Нарисуй меня как Мону Лизу

Утро было мягким и непривычно тихим. Чимин проснулся один, но подушка рядом всё ещё хранила тепло чужого тела и густой, морской запах с лёгкими цветочными нотами. Он прижал её к лицу, глубоко вдохнул и почувствовал, как по телу разливается тёплая, ленивая волна удовлетворения. От температуры не осталось и следа. Он был бодр и свеж, и никогда себя ещё не чувствовал таким счастливым, как сейчас. Чонгук. Он был здесь. Всю ночь. Чимин сходил в душ, натянул чёрную оверсайз футболку и серые спортивные шорты, и босиком спустился вниз. В столовой уже стоял запах кофе и яичницы. За столом сидел Чонгук, уткнувшись в телефон, а Ким Джун наливал ему свежевыжатый сок. — Доброе утро всем! — бодро, почти звонко поздоровался Чимин. Чонгук поднял глаза, когда Чимин вошёл. Их взгляды встретились, и задержались на секунду дольше, чем обычно. В тёмных глазах альфы мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, прежде чем он снова опустил ресницы, словно поймав себя на чём-то запретном. Он кивнул, и его голос прозвучал тише и мягче, чем всегда: — Доброе утро. — Как спалось, братишка? — игриво спросил Чимин и подмигнул альфе. Чонгук в ответ посмотрел прямо в глаза, уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Хорошо, — коротко бросил Чонгук, в его голосе не было прежней холодной нотки. — Я тоже отлично выспался, — протянул Чимин и томно потянулся, выгибая спину. Он наклонился через стол за графином с апельсиновым соком, не сводя хитрого взгляда с альфы, и вырез его футболки сполз, обнажив гладкую кожу ключицы и часть груди. Чонгук на секунду замер, его взгляд прилип к этой полоске обнажённой кожи, к тому, как свет играет на ней. Он быстро отвёл глаза, сжав стакан, но щёки его слегка порозовели. Потом Чимин сполз на стуле, и его босая нога под столом нашла цель — он провёл ступнёй по голени Чонгука, а потом настойчиво упёрся пальцами во внутреннюю часть его бедра, начав медленно, круговыми движениями массировать, продвигаясь всё выше. Чонгук замер. Его пальцы, держащие вилку, побелели. Но это была не только паника — в его взгляде, брошенном на Чимина, читалась и вспышка того же вчерашнего желания, смешанная с растерянностью. Он бросил взгляд на Ким Джуна, который в этот момент как раз ставил перед Чимином тарелку. — Приятного аппетита, Чимини, — невозмутимо сказал повар. — Спасибо, пахнет потрясающе! — Чимин улыбнулся ему самой невинной улыбкой и взял вилку, как будто под столом ничего не происходило. Его пальцы ноги тем временем нащупали уже явную, твёрдую выпуклость в штанах альфы и намеренно задержались на ней, слегка надавливая. Чонгук резко сглотнул и подавился глотком кофе. Он строго посмотрел на омегу через стол, и его шёпот прозвучал хрипло от попытки сдержать и кашель, и реакцию тела: — Чимин… прекрати. Немедленно. Чимин сделал большие, невинные глаза, подняв на него взгляд. — Что такое, братик? Ты что-то хотел? — спросил он громко, и его палец ноги в ответ на просьбу сделал особенно наглый, уверенный круговой жест. Ким Джун тихо откашлялся и поспешно удалился на кухню, оставив их одних в столовой, где воздух становился гуще с каждой секундой. Как только дверь на кухню закрылась, Чонгук наклонился вперёд. Он не убрал ногу, а наоборот — его большая, тёплая ладонь легла поверх стопы Чимина, прижимая её к своему бедру, но останавливая её дерзкое движение. — Остановись, — его голос прозвучал низко и густо, почти как вчерашний шёпот в темноте. — Или я за себя не отвечаю. Чимин приподнял игриво бровь. — И что же ты мне сделаешь? — он прикусил губу, глядя на него снизу вверх. — Разложишь прямо на этом столе? Чонгук замер. Его пальцы слегка сжали стопу Чимина. В его глазах вспыхнула та самая дикая, альфийская искра, которая так пугала и манила одновременно. Он держал паузу, будто взвешивая возможность. Или вспоминая вкус его кожи. — Не провоцируй, — наконец выдохнул он, и в его голосе была не угроза, а усталая, почти обречённая правда. — Просто… не сейчас. Чимин смотрел на него ещё секунду, изучая новую, сдержанную уязвимость в его глазах. Потом его губы растянулись в мягкой, понимающей улыбке. — Ладно, — легко согласился он и вытащил ногу из-под его ладони, будто и не было никакой провокации. — Но только потому, что омлет остывает. Он снова принялся за еду, и Чонгук, немного ошарашенный такой внезапной покладистостью, медленно откинулся на спинку стула, с интересом наблюдая за омегой. Напряжение спало, сменившись странным, тёплым спокойствием. Когда завтрак подошёл к концу, Чонгук отпил последний глоток кофе и, не глядя на Чимина, сказал: — Собирайся. Через пятнадцать минут выезжаем. Отвезу тебя в университет. Чимин поднял глаза, в них мелькнуло удивление, а потом — та самая хитрая искорка. — А я разве просил? — Нет, — Чонгук встал и убрал свою посуду. — Но как старший… брат, я должен присматривать за тобой и заботиться о тебе. Так что, не спорь. Он вышел из столовой, оставив Чимина одного с глупой улыбкой на лице. « должен заботиться». Звучало мило. И, чёрт возьми, Чимину это нравилось.

***

Поездка в университет прошла в новом, непривычном формате. В салоне не висела враждебная тишина, а играла тихая музыка с радио. Чимин, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье, не сводил глаз с профиля Чонгука, с того, как его пальцы лежали на руле. Он не дразнил, просто наблюдал. А Чонгук чувствовал этот взгляд на своей коже, как солнечный луч, и изо всех сил старался не поворачивать голову, не выдавать того, как это его будоражило. Когда Porsche остановился у главного корпуса, Чимин потянулся за рюкзаком. — Спасибо, что подвёз, братишка, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только мягкая, почти нежная искренность. Он открыл дверь, но прежде чем выйти, обернулся. Чонгук смотрел на него, ожидая обычной дерзкой реплики. Но Чимин, не колеблясь, наклонился и быстро, почти невесомо, прикоснулся губами к его щеке. Прикосновение было мимолётным, тёплым, пахнущим его бальзамом для губ. — Увидимся вечером, — прошептал он прямо у его уха, и его дыхание вызвало мурашки по коже Чонгука. Затем он выскользнул из машины и скрылся в потоке студентов, даже не оглянувшись. Чонгук застыл, прижав ладонь к тому месту, где ещё секунду назад горел след от его губ. По щеке разливалось тепло, которое не имело ничего общего с солнцем за окном. Его сердце совершило один тяжелый, громкий удар где-то в районе горла. Он просидел так, может, минуту, а может и больше, глядя в пустоту, пока сзади не пробил клаксон другого автомобиля. Он вздрогнул, переключил передачу и тронулся с места. И пока совершал все действия на автомате, то вспомнил, как проснулся на рассвете, за час до будильника. Первое, что он почувствовал — тепло другого тела, прижавшегося к нему спиной. Первое, что он увидел в сером полумраке — профиль Чимина на подушке: ресницы, отбрасывающие тени на щёки, пухлые, слегка приоткрытые губы, волосы, рассыпанные шёлковым хаосом. Его запах в это время суток был другим — не яркой, вызывающей сладостью, а чем-то тёплым, домашним. Он бил прямо в голову, сводя с ума. Образ омеги преследовал Чонгука весь день и всю долгую лекцию по истории искусств. Он смотрел на гипсовые слепки, а видел не их, а рассыпанные по подушке темные волосы. Преподаватель говорил о чётких линиях, а в голове звучал шёпот: «Увидимся вечером». Осознание настигло его позже. Когда он вечером вернулся в свою мастерскую, пытаясь взяться за эскизы. Карандаш в его руке выводил не архитектурные формы, а знакомый изгиб шеи, пухлый контур губ. Он отшвырнул лист и подошёл к окну, уставившись в сад, но не видел его. И теперь, в полной тишине мастерской, с призрачным жаром всё ещё на щеке, все мозаичные осколки последних недель — ярость, раздражение, это неконтролируемое влечение, дурацкая забота, щемящая нежность — сложились в одну ясную, неопровержимую картину. Без громких слов. Просто с тихим, необратимым щелчком в груди. Больше не было внутренней борьбы. Было только принятие. И странное, леденящее спокойствие. Он больше не спрашивал себя «что со мной?». Он знал и принимал это. Альфа отложил карандаш. Вечер приближался. И Чонгук впервые за долгое время ждал его не со страхом или раздражением, а с тихим, выстраданным предвкушением. Теперь вопрос был не в чувствах. Вопрос был в том, что он собирался с этим делать.

***

Если утро Чонгука прошло в тихом, методичном переосмыслении всей своей жизни, то день Чимина сиял, как солнце после летнего дождя. Он буквально светился. Его улыбка не сходила с лица, глаза искрились таким непривычным, чистым восторгом, что даже строгий профессор на лекции по экономике пару раз с недоумением на него посмотрел. Он шутил, смеялся громче всех, и его цветочный запах, обычно такой контролируемый, сегодня витал вокруг него лёгким, счастливым облаком. — Что с тобой? — не выдержал Юнги, тыкая в него карандашом. — Ты как будто выиграл джекпот и съел радугу на завтрак. Вчера был зелёный от похмелья, а сегодня — розовый от… чего? Влюбился что-ли? Намджун осторожно понюхал воздух и нахмурился: — И пахнешь… как-то особенно. Это странно. Чимин лишь загадочно ухмыльнулся, подпирая подбородок рукой. — Просто счастлив. Как никогда. — Ох, «просто», — фыркнул Юнги. — Звучит жутко. Ты уверен, что с головой всё в порядке? — Абсолютно, — Чимин засиял ещё ярче. После пар он ухватил Тэхёна за рукав: — Пошли в «Бинс». Мне нужно кофе. И поговорить. В их любимом кафе, за уютным угловым столиком, Тэхён, размешивая свой карамельный латте, наконец уставился на него без дураков. — Ладно, Чимин. Все видят, что ты на седьмом небе. Давай без загадок. Это связано с тем… что случилось после клуба? С твоим хмурым спасителем братом? Чимин медленно улыбнулся, пряча улыбку за краем чашки. Его глаза стали серьёзнее. — Тэ… что ты точно помнишь с того вечера? Про… Чонгука. Тэхён замер, его весёлое выражение лица сменилось на сосредоточенное. Он понизил голос. — Помню обрывки. Что он ворвался как торнадо. Что выбил зубы тем мудакам… Одному кажется нос сломал… Что мы поехали с тобой на заднем сиденье, а он был белый от ярости, но руки у него… не дрожали, когда он тебя нёс, — Тэхён посидел с минуту и воскликнул, — О! Ещё вспомнил, что он постоянно шептал «мой омега»! Чимин внимательно смотрел на друга, ловя каждое слово. — И что ты думаешь про всё это? — Думал, что он либо запрёт тебя дома на ключ для твоей же безопасности, либо… — Тэхён сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — …либо границы в вашем «братском» союзе окончательно рухнули, и, учитывая твою сегодняшнюю сияющую рожу, я склоняюсь ко второму. Чимин не стал отрицать. Он отпил кофе, и его губы снова растянулись в мягкой улыбке. — Они действительно рухнули, Тэ. Тэхён присвистнул тихо. — Вау. Это… серьёзно. И опасно. Вы ведь… родители вернутся через несколько дней. — Мы не переспали, если ты про это. Пока… — и в его глазах на секунду мелькнула тень, но её тут же смыла та же уверенная радость. — Но пока… пока родители не вернулись, я просто хочу быть счастливым. Он… он сегодня сказал, что я на его совести. — Звучит по-собственнически, — заметил Тэхён, но без осуждения. — Именно так это и звучало, — согласился Чимин, и его голос прозвучал так нежно, что Тэхён только покачал головой, понимая, что его друг зашёл уже слишком далеко, чтобы повернуть назад. — Ну что ж, — Тэхён поднял свою чашку в жесте, как будто собрался произносить тост. — За твое счастье, друг! И рухнувшие стены! Чимин чокнулся с ним, и в его смехе снова зазвенело то самое, новое, хрупкое и безумное счастье, которое теперь было его главной тайной и его главным риском. Разговор за чашкой кофе прервал мелодичный звонок. На экране телефона Чимина улыбался Соджун, его фоном было яркое южное небо где-то на острове. — Сынок! Как ты? — его голос звучал бодро, но в глазах читалась привычная родительская тревога. Чимин тут же широко заулыбался, приветствуя родителя. — Пап! Всё отлично! Мы с Тэхёном в «Бинс», отдыхаем после пар, — он повернул камеру, чтобы в кадр попал Тэхён, который тут же помахал рукой с самой невинной улыбкой, какую только мог изобразить. — Смотри, не скучаем! — О, Тэхён-а, здравствуй! Рад тебя видеть, — Соджун заулыбался. — А как дела с учёбой? Чонгук говорил, вчера ты неважно себя чувствовал… — Всё уже прошло! Просто небольшое переутомление, — Чимин легко отмахнулся, делая беззаботное лицо. — Сегодня уже как огурчик. Зачёт даже сдал! — А дома всё спокойно? Никаких проблем? — Соджун прищурился, пытаясь разглядеть сына получше. — Абсолютно! Тишина и благодать. Чонгук присматривает, как и обещал, — Чимин сказал это с такой лёгкостью, что даже Тэхён под столом одобрительно наступил ему на ногу. — Мы даже… нашли общий язык. Всё прекрасно, правда. Не переживай и отдыхай! Он видел, как лицо отца смягчилось от облегчения. — Хорошо, сынок. Рад это слышать. Мы с Хёном скоро вернёмся, мне не терпится показать тебе фотографии и наряды, что я тут накупил. В общем, держись и, если что, звони сразу Чонгуку или нам. — Обязательно! Целую, пап! Отдыхайте на славу! — Береги себя! Связь прервалась. Чимин опустил телефон на стол и выдохнул, но улыбка не сошла с его лица. Он солгал. Но солгал о чём-то хорошем, о чём-то, что начинало становиться правдой. — «Нашли общий язык», — процитировал Тэхён, поднимая бровь. — Это ещё мягко сказано. Нашёл ты его язык первый, или он твой? Чимин фыркнул, отпивая кофе, но его уши порозовели. — Заткнись и ешь свой торт. И ни слова никому. Особенно Юнги. — Молчу как рыба, — Тэхён провёл пальцами по губам, будто застёгивая молнию. — Но, Чим… будь осторожен. Эта ложь… она может стать слишком большой, чтобы её удержать. Чимин кивнул, и на секунду в его сияющих глазах мелькнула тень той же мысли. Но затем он снова улыбнулся, глядя в окно, будто видел в отражении не улицу, а чьё-то строгое, тёмноволосое отражение. — Оно того стоит. Определённо. И в этот момент он верил в это всем сердцем.

***

Чимин решил пройтись пешком до дома. Солнце грело, воздух был свежим после дневного дождя, и внутри всё пело от утреннего поцелуя и разговора с отцом. Он шёл, улыбаясь прохожим, чувствуя себя хозяином мира. Но в середине пути мир внезапно перевернулся. Сначала его просто бросило в жар, будто открыли дверцу печки. Потом низ живота скрутил острый, пронзительный спазм, заставив его согнуться пополам прямо на тротуаре. Он схватился за фонарный столб, в глазах помутнело. Внутри всё сжалось, а потом… потеплело. Появилась знакомая, скользкая влажность, а его цветочный запах, обычно такой лёгкий, ударил в нос ему самому — густой, сладкий, почти приторный. Предвестники. Паника на секунду сковала его сильнее боли. Не сейчас. Только не сейчас, когда всё только началось… И так же внезапно, как и началось, всё прошло. Спазм отпустил, жар сменился обычной теплотой от ходьбы, а запах понемногу стал рассеиваться. Только лёгкая, тревожная пульсация внизу живота напоминала о том, что это была лишь первая ласточка. Течка приближалась стремительно и омега не знал, когда она полностью себя проявит. Остаток пути он прошёл уже не так бодро, прислушиваясь к каждому сигналу тела.

***

Дом встретил его пустотой и тишиной. Ким Джун и остальная прислуга уже закончили работу. Чимин, стараясь не думать о тревожных звоночках, быстро сходил в душ, смывая с себя пот и остатки паники, и накинул чистый, мягкий банный халат. Он заглянул в комнату Чонгука — пусто. Тогда он направился в мастерскую. Дверь была приоткрыта. Чонгук стоял спиной ко входу перед большим холстом, закреплённом на мольберте. Он не рисовал, а просто смотрел. На холсте был почти законченный портрет омеги с мягкими чертами, тёплыми глазами и грустной, но доброй улыбкой. Краски были приглушёнными, нежными. Чимин тихо подошёл сзади, обвил руками его талию и прижался щекой к спине. Чонгук вздрогнул, но не оттолкнул. — Привет, — прошептал Чимин. Чонгук лишь глубже вздохнул. Воздух в комнате и без того был пропитан запахом масляных красок и моря, но теперь в него вплелся свежий, влажный от душа, но уже снова набирающий силу цветочный аромат Чимина. Чонгук закрыл глаза на секунду, впитывая его. — Кто это? — тихо спросил Чимин, глядя на портрет. — Мой папа. Юхан, — так же тихо ответил Чонгук. Его голос звучал ровно, но где-то глубоко таилась знакомая боль. — Красивый, — искренне сказал Чимин. Потом, помолчав, добавил с лёгкой, игривой ноткой, — а меня нарисуешь? Я тоже могу красиво позировать. Чонгук наконец обернулся в его объятиях. Он смотрел на омегу, и в его тёмных глазах плескалась буря — нежность в память об отце, тяжесть ответственности, и та новая, всёпоглощающая тяга к омеге в его объятиях. — Ты… не будешь сидеть смирно, — пробормотал он, но это уже не был отказ. Это была констатация факта и слабая попытка сохранить лицо. — Буду! Я буду самым послушным натурщиком! — Чимин засиял, понимая, что сопротивление сломлено. — Обещаю! Чонгук сдался. Уголок губ дрогнул — не улыбка, а что-то более усталое и обречённое. — Ладно. Уговорил. Чимин взвизгнул и пританцовывая тут же подтащил высокий табурет в центр мастерской, уселся на него и закинул ногу на ногу. Халат сполз с одного плеча, обнажив ключицу и гладкую кожу. Он театрально опёрся подбородком на ладонь и томно прищурился. — Нарисуй меня, как Мону Лизу… только посексуальнее, — протянул он игриво и медленно облизнул губы. Чонгук вздохнул и взял уголь. Пальцы чуть дрожали — он стиснул его сильнее, чем нужно. Взгляд скользил по линиям, но цеплялся за другое: за учащённое дыхание, за розовеющую шею, за то, как воздух менялся. Сладость становилась гуще, теплее, пробираясь в ноздри альфы и заставляя сердце биться быстрее. Запах омеги на грани течки — прямой удар по альфийским инстинктам. Чимин почувствовал первую настоящую волну. Жар внизу живота, лёгкое головокружение, влажность между ног. Он едва заметно вздрогнул, но улыбка осталась. Он откинулся назад, выгнул спину, позволяя халату соскользнуть ещё ниже. Взгляд альфы потемнел. — Что, сложно? — прошептал он. — Или отвлекаешься? Чонгук молчал. Только ноздри дрогнули. Он дышал через рот, словно пытаясь отфильтровать запах. Уголь хрустнул в пальцах. А потом Чимин, будто невзначай, опустил ногу на пол. Халат с тихим шорохом упал к его ступням. Остались только тонкие белые кружевные трусики — почти прозрачные. Кожа блестела от лёгкой испарины. Чонгук замер и принюхался, закрыв глаза. Когда он их открыл, его зрачки расширились. Он медленно положил уголь на край мольберта. — Чимин… — Что такое? — томно отозвался омега, невинно хлопая ресницами. Но в этот момент новый спазм скрутил низ живота. Он ахнул, согнулся, вцепившись в край табурета. Жар хлынул с такой силой, что пот снова выступил на висках. Запах взорвался — густой, сладко-пряный, кричащий о готовности. Течка началась прямо сейчас. Чимин поднял глаза — уже не игривые, а огромные, полные смеси страха и мольбы. — Чонгук… кажется, течка начинается… Чонгук сжал челюсти так, что проступили желваки. Он заставил себя сделать шаг назад — всего на полшага — и тут же понял, что это бесполезно. Инстинкт ревел, запах Чимина бил в виски, как молот. Он шагнул вперёд. Ещё. Остановился вплотную, нависая, загораживая свет. — Ты знал, — голос низкий, с хриплой металлической кромкой. — Чувствовал, и всё равно пришёл. Специально дразнил. — Я… — Чимин не договорил. Новая волна остановила слова. Он вцепился в рукав его футболки. — Помоги… пожалуйста… Чонгук наклонился. Их дыхание смешалось. — Если я сейчас коснусь тебя пути назад не будет. До конца течки никаких остановок. Ты понимаешь это? — Да. Я хочу, чтобы ты стал первым и единственным альфой в моей жизни… Слова упали в гулкую тишину мастерской, но Чонгук, кажется, их не услышал. Нет, ещё как услышал. Они вонзились глубже, чем зубы в метку, которую он ещё не поставил, но уже чувствовал её на вкус. «Первым и единственным…» Повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только прерывистым дыханием Чимина и глухим, животным гулом в груди у Чонгука. Его пальцы, впившиеся в тонкое кружево трусиков Чимина, разжались не сразу. Словно мозг колоссальным усилием пытался перезапустить систему, сбитую этими словами. Его взгляд, затуманенный инстинктом, прояснился на долю секунды, став пронзительным и почти болезненным в своей осознанности. Он смотрел на Чимина, на его распахнутые, мутные от желания глаза, на дрожащие, влажные губы. — Что? — один-единственный слог вырвался у него хрипло, прерывисто, больше похожий на выдох, на стон. Не вопрос даже, а требование подтвердить, что он не словил галлюцинацию в этом пьянящем, сводящем с ума запахе. Он поднял руку, грубо, почти неловко прижал ладонь к горячей щеке Чимина, заставив того смотреть только на себя. В его глазах бушевала буря: шок, немыслимая, всепоглощающая гордость, и дикий, первобытный ужас от той ответственности, которую только что на него возложили. — Единственным? — повторил он, и голос его сорвался, потеряв всю металлическую хрипотцу, став голым, уязвимым. — Ты… Ты понимаешь, что говоришь? Это не просто «помоги пережить течку». Это… навсегда. Чимин молча кивнул и сильнее прижался к альфе, почти скуля от желания и инстинктов. Дыхание Чонгука участилось, стало горячим и влажным на лице Чимина. Контроль, тот последний, хрупкий барьер, рассыпался в тихом, сокрушительном потрясении. Он прижал Чимина к себе снова, но уже не с жадной силой, а с какой-то отчаянной, почти обречённой нежностью, спрятав лицо в изгибе его шеи, у самого источника запаха, что сводил его с ума. — Хорошо, — прошептал он прямо в его ухо, и это слово было клятвой, выжженной на подкорке сознания. — Значит, навсегда. Так и будет. И только после этого, когда слова растворились в тишине и были приняты, инстинкт накрыл с новой, уже неудержимой силой. Но теперь в каждом его движении — в том, как он прижимал Чимина к себе, в том, как искал его губы, в сокрушительной силе объятий — была не просто похоть альфы. Была тихая, безумная ярость собственника, получившего в дар нечто бесценное. И тёмная, абсолютная нежность к тому, кто этот дар ему вручил. Его омега. Его Чимин. Первый. И теперь — навсегда единственный.