Someone you loved

      — Потому что, — начала Лаура с осторожностью, — я считаю, что если в этом мире и есть человек, за которого стоит бороться, то это, Мария Владимировна, ты.       Она произнесла это так весомо и неожиданно, что у Третьяковой болезненно сжалось горло, когда она развернулась с выражением величайшего негодования на лице, и чуть прищурилась, пытаясь подавить эмоции, которые Лаура вызвала в ней. Она была буквально в ярости от того, что Лукина посмела такое произнести, что так чертовски усложнила все для них обеих. Она гневно толкнула Лауру в грудь, таким образом, прижав её к кухонному гарнитуру.       — Да иди ты! — рыкнула Третьякова, задыхаясь от переполняющих её эмоций, ненавидя себя за то, сколь сильно она была сражена этими словами.       Её разрывало на части и все больше тянуло к тому, чему разумнее было бы сопротивляться. И все же вместо того, чтобы бороться, Мария бездумно кинулась навстречу Лауре и впилась в её губы своими, не успев сообразить, что делает. Третьякова была в ярости, что Лукина так легко смогла вытащить из неё эти эмоции; злилась, что только лишь доказала свою слабость; бесилась от осознания, что ничего не имело значения, потому что, когда Лаура касалась её, все остальное становилось совершенно несущественным.       — Сама иди ты, — парировала брюнетка между яростными поцелуями, перехватывая контроль в свои руки и подталкивая блондинку к небольшому дивану в углу комнаты. — Иди ты, потому что позволяешь себе так поступать со мной, а потом делаешь вид, будто это все пустое.       — Но так и есть, — Мария пыталась вырваться из захвата, и её слова почти растворились в нетерпеливом стоне, когда Лаура зубами царапнула её шею.       Третьякова вцепилась ей в рубашку, когда её икры вдруг столкнулись с краем дивана, и рухнула на спину, увлекая Лукину за собой.       — Действительно, — задыхаясь, ответила Лаура, устраиваясь поверх Марии и сжимая запястья, чтобы зафиксировать их. — Напоминай об этом себе, пока мы трахаемся у меня на кухне.       В негодовании от настолько прямолинейной издевки лицо Третьяковой снова исказило гневом, и она предприняла еще одну попытку вырваться.       — Знаешь, чт… — но слова забылись, стоило Лауре прикусить нежную кожу под ухом, и по телу Марии прошла волна удовольствия.       Она раздвинула ноги; её юбка мгновенно собралась в районе бедер, тем самым позволяя Лукиной расположиться между ними. Брюнетка с силой вжимала бедро в неё, и Третьякова издала звук, почти смутивший даже её саму. Лауру это, казалось, только раззадорило, и, позволив блондинке проглотить её одобрительный вздох, она усилила ритм движений.       Мария не то, что как говорить, она даже как думать забыла. Она прикрыла глаза и впилась ногтями в мягкую обивку дивана. Ограниченность собственных движений её одновременно огорчала и возбуждала сильнее. У неё оставалась возможность сопротивляться, протестующе прижимаясь телом к Лауре, пока та окончательно не подчинила её, перехватив контроль над ситуацией в свои руки. Тут-то Мария и обнаружила с удивлением, что изначально не обладала никаким контролем. Она с трудом понимала, что сейчас делала, осознавая лишь, что ни в коем случае не хочет останавливаться. Но если бы она могла контролировать происходящее, если бы Лаура ей это позволила, ей пришлось бы прекратить этого безумие вместо того, чтобы бездумно погружаться в него все больше и больше.       Поэтому она боролась, но не слишком активно. Мария делала вид, что хочет вернуть себе контроль, но на самом деле и близко этого не хотела. Она была уверенна, что и Лаура тоже понимает это, как бы Третьякова не пыталась это скрывать.       — Если ты хочешь, чтобы я остановилась, я так и сделаю, — губами брюнетка почувствовала дыхании Марии; её легкая улыбка давила на Третьякову, раздразнивая и подталкивая ту к правде, от которой она так старательно пыталась убежать. Блондинка едва ли не захныкала в нетерпении выгибаясь всем телом, плотнее прижимаясь бедрами к ноге Лауры, ощущая трение через влажное белье.       Лукина чуть слышно засмеялась.       — Это не ответ.       — Тогда ты его не услышишь, — парировала Мария, не желая проигрывать в затеянной Лаурой игре. У неё не было ни малейшего желания признавать, что именно этого она и хотела, поскольку проговаривание этих слов стало бы её личной точкой невозврата. Когда слова будут сказаны, а дела сделаны, отвертеться будет невозможно. Она отдалась этому моменту целиком, потому что Лукина делала её слабой, и, если все, что ей дано, заключалось в этом миге, она намерена была прожить его до конца. Но Третьякова ни за что бы не признала, насколько её охватывало желание, потому что тогда отрицать свои чувства было бы невозможно, а это было важнее всего.        — Допустим, — с той же ухмылкой ответила Лаура, наклоняясь к ней и шепча в самое ухо, — просто чтобы ты знала, я чувствую, какая ты мокрая.       Мария почувствовала, как кровь приливает к лицу, злясь на предательство собственного тела и желая казаться как можно более равнодушной к происходящему. Но, прежде чем она успела что-либо ответить, Лаура переместила точку опоры от рук на ноги и сильнее вжала колено в её клитор. Мария прикрыла глаза в удовольствии, выпуская из горла жаждущий всхлип, и наслаждение разлилось по каждой клеточке её тела, сбивая дыхание и заставляя изгибаться под Лукиной.       — И знаешь, что? Вне всяких сомнений, это самое сексуальное, что я видела в жизни, — хрипло прошептала Лаура Марии в ухо, тем самым испаряя окончательно остатки самоконтроля и здравого смысла. — Потому что это ведь ты, Маш.       Господи. Ей конец.        — Лаура, — умоляюще выдохнула Третьякова, уткнувшись ей в ключицу, находя губами шею, скулы, прижимаясь к ней бедрами, не в состоянии вспомнить, какого черта она вообще сопротивлялась этому. Теперь ей хотелось лишь одного — чтобы Лукина трахнула её на этом дурацком диване, и, господи, этого не должно было произойти.       — Тебе придется сказать это вслух, — рыкнула Лаура. Её взгляд потемнел от возбуждения, а руки почти до боли сжимали запястья Третьяковой, и все же она пыталась удержать остатки самоконтроля. — Черт, Маша, нет, ты… Я не могу продолжить, пока ты не скажешь, что сама этого хочешь. Я…Я не хочу все испортить.       Нет. Нет-нет-нет. Маша не хотела контроля. Он был ей не по силам. Но Лауре было необходимо, чтобы она приняла решение; и Мария понимала, что должна это сделать, учитывая обстоятельства; в конце концов, она просто не знала как. Какая-то часть её отчаянно хотела сказать Лукиной «да», но, когда она уже нашла в себе силы это произнести, слова словно застряли в горле.       Это было той самой точкой невозврата, после которой уже ничего не могло быть как прежде. А это…это пугало Марию больше всего.       В итоге решение ей принимать не пришлось, потому как кое-кто другой сделал это за неё.       Громкий стук во входную дверь заставил их обеих вздрогнуть от ужаса, и Лукина отскочила от Третьяковой, словно её ударило током. К несчастью, в спешке она зацепилась ногой за небольшой ковер и, не сумев удержать равновесие, рухнула с грохотом на паркет.       — Блять, — выругалась Лаура себе под нос, поднимаясь с пола и потирая ушибленное бедро, пока в дверь продолжали настойчиво стучать. Но проворности Лукиной оказалось недостаточно, и прежде, чем она успела подойти к двери, стук вдруг оборвался и послышался звук ключа, проворачиваемого в замочной скважине. Третьякова в панике вскочила и попыталась привести свой внешний вид в порядок. Она понятия не имела, у кого, кроме самой Лауры, могли быть еще ключи от её квартиры, но кем бы ни был этот человек, ей не хотелось бы посвящать его в детали того, что чуть было не случилось между ними с Лукиной.       — Лаура, ты там спи…? — начала было Полякова, открывая дверь и буквально врываясь в тишину квартиры. Но слова застряли в горле, когда она увидела пытающуюся восстановить дыхание Третьякову и взволнованную Лукину, и на её лице отразилась глубочайшая степень удивления. Не сомневаясь ни секунды, она развернулась на каблуках и направилась обратно к двери.       — Нет, мне слишком интересно как это получилось. Вы все же решили послушать умнейшую из женщин? — ехидно поинтересовалась Татьяна, оборачиваясь обратно к подругам.       — Таня, какого дьявола?! — рявкнула Лаура, поскольку ничего другого в столь убийственной ситуации не пришло ей в голову. «Господи, — взмолилась она про себя, — спасибо, что не Егор». Учитывая то, как ей везло в последнее время, она нисколько бы не удивилась, явись сейчас её сын вместо Поляковой. А тут всего лишь какая-то Татьяна Алексеевна. Лукина облегченно выдохнула, пытаясь обрести хоть немного спокойствия.       — Я в восхищении! Но мы, пожалуй, поговорим позже, — парировала Полякова, пулей вылетая из квартиры и захлопывая за собой входную дверь. Она была счастлива за своих, наконец-то на что-то решившихся, подруг, но решила, что поделиться с ними этим фактом чуть позже.       — Блять, — выдохнула Лаура, пытаясь пригладить взъерошенные волосы. — Разговора с ней нам не избежать, да?       Взгляд Марии метнулся к ней, а в глазах сверкнул недобрый огонь, когда стыд уступил место менее сложной эмоции — гневу.       — Ты, — чуть слышно обвинила она, поднимаясь с дивана и яростно надвигаясь на брюнетку. — Черт, Лаура, я же говорила! Я же говорила, что нам не следует этого делать! Теперь пусть это будет на твоей совести!       — Подожди, — парировала Лукина, поднимая руки, будто бы сдавалась. — Давай не будем валить все на меня. Ты первой меня поцеловала, Мария Владимировна. Снова. И знаешь, что? Это всего лишь Полякова. С кем не бывает, ну. Я просто заберу у неё ключи от квартиры и все. Так что успокойся. Ничего страшного не произошло.       — Мы только что чуть не переспали на глазах у нашей подруги, а ты хочешь, чтобы я успокоилась?       — Мы были одеты; она это переживет, я тебя уверяю, — пробормотала Лаура, внезапно осознавшая как сильно всё изменилось между ними за последние полчаса. «Шаг к тебе, два шага от тебя» — вспомнилась ей цитата из какой-то песни. — Брось, Третьякова. Она просто тактично решила оставить нас вдвоем. И потом, мне показалось, что она была даже рада за нас.       — Не в этом дело! — заорала Мария, не в состоянии справиться сейчас с собственными эмоциями. Между ней и Лаурой и без того все было достаточно сложно, а теперь, когда и Полякова в курсе их отношений, ситуация казалась ей пугающей до истерики. — Это все, Лаура Альбертовна, — уже перебор! Все полетит к чертям, все уже летит к чертям. А если мы продолжим, станет только хуже. Я не буду стоять и молча смотреть как наши отношения разваливаются. Я не мо-гу! — прокричала она по слогам.       — Машунь, я… — мягко начала Лукина, озадаченно хмурясь при виде, казалось, окончательно сошедшей с ума Третьяковой. Она потянулась к Марии, чтобы взять её за руку и немного успокоить, все еще не понимая, почему та в таком ужасе. Лаура машинально попыталась успокоить её, и это…это было просто… Господи, она не могла вынести этого вдруг повисшего напряжения между ними.       — Не трогай меня! — рявкнула Мария, выдергивая свою руку из её. Она не хотела этого делать. Она не хотела ничего объяснять. А если бы и захотела, едва бы смогла внятно сформулировать. Ей сложно давались разговоры о собственных страхах. — Ничего больше не будет. Все кончено, Лаура. Просто прими это. Пожалуйста.       — Маша! — воскликнула Лукина с таким отчаянием в голосе, что Третьякова, торопившаяся как можно быстрее покинуть пределы квартиры, почти остановилась. В итоге Лаура все же успела схватить её за запястье, прежде чем входная дверь снова хлопнула.       — Я сказала, отпусти!       Но она не отпустила. Вместо этого брюнетка лишь подняла на неё взгляд, в котором читалось больше эмоций, чем одному человеку должно быть позволено иметь. Марию будто полоснули ножом, кромсая все внутренности. Ей на секунду показалось, что она распадается на части.       Никто не должен был так на неё смотреть.       Особенно на неё. Особенно Лаура.      Она…черт, она была такой совершенной, что это было губительно для Марии. В её жизни не существовало совершенства, только лишь разрушение.       А Лаура этого не заслуживала. Она не заслуживала её.       — Ты же понимаешь, я не отступлюсь, — выдохнула Лукина. Слова буквально застревали в её горле, хотя она и пыталась придать им твердости. И это…черт, это только сильнее разбивало сердце Третьяковой. — Мы нужны друг другу, Маш. Мы принадлежим друг другу. И ты, чтоб тебя, тоже это знаешь.       — Нет, — голос Марии прерывался из-за лжи, которой она решила придерживаться до конца. Маша больше всего на свете не хотела терять её. Сама мысль об этом была ей невыносима. И другого способа предотвратить это она не видела. — Нет, Лаура, не принадлежим.