Someone you loved

      Солнечные лучи пробивались сквозь окна, заливая светом неподвижную фигуру Марии, не в силах, однако, успокоить демонов в её голове. Она сидела на самом краю кровати, впиваясь пальцами в края матраса, и смотрела на ель за окном. Она до сих пор не могла найти в себе силы отойти от спящей Лауры. Ей думалось, что это будет означать конец их совместной ночи и реальность вступит в свои права, а именно этому Мария сопротивлялась больше всего.       Это не давало ей покоя. Осознание того, что одной ночи с Лаурой ей явно мало, пугало её до истерики. Ей нельзя было этого допускать, и все же она этого хотела. Здравый смысл яростно сражался с эмоциями, но вместо того, чтобы прийти к компромиссу, она еще больше запуталась и не могла принять решение.       Мария понятия не имела, как быть дальше.       — Эй, — матрас дернулся и Мария почувствовала нежное прикосновение к своей спине, а затем легкий поцелуй в плечо, когда сонная Лаура приподнялась за её спиной.       Третьякова не шелохнулась, глядя в окно и погруженная в собственные мысли. Лукина обеспокоенно выгнула бровь.       — Все хорошо?       Нет.       И все же ответила:       — Конечно, Лаур, — она инстинктивно попыталась спрятаться за стеной, которую Лаура уже разрушила, сама того не осознавая. Это было глупо, но признать правду казалось неуместным.       Лукина закусила нижнюю губу, лицо её было встревоженным. Казалось, что она тоже не знала, как разобраться с этой ситуацией. Она внимательно изучала лицо Марии, которая прилагала все усилия, чтобы даже случайно не пересечься взглядами. Женщина знала, что если Лаура заглянет ей в глаза, то поймет все, что Мария так боялась произнести вслух. Понимая, что не может просто сидеть так весь день, Третьякова покорно вздохнула и собралась вставать.       — Пойду поставлю кофе, — начала было она, но стоило ей дернуться, как Лаура рукой обхватила её запястье, не позволяя уйти. Когда Мария в недоумении обернулась, она столкнулась с взглядом умоляющего отчаяния, которое резануло сердце, оставляя от него лишь лохмотья.       Лаура знала, что стоит им покинуть кровать, все закончится. И было очевидно, что она боялась конца не меньше Марии.       — Маш, — заикнулась она, все еще хриплым ото сна голосом, а во взгляде отчетливо читалась мольба. — Если мы…если у нас есть только один раз, может мы просто…? — но вопроса не последовало. Ужас отразился на её лице из-за страха услышать отказ.       Но, кажется, она нашла решение, компромисс, что угодно, и Мария вцепилась в эту надежду.       — Говори, — подбодрила она, желая дать своё согласие. Пусть этому и следовало бы положить конец, она этого не хотела. Ей хотелось пожить в этой фантазии подольше.       Пальцы Лауры соскользнули с запястья Марии, и их руки переплелись, давая ей время, чтобы собраться с мыслями.       — То есть, если это всего… Если это только один раз, — начала она осторожно, — может…нам нужно устроить один день, а не только ночь? Полные сутки или просто…       Мария ответила ей не словами. Её колени уперлись в кровать, а губы слились с губами Лауры. Толкнув женщину на подушку, Мария устроилась сверху. «Да!» — звучало в её голове. Да. Это было так глупо, господи, так глупо, но Третьяковой было плевать.       Рассудительность в такой ситуации никогда не делала её счастливой, а именно это Лукина и давала ей — ощущение счастья. И Мария вцепилась в него, по мере возможностей отодвигая неизбежное, хотя и знала, что потом будет только тяжелее. Лаура улыбнулась ей в губы, пропуская пальцы сквозь светлые пряди. Она наслаждалась ощущение своей новооткрытой возлюбленной.       — Это да? — уточнила она, пораженная формой ответа.       Мария губами нашла шею женщины, и Лаура выгнулась под ней, довольно выдыхая и прикрывая глаза. Такой утренний сценарий превзошел все её ожидания.       — Как для большого начальника, у тебя туговато с дедуктивными навыками, — поддразнила Мария, проводя кончиками пальцем по нагому телу Лауры, и чувствуя, что кожа под пальцами подрагивает в предвкушении. Она мягко прикусила шею, и Лаура слегка застонала.       — Я…ммм…просто хотела, чтобы ты сказала вслух…       Не отрываясь от неё, Мария усмехнулась. Губами она спускалась все ниже, целуя каждый участок податливого тела. Лаура извивалась, на коже появился румянец, а дыхание сбилось. Она понимала, что Мария явно не собирается ограничиться утренней прелюдией. Зажав простынь в кулаке, Лаура резко выдохнула, когда Мария языком нашла её пупок.       — Поверь мне, Лар, — прошептала Третьякова, продолжая свой путь вниз по коже. — Сейчас ты вообще не хочешь, чтобы я что-либо говорила…       Первое касание её губ к половым губам Лауры заставило женщину одобрительно застонать. Её глаза закрылись, а ноги раздвинулись, приветствуя такое продолжение утра.       — Черт, — выдохнула она, будто не веря до конца, что это действительно происходит. Марии не терпелось сделать это с тех пор, как они оказались в постели. Но прошлой ночью Лаура не позволяла ей даже перевести дыхание, не говоря уже о том, чтобы подпустить к себе. На её пять оргазмов, у Лауры случился один, а это Третьякову совсем не устраивало.       Женщина, не торопясь, исследовала все складки кончиком языка, стараясь не слишком надавливать; ей хотелось сперва поддразнить ту. Но терпение Лауры подходило к концу, и она прижималась бедрами к губам Марии, чтобы лучше ощущать её. Руками Третьякова удерживала её бедра, тем самым задавая собственный темп. Лаура разочарованно застонала, но перестала сопротивляться, предоставляя Марии свободу действий.       Мария, не торопясь, пробовала Лауру на вкус, отчего та становилась все более безудержной, более напористой от воздействия едва ощутимых прикосновений. Самоконтроль помахал ручкой и вышел в окно, когда Лукина начала ерзать под ней, двигая бедрами, пытаясь направить язык Марии куда нужно. Её дыхание становилось тяжелым и сбивчивым по мере того, как женщина дразнила её. Но Мария не шла у неё на поводу, доводя Лауру до исступления, наслаждаясь тем, как та хотела разрядки.       — Черт, Маш, прошу тебя, — наконец выдохнула Лукина, явно на грани отчаяния, раз готова была переступить через гордость. Щеки покраснели, а мышцы сжались; она изо всех сил вцепилась в спинку кровати, умоляюще глядя на Марию.       Женщина усмехнулась:       — Просишь что? — провоцировала она, покусывая нежную кожу над лобком Лауры. Брюнетка дернулась под ней, отрывая бедра от кровати, чуть не попав Марии в лицо, когда та спустилась ниже. Она хихикнула, наблюдая за отчаяние Лукиной, отчего та угрожающе зарычала.       — Сама как думаешь? Я тут, блять, сейчас скончаюсь; слишком рано, чтобы меня так дразнить.       Мария выгнула бровь, слегка пройдясь ногтями по внутренней стороне бедра Лауры.       — Именно сейчас? — она спросила, наслаждаясь выражением лица женщины, когда та закусила свою нижнюю губу. — Тогда в какое время ты бы хотела, чтобы я тебя так подразнила, а, Лаура Альбертовна? Не знала, что для такого есть специально отведенное время. Я полагала, что к такому можно прибегнуть, когда хочешь, чтобы твой партнер выглядел… ну, вот так.       Мария усмехнулась, глядя на раскрасневшуюся Лауру, у которой на лице похоть сочеталась с плохо скрываемым раздражением.       — Отчаяние тебе к лицу, Лар, — её голос был сексуальным и нетерпеливым. — То, как ты смотришь на меня… — пальцами Мария блуждала вверх по бедру Лауры, пока не добралась до цели. Они тут же покрылись смазкой от малейшего касания. Лукина выгнулась и застонала. Но Третьякова извлекла пальцы, поднося их к языку, и медленно прошлась пальцами по каждому, получив полное и безраздельное внимание Лауры, у которой зрачки заметно расширились. — Вот это истинная власть.       — А тебе это и нужно, да? — спросила Лукина, задыхаясь. По-видимому, не раздумывая, поскольку слова сейчас давались ей слишком тяжело, учитывая, чем они сейчас занимались. И все же взгляд Лауры пронзал Марию насквозь, обнажая то, что Третьякова вовсе не собиралась кому-либо открывать. Хотя это суждение и не было полностью правдивым, Мария почувствовала тяжесть внутри.       — Нет, — ответила она мягко, почти печально, пытаясь увести разговор в сторону от нежелательной темы. Но когда Мария наклонилась к ней, скользнув пальцами глубоко внутрь, и наблюдая, как лицо женщины сводит от удовольствия, она тихо признала:       — Я лишь пытаюсь убедить себя в этом. /       Контроль. Понятия почти что смехотворное. Сколько бы она ни оказывала влияния на женщину в своей постели, у неё никогда не будет достаточно власти над Лукиной, которой она так отчаянно жаждет. Она может привязать Лауру к кровати, задавать темп их занятиям любовью, или даже заявить, что этому больше никогда не бывать, но, в конечном счете, именно Лаура устанавливала правила. Чувства Марии лишили её возможности по-настоящему доминировать, равно как и сделали её рабой собственных эмоций, загнав в ловушку и ослабив. Лукиной стоило лишь взглянуть на неё по-особому, и решимость Третьяковой рассыпалась, поскольку Лаура давала ей то, в чем она так отчаянно нуждалась. И даже больше.       И все же Мария пыталась придерживаться иллюзии, что именно она диктовала чем их отношения могут или не могут быть. Она пользовалась незначительной властью, которая на самом деле не значила ничего.       — Ма-аш… Я…я не могу!       — Тсс, — успокаивающе прошептала Третьякова ей на ухо, скользя пальцами по возбужденному клитору Лукиной. Она едва касалась, но Лаура испытала уже столько оргазмов, что малейшее давление могло отозваться болью. Ногти впивались Марии в спину, тяжелое дыхание опаляло кожу. — Можешь, — мягко сказала она, щекоча дыханием её ухо. — И будешь.       Это было похоже на власть, это было так похоже на контроль, но это было не то; и близко не то. Ведь если бы Лаура сказала ей остановиться, если бы по-настоящему захотела, чтобы она прекратила, Мария не сомневалась бы ни секунды. Лаура могла просить пощады, прикованная под ней, задыхающаяся и умоляющая, но именно она владела всем, чем Мария являлась. И спальня, на самом деле, была лишь очень малой частью этого.       И Третьяковой претило, что она это знала. Ей претило, что она смотрела на Лукину, наблюдала, как её прекрасное тело изгибалось от удовольствия, которая она ей доставляла, и понимала, что ей необходимо видеть это до конца своих дней.       Она позволила этому зайти слишком далеко, а теперь они обе дорого заплатят за её ошибку.       — Мария, — взмолилась Лаура, держась из последних сил и сжимая в руках светлые пряди. Она плотно зажмурила глаза, а бедра безотчетно реагировали на ласки Марии. Блестящая капля пота выступила на коже, а дыхание было тяжелым и прерывистым от получаемого удовольствия. — Мария!       От того, как Лукина произнесла её имя, у Третьяковой по спине побежали мурашки. Одно-единственное слово было настолько наполнено эмоциями, которые та испытывала к ней. Это звучало так, будто Мария была единственным человеком, единственным, что существовало в мире, и, лишившись её, Лаура будет разрушена до основания. Под счастьем, под заботой и любовью прятался страх, который Мария опознала без труда, потому что точно такой же страх одолевал и её саму.       Это пронзило её, резонируя в глубинах сознания, пока сердце боролось с этой действительностью. Мария не хотела ранить её, не могла смотреть как Лаура страдает из-за её идиотизма, и все же, какой бы путь она сейчас ни избрала, болезненного финала им не избежать. Тем не менее, она ей соврала, потому что утешаться ложью было гораздо легче, чем притворяться, что все будет хорошо.       — Я здесь, — шепнула Мария ей на ухо, надавливая лишь чуть сильнее, зная, что остались считанные секунды. Лаура впилась в неё ногтями и прикусила плечо женщины, пытаясь приглушить крик, готовый сорваться с её губ. — Я всегда буду здесь…       И Лукина была разбита.       Мария с удовольствием наблюдала, как она содрогается от интенсивности оргазма, который накрыл её целиком. Его неистовая сила поражала. Из горла Лауры вырвался всхлип, её экстаз усиливался эмоциями, вызванными заявлением Марии. И, господи, это разрывало Третьякову на части, поскольку она дала Лукиной надежду, что есть свет в конце туннеля. Но его не было. Возможно, этот был ярче предыдущего, но в конце их по-прежнему окружала тьма.       Оптимизм был глупостью, и все же Мария так эгоистично вселила его в Лауру. Ведь если они обе утонут, она лучше подержит голову над водой и погреется в лучах солнца, пока время не будет на исходе, и обе они не устанут. Тогда останется лишь снова погрузиться во тьму, которая терпеливо ждала их конца.