Someone you loved

      — Какого дьявола, Лукина?!       Лаура моргнула, застыв с питчером для молока на полпути к кофейной машине. Этим утром из одежды на ней была лишь пижама пудрового цвета, а укладка на голове могла еще поучаствовать в конкурсе «Модные прически осень-зима 2021–2022». Она явно была не готова к встрече гостей в столь ранее время — во всяком случае таких, которые влетают в квартиру, не утруждая себя ни звонком в домофон, ни стуком в дверь. И первое, и второе предполагало наличие хотя бы минимального терпения, а Мария утром обнаружила, что не располагает им.       — И тебе доброе утро, Мария Владимировна. Кофе будешь? — как ни в чем ни бывало ответила Лаура, проворачивая ручку от стимера на кофемашине.       По загадочным причинам подобное спокойствие в поведении Лукиной только раззадорило Третьякову. Так что пакет с выпечкой, который она зачем-то решила прихватить по дороге, был безжалостно отправлен в полет в неопределенном направлении, когда Мария решила, что самоконтроль ей сегодня ни к чему.       — Воу! — воскликнула Лукина, инстинктивно уворачиваясь. Впрочем, меткость Третьяковой всегда оставляла желать лучшего, а пакет врезался в кухонный гарнитур, разминувшись с головой Лауры где-то метра на полтора. — Это еще с какой стати?       — Кто тебе дал право так поступать со мной? — прорычала Мария, надвигаясь. — Какого дьявола нельзя было оставить все как есть? Ты действительно не понимаешь каким безрассудством с нашей стороны было вообще открывать эту дверь?       — Мм…нет? — предположила Лаура, проворачивая ручку от стимера в обратную сторону и отставляя питчер на стол. Она все еще выглядела не до конца проснувшейся, и теперь всеми силами пыталась понять, что вообще происходит. Пожалуй, она была несколько озадачена этим прицельным броском в голову даже до того, как успела выпить утренний кофе. — По-моему это вполне адекв…       — Лаура, это безрассудство! — рявкнула Мария, когда удачно (и самую малость опрометчиво) сократила расстояние между ними. — Романтические волнения только усложняют вещи, а наша ситуация и без того усложнена нашей публичностью. Ты действительно хочешь проходить через всю ту мерзость, которой нас обольют, когда все это кончится? У нас у обеих дети, Лаура, и я не допущу подобных гадостей о себе!       — Знаешь, Мария Владимировна, твой пессимизм прямо-таки слепит мне глаза.       Глаза Третьяковой вспыхнули.       — Это констатация факта, Лаура Альбертовна. Я лишь описываю реальность вслух. Не более того. Ни к чему хорошему это не приведет.       — М-да. Если начинать отношения с такой установкой, ничто хорошим не кончится, — возразила Лукина. Она внимательно всматривалась в лицо Третьяковой, улавливая нечто сокрытое за маской гнева быстрее, чем Мария успевала осознать это. Понимание, что её ментальные «стены» ровным счетом ничего не значили, когда речь заходила о Лукиной, отзывалось в груди Третьяковой всепоглощающим чувством тревоги. Это делало её уязвимой.       — Почему ты так этого боишься? — мягко спросила Лаура, чуть склоняя голову вбок и нежно касаясь пальцами ладони Марии. Однако, та тут же одернула руку, отводя взгляд в сторону.       — Лаура, мы небезразличны друг другу. Понимаешь? Почему… Почему нельзя оставить все как есть? — вздохнула Третьякова, опираясь на барный стул. — Мы — публичные люди…       — И что, Маш? Что? Ты первый день в интернете? Тебе еще нужно что-то рассказывать о мерах предосторожности? — возразила Лукина, не давая ей возможности договорить.       — Лаура, у нас дети. Ты…ты действительно хочешь заставить их проходить через…       — Маша, твоему Олегу двадцать один, — прервала брюнетка, не позволяя использовать детей как последний аргумент. — Он живет в другой стране и весьма непубличен, чтобы справится с несколькими неадекватными людьми в интернете. Моим тоже достаточно лет, чтобы пережить и это. Развод показал Егора не по годам мудрым парнем, а про Марийку я вообще молчу. Там и речи о каких-то подобных трудностях быть не может.       — Не в этом дело, — выкрикнула Третьякова. — Публичность и дети — весомые, но не единственные причины, почему нам не стоит продолжать. Ты позволила своим необдуманным чувствам ко мне затмить здравый смысл, а это…это не самое разумное решение для нас обеих. И потому я требую, чтобы ты перестала тешить себя иллюзиями, иначе кому-то из нас в итоге будет больно.       — О, значит, ты требуешь, да? — возмущенно приподняла бровь Лаура, удивляясь, как это Третьяковой хватает дерзости контролировать всех и вся. Создавалось впечатление, что и Лукину этим утром терпение обошло стороной. — Экстренное сообщение, Мария Владимировна: «необдуманные чувства», да, ага. Мне пятьдесят три года, если ты забыла. Ты точно термины не перепутала? Это раз. И два, Мария Владимировна, ты нравишься мне уже черт знает сколько лет, и твои слова «оставить все как есть» не заставят мои чувства испариться. Это не так работает. И с тобой это тоже не сработает, если ты вдруг не знала. Если бы ты действительно ничего не хотела, никакого поцелуя бы не случилось.       — Это было ошибочным решением! — парировала Третьякова, чувствуя, как кровь приливает к лицу от досады. Она была не в восторге от этого маленького факта, который, судя по всему, только подтверждал правоту Лауры. — Это было временное помутнение рассудка, и оно уж точно никогда не…       Воздух покинул легкие Марии, когда неистовый поцелуй оборвал её возражения на полуслове. Лаура обхватила руками её лицо, позволяя своему смятению вылиться в приоткрытые губы напротив. Похоже, с утра пораньше рациональные поступки не были характерны для Лукиной.       Впрочем, и к Третьяковой рациональность тоже не пожаловала этим утром, поскольку в то мгновение, когда их губы соприкоснулись, она напрочь забыла, о чем хотела сказать. Дыхание Лауры сбилось, когда Мария инстинктивно прижала её к столу и отчаянно схватилась пальцами за края пижамной рубашки. Будто бы, чем сильнее она вцепится в них, тем проще будет ухватиться за чувство реальности. Но реальность исчезла, стоило языку Лауры коснуться её языка, пальцам — затылка, а бедру — оказаться между ног Марии. Хриплый стон сорвался с губ женщины, когда Лукина поцеловала её скулу, а затем едва коснулась губами нежной кожи под ухом. Ногти Марии впивались в ткань рубашки, вызывая в Лауре дрожь, и та куснула её за шею.       — Ты нравишься мне, Третьякова, — выдохнула она, чудовищно медленно скользя губами по коже. — А я…нравлюсь тебе. Всё вот настолько просто.       Мария усилием воли открыла глаза. Её дыхание сбилось, и она отчаянно пыталась вспомнить свои аргументы.       — Лукина, прекрати…       — Зачем? — стараясь выровнять своё не менее сбившееся дыхание, уточнила Лаура, все же подчиняясь просьбе Марии и останавливаясь, но перехватывая пальцами её запястье, не желая, чтобы она снова убежала. — По-моему сейчас все было очевидно.       — Это не… — начала было Третьякова, но в ней уже буйным цветом расцветало разочарование, поскольку Лукиной снова удалось ослабить её. Она резко вырвала руку из захвата и сделала шаг назад. — Это не имеет значения! То, что у нас могут быть какие-то чувства друг к другу, еще не значит, что будет разумно пойти у них на поводу! Именно поэтому нам не стоит так поступать!       — Ну естественно, Мария Владимировна, правильнее ведь начинать отношения, когда человек тебе не нравится, — произнесла Лаура подчеркнуто равнодушно. — Как же я могла забыть?! Может нужно оставить тебя в покое и ждать, пока ты начнешь флиртовать с Буше, потому как ваш союз просто создан на небесах.       Мария окинула её недовольным взглядом, все еще пытаясь восстановить дыхание, и одернула пальцами свою юбку, пытаясь поправить внешний вид.       — Ваш сарказм неуместен, Лаура Альбертовна.       — Как и поразительное количество той херни, что льется из твоего рта, и тем не менее, я не жалуюсь!       — Я не…       — Уточним, верно ли я понимаю. Ты говоришь, что именно потому, что у нас есть чувства друг к другу, нам лучше не быть вместе. Ты же отдаешь себе отчет, что это противоречит любой, даже самой абсурдной логике? — перебила Лукина, скептично приподнимая бровь. — Большая часть людей счастливы, когда их чувства оказываются взаимны, в то время как для тебя это конец света. Как так, Маш?       — Ну…я — не большинство людей, — нервно огрызнулась Третьякова, не придумав лучшего ответа. Ей не хотелось признаваться Лукиной, что до ужаса напугана перспективой потерять все, что они только недавно обрели. Марию вполне устраивало текущее положение дел, и да, было бы здорово, если бы это могло стать чем-то большим, но, если ничего не выйдет, они обе лишатся всего. А она…она не хотела терять Лауру.       — Да, Мария Владимировна, я знаю, — мягко произнесла Лукина. — Потому что будь ты как большинство, у меня бы так не сбивался сердечный ритм при каждой встрече с твоим упрямым существом.       Эти слова порождали какую-то совершенно невозможную нежность под ребрами Третьяковой. Она отвернулась и принялась расхаживать по комнате, пытаясь подавить в себе желание броситься навстречу Лауре и неминуемой трагедии.       — Зачем…зачем ты так говоришь? — выдохнула Мария чуть более гневно, чем ей бы того хотелось. Она говорила сбивчиво, будто бы с трудом выдавливая из себя слова и избегая зрительного контакта. — Почему ты не можешь просто принять тот факт, что нам никогда не быть вместе?       Лаура наблюдала за тем, как она мерит шагами комнату, нервно кусая губы и обдумывая что-то. И даже когда Третьякова получила ответ на свой вопрос, та подумала, что лучше бы Лукина вообще ничего не ответила. После услышанного уйти становилось куда сложнее.       — Потому что, — начала Лаура с осторожностью, — я считаю, что если в этом мире и есть человек, за которого стоит побороться, то это, Мария Владимировна, ты.       Она произнесла это так весомо и неожиданно, что у Третьяковой болезненно сжалось горло, когда она развернулась с выражением величайшего негодования на лице, и чуть прищурилась, пытаясь подавить эмоции, которые Лаура вызвала в ней. Она была буквально в ярости от того, что Лукина посмела такое произнести, что так чертовски усложнила все для них обеих.