная никогда не оставляла за собой призраков. Ведь что они такое, как не воспоминание о личности? Но не время было ударяться в околофилософские теории. Персиваль оглядел каморку, приметил батарею пустых бутылок под кроватью. Отлично, не придется слишком напрягаться, создавая определенную сцену. Он вручную и не без труда перетащил тело, уложил так, словно хозяин лачуги сам завалился на топчан в полубессознательном состоянии. Разыскал несколько нетронутых бутылок, опорожнил содержимое в щель между досками в полу, большую часть оставил на столе и одну, наполовину пустую, уронил под безвольно свисавшей с края кровати рукой. Труп еще не начал коченеть, но Персиваль наметанным взглядом увидел бы отсутствие жизни, даже если не отнял бы ее сам. Он снова огляделся, наскоро проверил дом на другие артефакты, но ничего не нашел и, наконец, стянул с похожего на вялую сосиску пальца перстень с Воскрешающим Камнем. На поисковые заклинания кольцо не отзывалось, и если бы не странная, потусторонняя уверенность, Персиваль засомневался бы в необходимости всего произошедшего. Но кольцо, не излучая магии, тянуло к себе необъяснимой силой. Возможно, именно это притяжение сохранило его в роду Гонтов несмотря ни на что. Последним штрихом перед аппарацией Персиваль погасил в камине обычный огонь и с помощью палочки Гонта зажег магический. С этого момента пошел отсчет. Около четырех часов оставалось до зарождения огневицы и пожара, который не сумеют вовремя потушить даже маги, если и найдется тот, кто сразу вызовет бригаду реагирования из Отдела Магических Происшествий и Катастроф. Магглы и вовсе не смогут ничего поделать с бушующим пламенем — и оно скроет все следы произошедшего. А до тех пор необходимо было убедиться, что в навершии перстня действительно Воскрешающий Камень, и уничтожить его. Тесей будет крайне недоволен. Ньют… Не хотелось даже думать. Разочарован? Подавлен? Что-то, что Персиваль предпочитал не облачать в слова без крайней на то необходимости? Он заново набросил на себя маскировочные и отводящие чары, вышел из лачуги и аппарировал ровно с того места, на котором возник, длинной цепочкой беспорядочных прыжков, пока не оказался в центре Лондона, где поймал кэб. Проехав два района, чтобы окончательно сбить со следа любую возможную погоню, Персиваль финальной цепочкой аппараций добрался домой. Его ждал только Ньют — вынырнул из книги, которую читал на любимом диванчике Персиваля, с любопытством задрал брови и тут же сдвинул их. Как он без легилименции чуял неладное, Персивалю раскусить не удавалось, но факт был налицо — скрыть от Ньюта, когда что-то случалось не так, было сложнее, чем от Тесея. — Тесей, Персиваль вернулся, — негромко надиктовал Ньют своему Патронусу и лишь после того, как серебристая дымка растаяла в воздухе, вместо приветствия убежденно сказал: — Ты его убил. — Тебе следовало стать аврором, как Тесею, — невесело пошутил Персиваль и, не снимая пальто, сел напротив, в нелюбимое, неудобное кресло. Оно успокивающе пахло Тесеем. — Не буду даже спрашивать, как ты догадался. Ньют неопределенно повел плечами и немигающе уставился в огонь. Вопросов он не задавал — и Персиваль тоже не спешил рассказывать, как все произошло. К чему, если сейчас придется повторить для Тесея? От сегодняшнего вечера не ждали ничего необычного, и Тесей спокойно работал в кабинете. Оттуда он и вышел — в рубашке с закатанными рукавами, немного, по-домашнему растрепанный. Он окинул Ньюта и Персиваля цепким, пронзительным взглядом, чуть расслабил плечи, убедившись, что оба живы и целы, и кратко, словно был начальником в своем кабинете, сказал: — Отчет. Рабочая деловитость сразу настроила на нужный лад. Персиваль быстро и четко пересказал все, что случилось с момента его аппарации, не забыв упомянуть шальные мысли и смутные предчувствия. В их деле мелочей не бывало. — Плохо. — Тесей недовольно прищурился. — Но поправимо. Давайте на полигон. Он вытянул руку, приглашая взяться за нее, и аппарировал всех троих в центр своего островка. Отстраненно, словно рассматривал чужих людей, Персиваль отметил: сам он взялся у локтя, а странно замешкавшийся Ньют обхватил Тесея за запястье. Мелочь, казалось бы, но в их отношениях тоже не бывало мелочей. Однако время неумолимо текло, отсчитывая минуты до пожара. Попытки исправить ситуацию были совсем не к месту — да и состояние невесомого равнодушия совсем не располагало. Персиваль не знал, что такого сделал Тесей своим тоном, и на Ньюта это совсем не подействовало, но для Персиваля все личное отошло на дальний план. Осталась только механика: возвести дополнительные барьеры для проверки перстня, просветить полусотней заклинаний, какие они вспомнили на троих, убедиться, что перед ними — один из мощнейших артефактов мира. Уничтожить. Не пришлось долго перебирать варианты. Адское Пламя в исполнении Ньюта прекрасно справилось. Один крохотный лепесток нежно, игриво лизнул зеркально-черную поверхность, и она треснула пополам — ровно по выгравированной линии Старшей Палочки. Символ, тем не менее, остался узнаваем. Три дня спустя, когда авроры запоздало прибыли на знакомый им адрес, никто не обнаружил на пепелище следов поджога, и никто не предположил убийства. Морфина Гонта знали как опустившегося пьяницу: пожар от кладки огневицы в его доме не нашли ни подозрительным, ни заслуживающим расследования. Запросили маггловские власти насчет тела и сутки спустя узнали, что коронер не увидел в смерти ничего подозрительного, поэтому обугленный скелет уже захоронили на маггловском государственном кладбище. За магглами, разумеется, перепроверили для галочки, хотя знали: неоднократная транспортировка и захоронение надежно стерли любые следы магии с обгорелого скелета, если они и были — чего никто не заподозрил. По-настоящему авроров интересовала только палочка — как артефакт, который не должен был попасть магглам. Впрочем, искали ее скорее формально: поворошив угли тут и там, записали, что палочка владельца сгорела. Все, что смогли авроры, — подтвердить его личность. Да никто и не старался раскопать большее. По итогам проверки составили протокол, подшили к списку прискорбных происшествий на дату смерти и почти сразу забыли. Только на следующее утро после закрытия дела «Пророк» вышел с короткой заметкой, примечательной лишь пафосным заголовком: «Фамильный перстень — все, что осталось от последнего потомка Слизерина!» Формулировка некролога была щедро, анонимно проплачена напрямую автору — незабвенной Трэйси Сандерс. Как и размещение фотографии остатков перстня рядом с архивным фото Морфина Гонта. Гравировка в виде трех Даров Смерти легко читалась на испорченной поверхности. Требовалось, чтобы информация гарантированно дошла до Гриндельвальда. Аколиты не знали, зачем ищут Железную Иглу, и не могли бы правильно среагировать на более тонкую утечку. С газетой же можно было не сомневаться: рано или поздно Гриндельвальду доложат или он прочтет некролог сам, привлеченный громким заголовком, и кто-нибудь выкрадет перстень из хранилища улик в Министерстве, чтобы изучить. Тогда Гриндельвальд обнаружит, что золото оправы пострадало от самого обычного магического пламени, а камень — от тщательно контролируемого Адского. И что испорчен он безвозвратно. Прежде, чем отдавать в ведомость авроров столь ценный артефакт, Персиваль с Тесеем и Ньютом скрупулезно убедились в том, что воскресить кого бы то ни было он уже не способен. А также в том, что уничтожение артефакта никак не свяжут ни с кем из них, и что определить, когда Камень был уничтожен, тоже не получится. Они не собирались давать Гриндельвальду возможности узнать, насколько они в курсе его стремлений. Теперь оставалось лишь ждать — пока до Гриндельвальда дойдет и пока остынет Ньют. Согласившись с необходимостью ликвидации и признавая, что любитель убивать змей и обворовывать магглов Морфин Гонт — не тот, по кому стоит лить слезы, Ньют тем не менее категорически не одобрял его смерть и на какое-то время с головой погрузился в работу, по несколько дней забывая появляться дома. Персиваль с Тесеем даже начали всерьез переживать, что Ньют, возможно, не сумеет до конца выдержать давление их плана. А план, за вычетом размолвки, работал как часы. К середине апреля постоянные проникновения в дома и квартиры, снятые Персивалем, не прекратились, и он продолжал их менять. Однако Куини прислала весточку, что Гриндельвальд видел тот самый «Пророк» и был в ярости, хотя никому не объяснил причину. По словам Криденса, написавшего после этих событий возмущенное письмо, профессор Дамблдор по какой-то причине также был сильно не в духе. Настолько, что отказался подписывать ему согласие на каникулы в Греции. Вмешательство Тесея не спасло ситуацию: Криденсу предстояло остаться в Лондоне. Обидно; а еще настораживало — почему раньше лояльный к путешествиям Криденса Дамблдор в этот раз уперся и не отпустил мальчишку? Именно тогда, когда его присутствие могло прийтись очень кстати для Персиваля, Тесея и Ньюта? Впрочем, частные заминки не могли отменить того факта, что основная партия шла как по нотам, и не только в игре против Гриндельвальда. «Полярные Совы» под руководством Эйвери приступили к первым тренировкам. Собранные в самом конце трансферного окна игроки пока притирались друг к другу и к тренерам, а спортивная пресса была настроена весьма скептически. Зато у Эйвери горели глаза, и не безосновательно. Персиваль видел тренировки. Он, как и Эйвери, знал, что потенциал у команды есть. Первый сезон будет невзрачным, но никак не провальным. А со временем команда наберет обороты и выполнит свою цель. Запуск «Хронологии» в Британии, Франции и Австрии готовился без существенных проволочек, но не без сюрпризов. Оказалось, что с количеством работников Персиваль просчитался: штат в итоге вышел почти в два с половиной раза больше, чем он рассчитывал. Закономерно потребовалось больше места, больший фонд зарплат, и в целом расходы оказались ощутимо выше, чем на бумаге. С тремя странами одновременно Персиваль здорово погорячился, однако первые пару месяцев решил все же понаблюдать, что выйдет из его затеи, а не принимать какие-либо скоропалительные решения. Над названием Персиваль еще думал, хоть и понимал, что менять поздно; в остальном же все было почти готово: он утвердил состав главной редакции и отдела продвижения, а также локальных отделений, прошел регистрацию в Министерствах, снял офисы для сотрудников во всех трех странах и договорился с частной магической типографией в Париже на год вперед. Это выходило дешевле, чем налаживать собственную печать. Если все сложится — через два-три года подписки окупят хотя бы эту статью расхода, и можно будет заняться расширением. Пока же новая газета не вызывала особого ажиотажа, максимум — умеренный интерес. На репутацию предстояло хорошенько поработать, на самоокупаемость и тем более прибыль — тоже. На бумаге все выглядело безукоризненно. Лишь начав заниматься, Персиваль осознал, за какой колоссальный объем работы взялся. Одной квиддичной команды хватило бы с лихвой: поиск базы с хорошим полем, регистрация в британском Министерстве, осложненная тем, что гражданства у Персиваля пока не было, переговоры с игроками, контракты, закупка инвентаря, детальное отслеживание новостей спортивного мира… Пускать все на самотек было чревато потерей денег, репутации и возможностей для будущего. Предстояло регулярно выделять на команду время — наравне с газетой и не забывая про светские мероприятия уже трех стран. А светские мероприятия, хоть и вносили разнообразие в рутину поначалу, постепенно грозили и сами стать ее частью, причем весьма утомительной. Не успевал Персиваль побывать на одной церемонии, как за ней следовала другая. Даже в пору работы на МАКУСА время Персиваля не было так сильно загружено. От владельца таких проектов, как газета и квиддичная команда, ждали большей вовлеченности в светскую жизнь, нежели от директора отдела магической безопасности. Ожидания приходилось оправдывать — другого Персиваль позволить не мог. Пора было обзаводиться помощником, чтобы вел его расписание и выполнял разные поручения. Вот только личный помощник — человек, который зачастую знает о своем работодателе больше него самого. Отсюда вытекал ряд требований, начиная с высокого уровня окклюменции и кончая запредельным уровнем доверия, а соответствующие всем запросам люди на дороге не валялись. В их ситуации идеален был бы Криденс — если бы успел закончить Хогвартс. В этом году Персиваль рассчитывал взять его хотя бы на лето: других приемлемых кандидатур на горизонте не показывалось. Пока же, не желая доверять чужим людям, он вынужден был справляться сам. Он и справлялся, хотя давалось это нелегко. Нельзя было, впрочем, отрицать, что некоторые светские события оказывались весьма занимательными. К примеру, праздник Весеннего Равноденствия, организованный британским Министерством, подарил Персивалю несколько весьма приятных минут, а также дал кое-какую пищу для размышлений. И не только ему. Когда Персиваль с Ньютом аппарировали в министерский приемный холл и ступили в бальную залу, первым, что они заметили, была огромная разница с балом по случаю Хэллоуина. Осенью Фоули швырял галеоны направо и налево. Сейчас перила балкона и галереи были украшены весьма скромно — всего лишь живыми цветами, — музыкантов наняли местных и попроще, а фуршетные столы не ломились от избытка деликатесов со всех уголков мира. Либо это было отчаянной попыткой Фоули хоть как-то реабилитироваться, либо, скорее всего, ему уже не дали распоряжаться бюджетом по своему усмотрению. Новые выборы собирались объявлять в ближайшие пару месяцев, если не раньше. Персиваль, в свою очередь, собирался приурочить первый выпуск «Хронологии» именно к этому знаменательному событию и выпустить номер с аналитикой один-два дня спустя. В связи с грядущими переменами для всех, кто хоть как-то следил за внутренней кухней Министерства и Визенгамота, главными героями бала были, разумеется, глава Отдела Магических Происшествий и Катастроф Джеклин Вайнс, лорд Теодезис Нотт и в некоторой степени лорд Арфанг Лонгботтом. Не обходили вниманием и лордов Поттера, Блэка и Малфоя, и Тесея, и его родителей. Своя доля досталась даже Ньюту и Персивалю, хоть они и старались держаться поодаль от гущи событий, высматривая среди иностранных гостей исключительно Серафину. — Мистер Грейвз, отрадно видеть вас здесь, — одним из первых поприветствовал их Тодд Шедвин, главный редактор «Пророка». Он отирался у входа на галерею, переходя от компании к компании, чтобы наблюдать прибывающих и выцеплять самых интересных ему личностей. Полный, но рослый и статный, Шедвин монументально возвышался над большинством гостей и нес себя с ощущением собственной значимости. — Разумеется, не меньше счастлив видеть вашего очаровательного спутника. — Он покровительственно улыбнулся Ньюту. — Рад-рад, да. Хотя нам, мистер Грейвз, уже приписывают конкуренцию, ха-ха! Когда-нибудь Персиваль сможет ответить, что «Пророк» и «Хронология» не могут быть конкурентами хотя бы потому, что его газета не станет ставить на первую полосу чьи-то наряды в то время, как в мире случился очередной теракт. Сейчас — ссориться с самым авторитетным изданием Британии не входило в его планы, и Персиваль вежливо улыбнулся. А вот Ньют не удержался — после того, как следом Шедвин многозначительно подвигал бровями и почти интимным шепотом поинтересовался: — Ну-с, когда же вы соизволите порадовать общественность объявлением о помолвке, мистер Грейвз? Мне нужно знать, в какой день выделить вам колонку светской хроники! — Помолвки не будет, — резко ответил Ньют. — Церемонии объявления связи тоже. Наши отношения — наше дело, ничье больше. Получилось довольно громко, и ближайшие группки гостей принялись оглядываться на них с нескрываемым интересом. К счастью, оркестр не халтурил: музыка несколько сгладила неловкость, и восклицание Ньюта расслышали лишь те, кто стоял очень близко. Недоумение Шедвин скрывать не стал и насмешливо продолжил, демонстративно обращаясь к Персивалю: — Кажется, я ослышался? Разумеется, мистер Скамандер стеснителен, как все достойные омеги, но вы должны понимать всю важность соблюдения приличий, мистер Грейвз. — Вы не ослышались, мистер Шедвин, — прохладно подтвердил Персиваль, отстраненно пригубив глубоководный ром. Напитки — единственное, на что для бала не поскупились. — Ни помолвки, ни каких-либо официальных мероприятий не будет. Ньют не хочет, и это его право. Я не стану заставлять. — Похоже, тлетворное влияние Дэнвера проникло и на нашу землю вместе с американским… гостем, — фыркнули за спиной. — Эту ересь оправдывают слабаки, не способные сами сделать выбор. Ни один стоящий альфа не позволит своему омеге спутаться с той кучкой бесноватых, что мнит себя важными… пока ими никто не занялся всерьез. Разумеется, речь принадлежала Касперу Краучу. С самого появления Персиваля в Британии Крауч никогда не стеснялся демонстрировать свое пренебрежение к нему и при любом удобном случае вворачивал колкости в его адрес, хотя пока держался ровно на той грани, до которой оскорбления не являлись поводом к формальному вызову. С распространением слухов о членстве Ньюта в Фонде Дэнвера Крауч с удовольствием вцепился в новый повод для издевок. В последнее время, завидев Персиваля, только об этом он и говорил. — Интересно, что сказала бы ваша супруга, если бы ей позволили появиться здесь, лорд Крауч. — Ньют смотрел исподлобья, как химера перед атакой. — И отнесли бы вас к стоящим альфам на ее фоне?.. Персиваль откровенно усмехнулся в лицо Краучу. — Если вы не в состоянии контролировать омегу, это сделают другие альфы, мистер Грейвз, — посулил серый от злости Крауч, сжимая в руках трость с головой орла. Внутри наверняка находилась палочка — по ушедшей моде пятнадцатого века. Впрочем, опасаться, что он вызовет Ньюта на дуэль, не стоило: это было бы признанием равенства. Ортодоксальный приверженец теории о полном превосходстве альф, Крауч не пойдет на подобное. Да и в дуэли Ньют окажется ему не по зубам, Персиваль был уверен. А если Крауч попробует напасть исподтишка — Персиваль будет вправе бросить вызов до смерти, чем с удовольствием воспользуется. Это знали оба — как и то, что Крауч не решится. Пусть гавкает… пока. Персиваль даже подыграет. — Контролировать Ньюта? — Персиваль улыбнулся, словно отменной шутке. — Это не получилось даже у Гриндельвальда. Но вы, конечно, вольны попробовать, лорд Крауч, если считаете себя сильнее. — Вы признаете, что не можете? — И не собираюсь, — преспокойно признался Персиваль. — Меня устраивает, что рядом со мной личность, а не бессловесная кукла. Здесь уместно было бы вставить ремарку про дуэли с Ньютом, но следующая реплика развернула беседу в совсем другую сторону. — Вижу, твои вкусы совершенно не изменились, Персиваль, — негромко вмешался низкий женский голос, которого Персиваль уже давненько не слышал. Из-за спины Шедвина выступила блистательная темнокожая альфа, как всегда, одетая в идеально подогнанный брючный костюм. Она искусно маскировала любопытство дружелюбием, а настороженность — обходительностью. Совсем не изменилась за… сколько же они не виделись? Да, почти десять лет. — Здравствуй, Серафина, — чуть поклонился Персиваль. — Я польщен, что ты все еще помнишь. Разумеется, она его нашла. Зная ее, Персиваль не сомневался, что так и будет: любопытство и стремление быть в курсе последних новостей всегда двигало Серафиной в первую очередь. — Госпожа Пиквери. — Госпожа Пиквери, добрый вечер, добрый вечер! Как насчет небольшого интервью? — Несколько позже, если не возражаете, Тодд. — Серафина снисходительно улыбнулась и перевела выразительный, всевидящий взгляд на Ньюта. — Мистер Скамандер, добрый вечер. — Здравствуйте, госпожа Пиквери. — Ньют ничуть не расслабился, а его голос стал холоднее, особенно на контрасте со словами: — Добро пожаловать в Англию. Как прошло ваше путешествие? — Благодарю, все было быстро и комфортно. Британское Министерство прекрасно все организовало. Что насчет вас, мистер Скамандер? Не планируете навестить Америку? Вам будут, разумеется, всегда рады — не меньше, чем Персивалю. — Возможно, позже, госпожа Пиквери. Большое спасибо за приглашение, но пока дела требуют оставаться дома. — Какие дела могут быть у омеги? — откровенно издевательски протянул Крауч. — Кроме детей? Персивалю почти хотелось услышать что-нибудь про бастардов — шикарный повод для дуэли, — но при всей грубости Крауч не был самоубийцей. Он вовремя замолк, а Серафина поспешила спасти ситуацию: — Например, написать всемирно известный учебник, — подсказала она с улыбкой. — Нам ведь стоит ждать продолжения «Фантастических тварей», мистер Скамандер? Несмотря на поддержку, голос Ньюта ни на градус не потеплел, когда он ответил: — Я пока не хотел бы делать громких анонсов, госпожа Пиквери. — Вынужден вас оставить — столь примитивные темы мне не интересны. Госпожа Пиквери. Тодд. — Поняв, что Персиваль на грани того, чтобы бросить вызов, и даже Шедвин не склонен озвучить свою поддержку, Крауч с коротким небрежным поклоном отправился искать другую компанию. — Лорд Крауч весьма тверд в своих убеждениях, — прокомментировала Серафина не слишком одобрительно. — Неосмотрительно тверд, — поддержал ее Персиваль, позволив себе вежливую, очень светскую улыбку. Они замолчали на какое-то время, и Шедвин, осознав, что при нем разговор не продолжится, поспешил взять пример с Крауча, хоть и куда вежливее: — Вы обещали мне интервью, госпожа Пиквери. Можно ли рассчитывать на него сегодня? — Скажем, через двадцать минут? — предложила она. — Восхитительно, просто восхитительно! На балконе, слева от лестницы, есть чудесный угловой столик, нам никто не помешает. С чем Шедвин и оставил их втроем. Серафина с намеком посмотрела на Ньюта, явно рассчитывая побеседовать с Персивалем с глазу на глаз. Персиваль, однако, не собирался тратить еще десяток-другой реплик на пустословие — и очертил вокруг их тесной компании свой некогда любимый щит от подслушивания и вмешательства. Сейчас он знал более эффективные заклинания, но и старого хватит — а Серафина, разумеется, опознала характерный жест и просчитала, что за ним стоит. — Все, что ты хотела мне сказать, можно сказать при Ньюте. — А вот теперь я не узнаю тебя, Персиваль. — За шутливым тоном Серафины частенько скрывалось непритворное удивление. — Ты никогда не отличался склонностью ни к излишней открытости, ни к прямоте. Как никто другой Серафина умела принимать правила игры и быстро подстроилась под ситуацию — какой ее видела. — Людям свойственно меняться со временем. — Полагаю, мне не стоит удивляться в таком случае — времени и впрямь прошло немало. Я рада, что ты нашел человека, которому можешь настолько доверять. И все же, я вынуждена попросить вас оставить нас на несколько минут, мистер Скамандер. Природа моего дела к Персивалю скорее личная. — Я поздороваюсь с Тесеем и вернусь, — пообещал Ньют. — Это не займет больше пяти минут. А Серафине зачем-то нужно было целых двадцать, но Ньют растворился в толпе раньше, чем она возразила. — Ты не ответил на мое письмо, — не теряя времени, начала она. — Четыре года назад? Ты не написала ничего интересного. — Предложение вернуться совсем тебя не заинтересовало? Что, если я предложу снова? — Нет, Серафина. Если ты не слышала, у меня сейчас полно других дел. Политика с недавних пор интересует меня лишь как источник новостей. Не более. Впрочем, если ты готова подбросить мне какой-нибудь стоящий эксклюзив, в долгу не останусь. Ты меня знаешь. — Знаю ли? — медленно переспросила она. — Ты отказываешься от потрясающей возможности вернуться и наверстать все упущенное — ради чего? — А вот это — исключительно мое дело и мой выбор. — Может быть, я смогу на него повлиять? — Попробуй. — Персиваль не собирался давать согласие даже на самое соблазнительное предложение, но хотел выслушать, чем его попытаются завлечь… или запугать. — Как насчет вспомнить свой долг перед Родиной? Ты когда-то клялся поддерживать законы и соблюдать их, Персиваль. Нарушение закона Раппапорт. Фрейзер проболтался — или она сама разнюхала? И если первое, то какова причина такой откровенности, граничащей с альтруизмом? Кто в здравом уме станет делиться таким роскошным компроматом на нужного человека? Или Персиваль одной рекомендацией исчерпал свою полезность для Фрейзера? А если все-таки Серафина докопалась до нарушения сама, то как? Следила через своих людей… или обратила внимание на то, что Фрейзера ни с того ни с сего поддержал Тесей, сложила головоломку и нашла, как выкупить у Фрейзера информацию? Интересоваться, зачем ей так понадобился именно Персиваль, было бы глупо. Разумеется, иметь в МАКУСА своего человека на коротком поводке будет для Серафины очень удобно. Только отчего она так долго ждала, чтобы предложить? Не зашаталось ли под ней кресло Конфедерации? Интересно; нужно копнуть в этом направлении. Хотя скорее всего, все проще: пока ей не нужно ничего конкретного. Серафина увидела подходящую возможность и решила ей воспользоваться, не более. Она потому и была хорошим игроком на политическом поле, что не упускала ни малейшего шанса укрепить свое положение, даже если конкретной пользы пока не видела. Скорее всего, она знала, что не получит ответа на приглашение поговорить, и здесь искала с Персивалем встречи точно так же, как искал ее, придя на Весенний бал, сам Персиваль. Пока ему лишь намекали, что на нем строгий ошейник, а поводок в любой момент можно натянуть. Понадобись Серафине нечто конкретное, она не была бы так уступчива и начала бы совсем не с уговоров. То есть пока можно расслабиться. Но как бы то ни было, нужно от нее избавляться, и как можно скорее. Чужими руками — иначе тонущая Серафина не преминет утянуть его на дно вместе с собой. Слишком уж эффективный компромат у нее на руках. Именно поэтому Персиваль не стал упоминать скандал с Фарби, хотя мог бы заставить ее отступить. Скорее всего, эту информацию придется пустить в ход. Серафине не следует знать, кто станет источником. Пока он просчитывал варианты, необходимость отвечать отпала. — Каждый аврор дает такую клятву, госпожа Пиквери. Поддерживать законы и соблюдать их, — тихо сказал Ньют. Он находился в зоне заклинания, когда Персиваль его накладывал, и беспрепятственно преодолел незримый барьер, когда вернулся — быстрее, чем обещал. — Но каждый понимает ее по-своему и соблюдает, исходя из лишь ему понятных побуждений. А награда его ждет или наказание… Вы, возможно, помните историю Арчибальда Нэйтса. Он исполнил свою клятву так, как считал нужным. И был за это казнен. — Вы знаете эту историю? — Серафина сложила руки на груди и чуть отставила ногу. Поза кричала о дискомфорте для любого, кто был с ней знаком. — Я полагала, что вы не слишком интересуетесь политикой. — Эта история касается человека, которого я люблю. Разумеется, я посвящен во все детали. — Во все ли, мистер Скамандер? — с доброжелательным любопытством поинтересовалась Серафина. Зная ее, если бы Ньют ответил отрицательно или показал сомнение, она не погнушалась бы просветить. Похоже, Серафине хотелось иметь Персиваля под рукой, как в старые добрые времена, и она готова была на риск клятвы, чтобы лишить его причины оставаться в Британии. Она стала гораздо более самоуверенной. Или нашла способ надежно обойти формулировку. При этом страх перед Персивалем, который упоминал когда-то Тесей, должно быть, улетучился с годами. Очень зря. — У меня нет оснований не доверять мастеру-легилименту, который мне рассказал. — Ньют понял если не все, то многое. Его тон звенел тихой сталью, шуршал змеиными чешуйками по песку. — Как нет причин и сомневаться в его полной осведомленности. Я настоятельно не рекомендую вам сомневаться в моей. Персиваль следил за их словесной дуэлью, не вмешиваясь, гордый Ньютом и тем, как уверенно он вел противостояние с опытным политиком и дипломатом. Серафина, конечно, поначалу не очень старалась, недооценив в первую очередь Ньюта — хотя кому-кому, а ей не следовало. Зато Ньют грамотно воспользовался ее оплошностью и вывел беседу в то русло, которое было удобно для него. — Что ж. Мне остается лишь отметить, что любовь бывает весьма слепа, мистер Скамандер. — Как и страх, госпожа Пиквери. Или гордыня. Да, Ньют очевидно пришел к тем же выводам, что Персиваль. И не побоялся высказать их Серафине в лицо. Она рассматривала Ньюта с задумчивым любопытством, какое больше подошло бы знакомству с редкой книгой, и что-то просчитывала про себя. Персиваль попытался ее прочесть — не вышло. — Наша беседа становится слишком философской для столь приятного вечера, мистер Скамандер, — решила Серафина наконец. — Думаю, уместно будет продолжить ее в другой раз и, возможно, в более благоприятных обстоятельствах. Более благоприятных для нее, несомненно. — Я всегда готов обсудить с вами историю МАКУСА или этико-философские задачи, госпожа Пиквери. Мне есть что сказать по многим вопросам. Бравада — но отменная. Даже Персиваль, зная обратное, на секунду задумался, не спрятан ли у Ньюта в рукаве козырь, о котором Персивалю не сказали. — Нисколько в этом не сомневаюсь. — Серафина с достоинством склонилась, выказывая уважение и одновременно завершая обмен выпадами. — Но, боюсь, сейчас мне пора вас покинуть: как вы помните, я обещала Тодду интервью. — Что насчет вашего дела, госпожа Пиквери? Вы успели завершить обсуждение с Персивалем? Вам хватило времени? А вот Ньюту несколько не хватило выдержки. Сегодня сойдет ему с рук, но после бала этот момент обязательно нужно с ним проговорить. Не стоит дразнить уступившего соперника, особенно когда захлестывает восторг победы. Выигрывать тоже нужно уметь — с достоинством. — Благодарю, вполне. — Зато Серафина грациозно приняла поражение, а что подумала за улыбчивым фасадом — останется тайной. — Хорошего вечера, мистер Скамандер, Персиваль. — И тебе, Серафина. — Хорошего вечера, госпожа Пиквери. Одарив их уверенной светской улыбкой, Серафина двинулась в направлении балкона, то и дело останавливаясь, чтобы поприветствовать знакомых. Персиваль проводил ее взглядом, развернулся к Ньюту и несколько раз медленно, отчетливо хлопнул в ладони. — Браво, Ньют. — Я старался. — Ньют опустил голову и чуть порозовел от похвалы. — Как думаешь, она рискнет тебя к чему-нибудь принудить после сегодняшнего? — Вряд ли. Или, по крайней мере, очень хорошо подумает прежде, чем что-то начинать. Но детали обсудим дома — мы и так провели под отводящим заклинанием неприлично долго. — Знаешь… когда-нибудь я бы не отказался сделать наше пребывание под таким заклинанием действительно неприличным, — безмятежно поведал Ньют ровно за миг до того, как Персиваль снял щит, и как ни в чем не бывало потянул его за локоть: — Идем, я видел Аддамс с Джеймсом, надо поздороваться. И Эбботы тоже здесь. А уже дома, продумав, как совладать с Серафиной, если она решит надавить на Персиваля, они с Ньютом забрались вдвоем в библиотечное кресло, и там Ньют внезапно сказал: — Я тебя не заслуживаю. — Это еще почему? — изумился Персиваль. Только что все было хорошо: грел камин, неспешно тек разговор, кружились, сменяя друг друга, разноцветные осветительные шары, сбоку тесно прижимался Ньют… И вдруг — такое заявление. — Я же слышал, что сказал Крауч. И Шедвин так думает, хоть и промолчал. Даже Пиквери. А сколько еще?.. Другие альфы будут очень давить на тебя из-за моих решений. Я… не осознавал до конца, насколько мои действия отразятся на тебе. Думал, мне будет сложнее всего. Но ты знал — и все равно согласился меня поддержать. Я тебя не заслуживаю. Изрядная доля правды в его словах, увы, действительно была. Персиваля только-только начали снова уважать, как по кулуарам разошлась новость о членстве Ньюта в Фонде Дэнвера. Немедленно посыпались шутки разной степени остроумия, кое-кто отвернулся от «слабого» альфы, кто-то вроде Крауча использовал любой удобный случай, чтобы уязвить, и даже некоторые беты позволяли себе демонстрировать откровенное непонимание. Но Персиваля все это тревожило мало. Ему не впервой было выбираться из репутационной ямы — он справится. Он ободряюще улыбнулся Ньюту и просто сказал: — Полюбив тебя, я полюбил жизнь. Мы квиты, Ньют. Ночь после бала стала одной из самых запоминающихся в его жизни — долгая, сладкая, полная истомы и нежности. А потом Персиваль убил Морфина Гонта, и Ньют ушел в себя. Это не помешало им выполнить план насчет Серафины, конечно. Что бы Ньют ни думал о смерти Гонта, он сразу дал понять, что предпочел бы Персиваля сотне таких людей. Проблема для Ньюта заключалась в том, что он не считал случившееся необходимым и единственным выходом из ситуации — только самым простым для Персиваля. Ньюта пугал именно тот факт, что убить кого-то показалось Персивалю проще, чем что угодно еще. Обескураженный Персиваль сам вынужден был взять паузу, чтобы поразмыслить над ситуацией, а тем временем настала пора приводить в исполнение их с Ньютом план. Поскольку устранить источник компромата — а именно, стать британским гражданином и забыть о законе Раппапорт, — Персиваль не мог до момента, когда они признают связь, оставалось бороться не с причиной, а со следствием. То есть — затыкать рты тем, кто был в курсе. Это было второй идеей, пришедшей Персивалю в голову. Первую он отбросил сразу же как слишком кровожадную, хотя и предпочел бы решить проблему Серафины и Фрейзера самым радикальным образом. Поразмыслив еще, именно по этим соображениям он остановился на третьей идее, но здесь уже заартачился Ньют. — Персиваль, ты что?! — ужаснулся он, выслушав до конца. — Ты это Тесею скажи! А я посмотрю, что от тебя останется! — Не преувеличивай. А Тесей, к твоему сведению, поймет меня гораздо лучше и полностью поддержит, я ручаюсь. Это один из двух способов раз и навсегда решить проблему с нарушением закона Раппапорт, не признаваясь в нашей с ним связи. Второй — убийства, и мы даже обсуждать его не будем. А обходиться полумерами первого — не выход. Я сомневаюсь, что у нас хватит сил и ресурсов отследить и заткнуть каждого, кому достанет ума чуть копнуть наши с тобой африканские приключения. На Серафину у меня компромата хватает, но уже Фрейзеру я серьезно навредить сейчас не смогу. Мы с Тесеем уже несколько раз обсуждали, и пока без толку. А если появится кто-то еще? — А если тебя отправят в Азкабан? Ты вообще-то подарил Якобу магический артефакт! А вот и разгадка маленькой старой тайны, когда Персиваль и не ждал. В отличие от него, Ньют прекрасно помнил об американских законах насчет не-магов — неудивительно, ведь его хорошие друзья так на них обожглись. Но Ньют в Гане решил, что Персиваль тоже помнил и все просчитал, поэтому особо лезть не стал. Все, что он себе позволил тогда, — выказать отчетливые сомнения. Персиваль же, одурманенный рунеспуром, списал все на отношения Ньюта с Гриндельвальдом и благополучно проигнорировал. — Чемодан Якоба сгинул в Ашшшсешшше, так что никто ничего не докажет, если я или ты не признаемся. — Персиваль со вздохом запрокинул голову и уставился на украшенный лепниной потолок. А раньше он и не замечал, что в библиотеке единственной были узоры. Только то, что в спальнях потолки ровные, свежевыбеленные. Но о спальнях и сопутствующих занятиях подумать можно будет позже. Персиваль продолжил: — Я умею врать под сыворотками правды, Якобу хорошо скорректировали память, и его считаю мертвым. Даже если он всплывет, в суд МАКУСА его не потащит — он ведь не-маг. Тебя в американский суд могут вызвать только как свидетеля и не имеют права поить зельями или подвергать магическим воздействиям — ты не гражданин Штатов. Пока никто из нас не признался в суде, все обвинение будет строиться на том, что я общался с не-магом, показал ему магию и не стер память после этого. Давай не забывать, что у меня есть смягчающие обстоятельства и доказательства: счет из госпиталя был почти равен штрафу от властей Ганы. С хорошим адвокатом процесс будет тянуться несколько лет — как раз до нашего признания связи. Одни предварительные слушания по свидетельствам и уликам можно растянуть на три-четыре года. Но даже если вскроется эпизод с чемоданом, а дело обернется наихудшим для нас образом, смертная казнь мне не светит никак. Остальное можно пережить, и все это будет лучше, чем жить под колпаком шантажа. В крайнем случае, вариант с Гватемалой остается всегда. В общем, приятного мало, но и не конец света. Для кого-то и вовсе рутина — могу только из Америки назвать тебе четверых влиятельных магов, кто ходит в суд как на работу. Поверь, я знаю, о чем говорю. В этом положись на меня, пожалуйста, Ньют. Ньют тоже вздохнул — и согласился. Смирившись, он дальновидно предложил пойти через кого-то из значимых чиновников в третьих странах. Персиваль уже раздумывал в этом направлении, о чем и рассказал. Из Америки никто не годился. Там Фрейзер наверняка будет всячески препятствовать возбуждению дела — не захочет терять такой удобный рычаг, уже показавший свою эффективность. Нужен был кто-то достаточно влиятельный, чтобы при необходимости продавить не только Фрейзера, но и Серафину. Румфа, разумеется, отпадал сразу: он не захочет ворошить историю с Ашшшсешшшем публично, да еще с привлечением других стран. Дижону не хватит мотивации (вот за Ньюта он бы взялся с удовольствием), Владексу — авторитета… — Персиваль, ты можешь назвать кого-нибудь из политически активных чиновников мира, кому ты не перешел дорогу хотя бы раз в карьере? — засмеялся Ньют, заслушав перечисление. — Я тебя люблю, — отстраненно признался Персиваль, оборвав себя на полумысли, и принялся думать в другом направлении. Мотивов ущемить его хватало у очень многих, но размениваться на столь мелкую личную месть мало кто станет. Надо было найти человека, которому ситуация в первую очередь сыграет на руку политически, и Персиваль очень быстро пришел к выводу: — Александра Стравицкая. Ньют, у тебя нет к ней подходов? Знаешь вообще кого-нибудь из российского Аврората? Через Тесея идти не хотелось бы. — Ммм. Ну, может, не из Аврората… — задумался Ньют. — Да, думаю, реально. Но ты уверен? Там сейчас… сложно. Не то слово. В стране шла тихая, не афишируемая и оттого особенно страшная охота на ведьм. Летом тридцать четвертого внутренняя разведка не-магов претерпела существенную реформу, в том числе чтобы вести борьбу с магией более эффективно. Эта борьба давала плоды и сеяла панику в рядах магического населения. Ненависти нового режима удивляться не приходилось: тогда как не-маги в результате гражданской войны сменили правительство и принципы на коммунизм, попутно отказавшись даже от участия в Первой Мировой на позорных для себя условиях, магическая Россия осталась империей. В отличие от средневековых инквизиторов, чекисты не устраивали публичных сожжений и не стращали народ жуткими притчами о злобной природе магов. Они молча и методично истребляли всех, кого считали поборниками имперской системы правления. А самое главное — работали они эффективно. За чуть менее, чем двадцать прошедших с Октябрьской Революции лет в России из трех школ колдовства и магии осталась лишь одна. Даже Гриндельвальд не рисковал без нужды показываться там, где его могла достать меткая пуля хладнокровного чекиста, хотя в Российской Империи наверняка нашел бы для своих идей более чем благодарных слушателей. На этом фоне мировая общественность относилась к стране неоднозначно, а кое-кто и вовсе упрекал местную магическую элиту в том, что допустили беспрецедентный бардак. Столько лет лучшие умы бились над тем, чтобы прекратить охоту на ведьм! И вот два века назад специальный комитет Конфедерации триумфально отчитывается об успешном завершении миссии… чтобы сегодня эта зараза вспыхнула вновь, грозясь расползтись на соседние страны или, того хуже, поставить под угрозу Статут о Секретности и весь магический мир? Особенно вдохновенной риторикой отличалась Серафина, за счет старых противников зарабатывая себе очки одобрения на международной арене. До сих пор русским нечего было ей ответить. Они высоко оценят возможность больно щелкнуть представителя Штатов по хорошенькому, но чересчур высоко задранному носику. «Ваш бывший директор отдела магической безопасности вовсю общается с магглами и даже не трудится это скрывать, а вы упрекаете нас в несоблюдении законов?» Замять такое не сумеют ни Серафина, ни Фрейзер, ни президент Нгупа. На Персиваля заведут дело, и потянутся бесконечные суды. Но кошка выскочит из мешка. Тайна, переставшая быть таковой, теряет всяческую ценность как компромат. — Я уверен, Ньют. Давай подумаем, как ненавязчиво донести до Стравицкой историю наших похождений. Я ее знаю, дальше она сделает все сама. — Хорошо, дойдет до суда, а дальше? Тебя не смогут заодно привлечь за что-то еще? — наученный горьким опытом, уточнил Ньют. Обижаться было бы глупо — наоборот, оставалось радоваться, что Ньют думает наперед. Но все же слегка задевало, что он счел необходимым уточнить. — Нет. На мне много этически сомнительных вещей, но больше ничего противозаконного, за что не вышло бы срока давности и что не перекрывалось бы расширенными полномочиями, когда я еще работал. И у меня достаточно имущества в Америке, чтобы на время судов хватило его ареста без подписки о невыезде. Не переживай за меня, Ньют. В Британии судьи — все тот же Визенгамот, и ты привык к местной… специфике, но в Америке своя судебная система. Спорим, под конец ты будешь ходить в суд как в ущелье с химерами? — Твоими бы устами, — вздохнул Ньют. — Но ты потеряешь особняк, это точно. И все американские счета. И вряд ли тебе дадут открыть филиал «Хронологии»… — Первое и второе — не жаль, — твердо заявил Персиваль. — Хоть и неприятно — я рассчитывал на эти активы… А насчет газеты не переживай, даже если мне действительно запретят коммерческую деятельность на территории страны. Мы, конечно, отсталые американцы, но все-таки говорим на английском, а не на каком-нибудь чимарико. И никто не помешает интересующимся заказывать почтовую доставку из-за океана. Итак, было решено, что Ньют отыщет того самого знакомого, который живет в таежной глуши Российской Империи, разводит крылатых медведей и периодически собирает у себя компании лихих авроров, порой включая руководящий состав. От него информация со временем попадет к Александре Стравицкой, главе российского Аврората, а уж она или сама публично приструнит Серафину, или передаст эту честь представителю Империи в совете Конфедерации. С этого момента завертится расследование и за ним судебное разбирательство. Самое же приятное наступит тогда, когда в ходе слушаний «случайно» выяснится, что и Серафина, и Фрейзер знали о совершенном преступлении, но молчали. На процесс Персиваля это обстоятельство повлияет мало, хотя прокурор обязательно попробует доказать преступный сговор и дачу взятки должностным лицам; впрочем, эти обвинения опровергнуть легко, зато они дополнительно затянут процесс, чем только сыграют на руку. А вот Фрейзер и Серафина как минимум потеряют должности и будут уволены с позором; как максимум — сядут в Азкабан. При небольшом содействии заинтересованных лиц, разумеется. Однако эту информацию Персиваль сольет позже и гораздо аккуратнее, чем то, что Ньют за рюмочкой отменного кедрового самогона «случайно проболтается» старому приятелю о своих африканских приключениях. К тому же, тайна могла понадобиться на случай, если они все же чего-то не учли — тогда уже Персиваль сможет шантажировать Генри и Серафину в свою пользу. Свою часть плана Ньют, несмотря на холодность в отношениях, выполнил безукоризненно. Теперь оставалось лишь ждать — и извещения от МАКУСА, и готовности к разговору по душам от Ньюта. Персивалю что-то подсказывало, что второе наступит намного раньше. И это был тот самый случай, когда он предпочел бы оказаться неправ.