Someone you loved

      Несколько часов спустя Мария пришла к выводу, что она без понятия, как быть теперь.       Она чувствовала себя такой растерянной, погружаясь в то, чего не могла понять. Казалось, демоны в её голове никак не унимались. Их жажда страха только возросла. И чем больше Мария размышляла обо всем, обдумывая совершенную ошибку, тем сильнее становился страх, потому что это… Это зашло слишком далеко.       Она все разрушила. Она потеряет своего единственного друга, самого близкого человека, помимо сына, и это была полностью её вина. Потому, что таких людей, как она, в итоге не ждёт ничего хорошего. А Лаура, она… заслуживала гораздо большего. Она заслуживала кого-то получше. Потому, что в итоге всё, что Марии удастся — это разрушить её так же, как она разрушила себя.       И господи боже, она не хотела так с ней поступать.       Но она больше не могла бежать от Лукиной, и Третьякова ненавидела себя за это. Ей стоило быть умнее, сильнее, лучше. Ей не следовало быть такой законченной эгоисткой, и всё же она взяла то, чего так неистово хотела, хотя знала, каким кошмаром это наверняка обернется. И когда всё неизбежно распалось на части, Мария обрекла на боль не только себя, но и того самого человека, которого отчаянно не хотела ранить. Её накрыло чувство вины, оно пожирало изнутри, оставляя дыру в сердце, и Марии оставалось лишь сидеть посреди кровати и плакать. И её злило то, насколько бесполезны были слезы, однако и остановить их у неё не получалось. Слёзы струились по щекам, и она зажала рот рукой в попытках приглушить всхлипы.       Но это совсем не помогало.       Двери спальни распахнулись без стука, и Полякова показалась в проёме:       — Маш, я… Маша?       Татьяна застыла как вкопанная, заметив искаженное от боли лицо подруги, которое она безуспешно пыталась спрятать, неистово утирая слёзы.       — Все хорошо, Тань, — ответила она, не дожидаясь вопроса. Голос был сдавленным и осипшим. Видит бог, ей меньше всего хотелось, чтобы кто-либо увидел её в таком состоянии.       — Ничего подобного, ты плачешь, — произнесла Татьяна с тревогой в голосе. Она подошла и присела рядом на кровать. — Что случилось? Что-то произошло у вас с Лаурой?       — Нет-нет, у нас… все хорошо, — Мария попыталась убедить женщину, сделав голос гораздо мягче, чем ей было свойственно. — Давай сойдемся на том, что это гормоны шалят, и оставим всё как есть.       Это была отговорка, и Мария стала сама себе противна. Это был слабый ответ, чтобы пресечь расспросы от Поляковой. Татьяна же пришла к собственным умозаключениям и задумчиво склонила голову набок.       — А-а, — пробормотала она, всё ещё пытаясь помочь. — Может тебе принести нурофен? — Она была сбита с толку, дай ей бог здоровья, она пыталась. Это было мило, и Мария чуть улыбнулась, сжав её руку.       — Это пройдёт, — заверила она, шмыгая носом и успокаиваясь. Меняя тему, она оценила внешний вид подруги: — Отлично выглядите, Татьяна Алексеевна.       — А-а, да, благодарю… это же просто одежда, — чуть слышно ответила Полякова, чувствуя, как «краска» заливает щеки. — Мне уже пора. Я пойду. Но…кхм…может мне позвонить Лауре? — она взглянула на собеседницу, явно сомневаясь, что та будет в порядке.       — В этом нет нужды, — так же тихо произнесла Мария. — Она все равно будет где-то через час. Мы вместе поужинаем. — Она сжала руку Татьяны, надеясь, что выглядит более собранной, чем чувствует себя. Понимая, что вряд ли преуспела в этом, она попыталась держаться как обычно, чтобы подруга не беспокоилась. — Теперь иди и отдохни, а я, если что, тебя прикрою.       Татьяна встала, но неуверенно уточнила:       — Ты уверена?       — Иди, — мягко выдохнула Мария.       После секундной заминки женщина кивнула ей, слегка улыбнувшись. Она улыбнулась в ответ, и та зашагала к двери, торопясь на свидание.       Кажется, жизнь налаживается. Хотя бы у Поляковой. /       Двадцать минут спустя раздался звонок в дверь.       Мария вздрогнула в кресле, резкий звук оторвал её от нахлынувших грустных мыслей, отчего она чуть не пролила бокал вина. На лице промелькнуло замешательство, когда она попыталась привести себя в порядок. Поднявшись, женщина подошла к зеркалу, чтобы убедиться, что выглядит представительно, неважно, кто явился. Она ждала Лауру не раньше, чем через час, поэтому она отнюдь не была такой собранной, как ей хотелось. От слёз макияж под глазами размазался, и попытайся она стереть его пальцами, все равно выглядела бы не лучшим образом.       Раздраженно вздохнув, когда звонок раздался снова, Мария решила просто проигнорировать посетителя, чьё присутствие сейчас было неуместно. Но затем до неё донесся звук ключа в замке, и её охватила ярость, что кто-то пытается проникнуть в дом. Здравая мысль, что у взломщика не было бы ключа, затерялась, когда она помчалась в холл.       Парадная дверь распахнулась, и гнев Марии испарился при виде обеспокоенной Лауры.       — Господи, ты… почему ты не открывала? — воскликнула Лукина, словно Третьяковой и в самом деле было что объяснять.       — Почему ты так рано? — спросила Мария, внезапно осознав, как ужасно выглядит, и желая провалиться сквозь землю. Она пригладила волосы, тщетно пытаясь казаться более собранной. Но испачканные щеки и покрасневшие глаза говорили сами за себя.       — Таня, она…она написала, что ты была очень расстроена, а когда ты не открыла, я подумала…сама не знаю, что я подумала, я просто…знаешь, и…ты в порядке?       Она проговорила это на одном дыхании, а Мария просто молча стояла и смотрела на неё, не в силах разобраться в ситуации. Поэтому зацепилась за первое, что пришло в голову:       — Таня уехала минут двадцать назад, а ты, — она с усилием заморгала, — ты живешь в двадцати минутах езды.       От сделанного вывода щёки Лауры слегка залились «краской». Она прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чтобы отдышаться.       Она что, бежала от ворот?       Разумеется, эмоциональное состояние Марии не было настолько важно, чтобы вызвать такую реакцию.       — Я… — пробормотала Лаура. — Я об этом не особенно думала, я просто…       — Выбежала из дому, — тихо закончила за неё Мария. Она понимала, что пускай ей было неприятно демонстрировать Поляковой свою минутную слабость, было необычайно приятно…просто знать, что ради неё Лаура отложила все свои дела. Никто прежде так не поступал ради неё.       — Я, наверное, ещё урну задела, когда подъезжала, — пробурчала Лаура себе под нос, «краска» не сходила с лица. — Я все уберу, я просто… — она взглянула на Марию из-под ресниц, наконец оценив её внешний вид. Она встревоженно нахмурилась. — Я не хочу, чтобы ты расстраивалась, — тихо закончила женщина. — Особенно из-за меня.       Мария чуть слышно вздохнула и обхватила себя руками, этот жест выступал как защита, которой она недавно лишилась.       — Почему ты решила, что это именно из-за тебя? — мягко возразила Третьякова. — Тебя не было поблизости несколько часов. Меня вполне могло что-то расстроить в твоё отсутствие.       — Критические дни, к примеру? — многозначительно спросила Лукина, поднимая брови. — Какая ты молодец, что сказала об этом Поляковой.       Мария ощетинилась.       — Разумеется, я ничего подобного не говорила. Не моя вина, что Таня сделала неверный вывод.       Лаура слегка вдохнула, сокращая расстояние между ними.       — Послушай, я… Знаешь, я понимаю твоё нежелание впутывать Татьяну во всё это, но пора бы тебе перестать врать ей. Она же видит тебя насквозь; ты что-то вроде её личного психологического эксперимента. То есть… ты ведь понимаешь это, правда?       Мария нахмурилась:       — Да, — признала она, пытаясь скрыть горечь. — К несчастью, я очень даже в курсе этого.       Лаура слабо улыбнулась, переплетая их пальцы.       — Эй, — она легко пихнула плечо Марии своим. — Я понимаю, что это отвратное чувство, но воспринимай это как комплимент. Ты просто…интересна ей. Вот, что я думаю. И ты ей нравишься; она не желает тебе вреда.       Третьякова покорно вздохнула:       — Я знаю, — и это было правдой. Ей банально претило чувствовать себя настолько открытой, когда прятаться за «стеной» всю жизнь вошло в привычку.       — Но, если хочешь, я все еще могу её усовестить и сказать, чтобы она с этим завязывала, — предложила Лукина, криво улыбнувшись, чтобы развеселить женщину. Мария негромко хихикнула.       — Буду иметь в виду, Лар.       Между ними воцарилась тишина. Потом Лаура взглянула на неё, поджав губы в натянутой сочувствующей улыбке, и заметила, что Мария выглядит не лучшим образом. Осознав это, Третьякова попыталась отвернуться, отговорка уже готова была слететь с губ, но, опередив слова, Лукина мягко вздохнула и нежно положила руку на щеку женщины.       Вытирая большим пальцем размазанную тушь под покрасневшими глазами Марии, Лаура ласково сказала:       — Послушай, я знаю, это…может я не должна навязываться к тебе с этим… В общем, если ты…если ты хочешь о чем-то поговорить, я рядом. Я всегда буду рядом, Маш.       Мария потупила взгляд; паника, вызванная такой откровенностью, словно резанула её ножом. Ей хотелось отбиваться, бежать, уйти в себя, однако ноги будто приросли к полу. Что-то особенное было в Лауре, для которой было настолько важно заботиться о ней, помогать ей, исцелять её. Но Мария не чувствовала в себе сил, чтобы исцелиться, поэтому сделала слабую попытку соврать.       — Нечего обсуждать, Лар. Я только лишь переживала, что пропустила репетицию, и…       — Маш, — она решительно прервала женщину, нежно приподнимая её за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. — Я сказала, что не буду давить, и что можешь поговорить, когда будешь готова, и я от своих слов не отрекаюсь, просто не лги мне, ладно? Знаю, что мы — это… это пугает тебя. Мне хотелось бы знать, почему, и я могу ждать твоего объяснения. Только прошу тебя, не делай вид, что все в порядке, когда это не так.       Боже, это разбило её.       Лаура смотрела на неё с таким доверием, такой заботой, и Мария могла думать лишь о том, как сильно ей хочется быть с ней. Но это приводило её в ужас; возможный исход внушал такой страх, какого она прежде не испытывала. Ей претило, что она не может просто получать удовольствие, не беспокоясь, что всё закончится.       Стены Марии осыпались, остатками раскромсав её на куски, поскольку она так неразумно позволила себе питать чувства к женщине, стоящей напротив. Столько лет она провела, защищая себя от подобного, возводя непробиваемую броню, которая оберегала бы её сердце, и чем это ей помогло?       Она не сработала.       Мария Владимировна Третьякова больше не сделана из камня, и что ужасало, — ей даже не хочется оплакивать эту потерю.       Она хотела этого. Нуждалась в этом, жаждала этого, но это никогда не сможет принести ей удовлетворения, потому что Мария была слишком поглощена каким угодно моментом, но только не настоящим. Она никогда не замечала, что есть сейчас, только лишь то, что было или могло бы быть. Эта её неспособность просто жить причиняла ей больше всего боли.       Господи, она больше не хотела так жить. Она хотела просто наслаждаться жизнью как она есть.       Почему ей это так тяжело?       Мария закрыла глаза и отвернулась, больше не в силах смотреть на неё. Эмоции бурлили в ней так яростно, что она даже не надеялась их остановить. Её горло сжалось, а взгляд затуманился, и она ощутила, как горячая слеза скатилась по щеке. Лаура судорожно вздохнула.       — Мару, — женщина осторожно вытерла злополучную слезу, встревоженно осматривая собеседницу. — Прошу тебя…если тебе нужно, просто поговори со мной. Видеть тебя в таком состоянии — выше моих сил. Тем более, зная, что я тому виной. — Лаура с усилием сглотнула, пытаясь совладать с собственными эмоциями. Но взгляд её начал стекленеть, видя, как Мария распадается на части у неё на глазах.       Мария не ответила. Она не знала с чего начать, и каждое слово, пришедшее на ум, застревало в горле. Лаура наблюдала за ней, захваченная разрастающимся чувством вины, и слеза скатилась по щеке. Смахнув её тыльной стороной ладони, она судорожно вдохнула, и начала осознавать, что в словах Марии нет ни грамма правды.       — Прости меня, — прошептала Лаура, сгребая в охапку смятенную женщину. Погружая пальцы в волосы, она прижимала Марию к себе, извиняясь за что-то, в чем не было её вины. — Я не хотела причинять тебе боль. Это последнее, чего бы мне хотелось…       — Нет, — наконец выдавила из себя Мария, накрывая её губы рукой и делая глубокий вдох, чтобы восстановить самоконтроль. Она чувствовала себя такой потерянной.       Отчаянно хотелось убежать, но бежать было некуда, ведь она уже находилась в самом безопасном для себя месте: в объятиях Лауры. Это огорчало и сводило с ума, и она хотела лишь одного — чтобы это перестало её мучить.       — Нет, — повторила она, горло сдавило от переизбытка эмоций. — Ты не виновата. Я просто… — Мария поколебалась, но правда всё равно прорвалась наружу, и голос был надтреснутым от тяжести признания. — Я мастер в том, чтобы уничтожать все, что мне дорого. И я не могу…       Но голос подвёл её, и вырвался лишь очередной всхлип. Она уперлась в плечи Лауры, чтобы оттолкнуть, тщетно пытаясь казаться сильной, но та не отпускала.       — Мару, не надо, пожалуйста, — Лукина тихо взмолилась, в голосе чувствовалось давление из-за попыток сдерживать собственные эмоции. — Не убегай от меня. Я…может, это прозвучит банально, но я…ждала кого-то вроде тебя всю свою гребанную жизнь, понимаешь? И может, ты этого не чувствуешь, но, если это так же, как у меня… Мне бы очень хотелось быть для тебя тем человеком, в котором ты нуждаешься. Но я не могу им быть, если не знаю, что идет не так. Я не знаю, что от меня требуется; скажи, что мне делать, потому что это разбивает моё чертово сердце, когда я вижу тебя такой.       Мария этого не ожидала, но просьба вырвалась непроизвольно, вызванная эмоциями и смятением. Женщина внезапно повернулась к Лауре и воскликнула, не в состоянии больше сдерживать страх внутри:       — Не оставляй меня!       Замешательство и сочувствие отразились на лице Лукиной, с отвисшей челюстью она попыталась разобраться в этой бессмыслице.       — Что? Котёныш, я не…       — Но так и будет, — выдавила из себя Мария, безуспешно пытаясь взять себя в руки.       Зрение стало размытым, а горло болезненно сдавило. Но всё же она продолжила, потому что часть её отчаянно нуждалась в том, чтобы Лаура поняла, как она напугана.       — Это не может долго длиться. А когда это закончится, я…ты… Лар, ты мой единственный…       Ей снова стало трудно говорить. Лаура успокаивающе провела костяшками пальцев по её влажной щеке, а во взгляде читалась мольба.       — Я твой единственный кто, Мару? — прошептала она. На лице одновременно читались надежда и ужас в ожидании возможного ответа.       Мария глубоко вздохнула, призывая всю свою смелость.       — Ты мой единственный друг, — наконец выдохнула она с грустью. Правдивость этого высказывания пронзила её, отчего она почувствовала себя безумно несчастной. — Кроме моего…моего сына…ты — единственная, кто у меня есть. Я не могу лишиться этого. Не могу… Я не могу потерять тебя.       — Ты не потеряешь.       — Потеряю. — Мария всхлипнула, не в силах сдержать слезы. Она неистово пыталась стереть эти признаки слабости. — Такие люди, как я… у нас не бывает «долго и счастливо». А ты…ты заслуживаешь лучшего…       — Я не хочу лучшего, — твердо сказала Лаура, в её взгляде отражалось столько чувств, что, казалось, сердце выпрыгнет из груди прямо сейчас. — Мне не нужен какой-то «принц» из подростковых мечт или еще что-то в этом духе. Мне не нужен кто-то идеальный, Мару, потому что я сама далека от идеала. То, что я хочу, что мне нужно… — это ты.       Большим пальцем она погладила дрожащую нижнюю губу Марии. Лаура смотрела на собственную мечту, ставшую реальностью, видя в ней гораздо большее, чем та была в состоянии увидеть в себе.       — Понимаешь? — Лаура мягко вздохнула, глядя на Марию из-под ресниц. — Мне нужна только ты.       Третьякова прерывисто выдохнула, поскольку слова Лукиной разожгли в её сердце яростное пламя, которое разлилось по венам, уничтожая страх. Потому как то, что она теперь чувствовала, было сильнее, чем сомнения, одолевавшие её ранее.       — Я не могу пообещать тебе, что это навсегда, — тихо призналась Лаура, будто ненавидя саму себя за это. — Но могу гарантировать, что хочу, чтобы так оно и было. И может я снова всё испорчу, сказав это слишком рано, но я не… боже, я не знаю, что еще тебе сказать, чтобы ты наконец перестала бояться. Я тоже не хочу тебя потерять. Пускай у меня есть другие друзья, но ты… Мару, ты самый важный человек в моей жизни. Если я потеряю тебя, это убьет меня, но это не значит, что я не хочу рискнуть в пользу чего-то большего. Потому, что быть твоим другом — здорово, а быть с тобой — это лучшее, что со мной могло произойти. — Лаура нежно улыбнулась ей, добавив, — И знаешь, иногда я ума не приложу, почему мне так повезло, потому что я вероятно этого не заслуживаю.       Мария шмыгнула носом, сморгнув набежавшие слёзы с ресниц. Она осторожно прислонилась лбом ко лбу Лауры, ощущая, как слова той разжигают пламя в её сердце.       — Ты раздражающе идеальная, — пробормотала она, пытаясь придать голосу негодование, и Лукина тихо засмеялась.       — Прости, Котёныш.       — Не стоит, — так же тихо произнесла Третьякова. Носом она слегка задела нос Лауры, прокладывая дорожку из поцелуев на её щеке. — Именно поэтому я не могу от тебя бежать.       Потому, что она не смогла бы. Не теперь. Рядом с Лаурой… ей было самое место, как бы её это ни пугало.       Лукина улыбнулась, лишь слегка наклонив голову, чтобы встретиться губами с женщиной, нежно целуя и одной рукой обхватывая сзади её шею.       — Останься со мной, — прошептала она. Слова мольбы щекотали кожу Марии, когда Лаура заглянула в темные глаза. — Будь со мной. Ты нужна мне.       Третьякова коротко выдохнула, отпуская внутреннюю борьбу. Все равно, она уже не могла бороться. Даже если это её уничтожит, она нуждалась в этом; она нуждалась в ней. И вот Мария уткнулась лицом в шею Лауры, ища мужества в руках любимой. Наконец, уступая своим чувствам, она кивнула.