Нарисуй меня как Мону Лизу

Этот первый поцелуй был границей, за которой началась новая территория. Чонгук не просто целовал — он помечал, его язык исследовал каждый уголок рта Чимина, его зубы слегка покусывали опухшую нижнюю губу, заставляя омегу скулить от смеси боли и наслаждения. Его большие, шершавые от угля ладони скользнули по обнажённой спине, впиваясь в кожу, оставляя на ней тёмные отпечатки, прежде чем сорвать с него те самые ажурные трусики. Ткань порвалась с тихим, неприличным звуком. Чимин, полностью обнажённый, плавился в его руках. Течка набирала силу с каждой секундой — его тело было горячим, липким от собственной смазки, которая обильно выделялась, делая кожу скользкой, а запах — невыносимо густым и сладким. Он терял связь с реальностью, его мир сузился до этого кабинета, до рук, которые его держали, до губ, которые спустились с его рта на шею, на ключицы, на соски. — Чонгук... — его голос сорвался, когда альфа взял его в рот, лаская языком и слегка посасывая. Волна электричества ударила от соска прямо в пах. — Там... пожалуйста... Чонгук не заставлял себя ждать. Одной рукой он продолжал мять его грудь, другой опустился ниже, скользнув по влажному, дрожащему животу, чтобы нащупать источник этой жары и влаги. Его пальцы встретили скользкую, горячую плоть, уже полностью готовую, раскрывшуюся для него. Чимин взвыл, вдавившись в его руку, когда один, а затем два грубых пальца медленно, но неумолимо вошли в него. — Боже... — выдохнул Чонгук прямо в его кожу, почувствовав, как невероятно туго и жарко обхватывает его пальцы внутренность омеги. Его собственное возбуждение стало почти болезненным, теснясь в узких джинсах. Он работал пальцами, растягивая, готовя, находя внутри ту точку, от которой Чимин дёргался всем телом и хрипло кричал, вцепившись ему в волосы. Смазки было более чем достаточно, она обильно покрывала его пальцы, стекала по внутренней стороне бёдер Чимина. Запах в комнате стал таким густым, что им можно было подавиться — чистый, концентрированный запах течки, смешанный с диким, солёным альфийским ароматом Чонгука. — Не могу... ждать, — прорычал Чонгук, вынимая пальцы. Он вдохнул, пытаясь собрать остатки рассудка. Здесь, на полу мастерской, у мольберта с отцом... это было слишком. Слишком примитивно, слишком оскверняюще для его же собственных воспоминаний. Инстинкт требовал своего логова. Словно читая его мысли, Чимин, с мутными от желания глазами, прошептал: — Не здесь... В комнату... твою... Чонгук не стал спорить. Он подхватил его на руки — Чимин был лёгким и податливым, как тряпичная кукла — и почти бегом преодолел расстояние до своей спальни. Он пнул дверь ногой, вошёл и опустил его на свою широкую кровать с тёмным бельём, не выпуская из объятий ни на секунду. Он скинул с себя футболку одним движением, его торс, покрытый татуировками и напряжёнными мышцами, предстал перед Чимином во всей красе. Джинсы и боксеры последовали за ней. И тогда Чимин увидел его — полностью возбуждённого, внушительных размеров, такого же дикого и нетерпеливого, как и всё его существо. Жар внизу живота Чимина вспыхнул с новой силой. Чонгук навис над ним, встав на колени между его раздвинутых ног. Он взял себя в руку, провёл головкой по скользкому анусу омеги, покрывая свой член его смазкой. глаза альфы тёмные и абсолютно серьёзные, были прикованы к лицу Чимина. — В последний раз, — его голос был хриплым, — ты уверен? Чимин в ответ лишь выгнул спину, подставляясь ему ещё больше, и обхватил его бёдра ногами, притягивая к себе. — Чонгук... пожалуйста... Больше слов не было. Чонгук наклонился и медленно, с мучительной для них обоих выдержкой, начал входить. Это было похоже на вторжение и на возвращение домой одновременно. Чимин закинул голову назад, его рот открылся в беззвучном крике, когда его тело, несмотря на всю подготовку, с непривычки растягивалось, принимая его. Было больно — острая, разрывающая боль, которая тут же тонула в море жара, желания и абсолютной полноты. Он чувствовал каждую прожилку, каждый пульсирующий сантиметр. Чонгук замер, полностью погрузившись в него, сжав зубы от невероятного ощущения. Тесно, жарко, влажно. Его омега. Он проглотил низкий стон и, больше не в силах сдерживаться, начал двигаться. Сначала медленно, выверяя каждый толчок, прислушиваясь к дыханию Чимина. Но скоро ритм стал срываться, становиться грубее, глубже. Чимин встречал его, поднимая бёдра навстречу, его стоны становились громче, отчаяннее, превращаясь в сплошной, надрывный плач наслаждения. Его ногти впились в спину Чонгука, оставляя красные полосы. Они двигались в унисон, подчинённые древнему, животному ритму течки и ответа на неё. Комната наполнилась звуками: шуршание простыней, хлюпанье смазки, тяжёлое дыхание, влажные поцелуи и те самые непроизвольные, хриплые звуки, которые вырывались из горла Чимина каждый раз, когда Чонгук находил его самую чувствительную точку. Чонгук наклонился, чтобы захватить его губы в поцелуй, заглушая крики, пока таз продолжал совершать глубокие, мощные толчки. Его рука скользнула между их тел, обхватив возбуждённый, истекающий член Чимина, работая в такт своим движениям. — Омега... — прохрипел он прямо в его губы. — Смотри на меня. Чимин открыл затуманенные глаза. Их взгляды встретились. И в этот момент что-то щёлкнуло. Волна оргазма накрыла Чимина с такой силой, что его тело выгнулось дугой, а из горла вырвался сдавленный, надтреснутый крик. Его внутренности судорожно сжались вокруг члена Чонгука, подминая под себя его ритм. Это стало последней каплей для альфы. С низким, похожим на рык стоном, он вогнал член несколько раз, глубоко и резко, прежде чем его собственное тело содрогнулось в финальном спазме. Он почувствовал, как наполняет омегу изнутри, метя, закрепляя свою связь самым примитивным способом. Чонгук рухнул на него всем весом, прижимая к матрасу, их сердца бешено колотились в унисон. В комнате стоял тяжёлый, густой запах секса, пота и завершённой течной связи. Альфа, всё ещё находясь внутри Чимина, опустил лоб ему на плечо. Его дыхание постепенно выравнивалось. Глубоко в подсознании, сквозь туман удовлетворённого инстинкта, пробивалась мысль: Пути назад действительно нет. И, к его собственному удивлению, в этом не было ни капли сожаления. Была только всепоглощающая уверенность и странное, незнакомое чувство обладания, которое было не про власть, а про... принадлежность. А Чимин, всё ещё дрожа остаточными спазмами, обнял его за спину и прижался губами к его виску, шепча что-то нечленораздельное, но полное такого же безоговорочного принятия. Течка только началась. Но первый, самый важный барьер был взят. Вместе.

***

Утро второго дня. Сквозь плотные шторы едва пробивался серый рассветный свет. Комната Чонгука, ещё пару дней назад такая стерильно-чистая и холодная, теперь представляла собой поле битвы: скомканные простыни, разбросанные подушки, сброшенная на пол одежда. А на кровати, в центре этого хаоса, два тела всё ещё двигались в бешеном, изматывающем ритме. Чимин стонал, вцепившись ногтями в плечи Чонгука, оставляя на его татуировках красные полосы. Он кусал его — в шею, в ключицу, везде, где доставали губы — и каждый укус сопровождался сдавленным, надрывным всхлипом. — Да... да... ещё... — выдыхал он, запрокидывая голову. Чонгук не отвечал. Он не мог. Всё его существо было сконцентрировано на том, чтобы довести их обоих до пика. Сейчас — это был четвёртый раз за ночь и утро, и силы были на исходе, но тело не слушалось, продолжая требовать этого бесконечного единения. Оргазм накрыл Чимина внезапно — его выгнуло дугой, из горла вырвался хриплый, почти испуганный крик. Внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Чонгука, и альфа, просуществовав ещё несколько секунд, рухнул следом, кончая глубоко внутри, чувствуя, как последние капли сил вытекают из него вместе с семенем. Они замерли. Тяжёлое, прерывистое дыхание наполняло комнату. Чимин, всё ещё дрожа, обвил его ногами, не давая выйти. Ему было хорошо. Больно, но хорошо. — Я чувствую себя... выжатым лимоном, — прошептал он, уткнувшись лицом в шею Чонгука. — Не ты один, — хрипло ответил альфа, с трудом поднимая голову и заглядывая ему в глаза. — Нам нужно в душ. И сменить постель. И... поесть. Или мы просто умрём здесь. Чимин слабо хихикнул, но не двинулся с места. — Отнеси меня, я не чувствую ног. Чонгук вздохнул, но послушно выскользнул из него, поднялся на подкашивающихся ногах и, подхватив Чимина на руки — тот обхватил его за шею, доверчиво прижимаясь к мокрой груди — понёс в ванную. В душе они сначала действительно мылись. Чонгук аккуратно намыливал его спину, грудь, бёдра, смывая следы их бурной ночи. Вода лилась тёплым потоком, по телу разливалась приятная, расслабляющая истома. Но Чимин, быстро придя в себя и почувствовав прилив новых сил, не удержался. Он развернулся, прижал Чонгука спиной к прохладному кафелю и опустился перед ним на колени, игриво глядя снизу вверх. — Чимин... — голос Чонгука сел, когда он понял, что будет дальше. — У нас постель... — Постель подождёт, — промурлыкал омега, беря его в рот. — А ты... пищишь как девственница. Чонгук запрокинул голову, вцепившись в его мокрые волосы, и ничего не ответил. Потому что слов больше не было. Через час они наконец вылезли из ванной. Чимин, с трудом передвигая ноги, завернулся в банный халат и уселся в кресло у окна, наблюдая, как альфа с остервенением сдирает испачканные простыни. — Ты выглядишь... по-хозяйски, — заметил Чимин, поджимая губы в улыбке. — Может, тебя в домработницы взять? — Заткнись, — беззлобно буркнул Чонгук, комкая простыню и бросая её в угол. — И не двигайся. Мне нужно на кухню. Ты должен поесть. Он натянул первые попавшиеся спортивные штаны — чёрные, низко сидящие — и вышел из комнаты. Его спина была исцарапана, на плечах виднелись следы укусов, но он не думал об этом. Он думал только о том, что в холодильнике есть рис, яйца и, кажется, вчерашний суп.

***

На кухне уже хлопотал Ким Джун. Он раскладывал продукты для завтрака, когда в дверном проёме появилась фигура Чонгука. Повар-бета поднял глаза и… замер. Вид альфы вызывал вопросы. Короткие штаны, мокрая голова, следы ногтей на плечах, припухшие губы, а главное — яркие, свежие отметины на ключице, которые ничем другим, кроме как укусом омеги в разгаре страсти, быть не могли. Чонгук, заметив его взгляд, внутренне сжался. Он и забыл, что дом не пустой. Глупо. До боли глупо. — Доброе утро, — проговорил он хрипло, стараясь не встречаться глазами с поваром. — Чимин... заболел. Простыл, наверное. Я... ему нужно завтрак в комнату. Он открыл холодильник и начал сгребать всё, что попадалось под руку: йогурт, рис, овощи, яйца, вчерашний суп. Ким Джун молчал, но его лицо говорило о многом. — Может... помочь, Чонгук-и? — осторожно спросил он. — Приготовить что-то? — Не нужно, — слишком быстро ответил альфа. — Я сам... сам справлюсь. Он схватил две бутылки воды, добавил к ним фрукты и, не в силах больше выносить этот тихий, понимающий взгляд, выскочил из кухни. Ким Джун остался один, глядя ему вслед. Он перевёл взгляд на часть холодильника, которую так спешно опустошили. Потом на лестницу, ведущую на второй этаж, где располагались комнаты молодых хозяев. — «Заболел», — тихо повторил он, качая головой. — Да уж... знаем мы эти болезни. Он вздохнул и принялся мыть посуду, стараясь не думать о том, что через несколько дней вернутся родители и этот карточный домик, построенный на грязном белье, укусах и молчании, может рухнуть. А в комнате Чонгука Чимин, сидя на кресле, болтал ногами и дожидался завтрака. Когда альфа ввалился с пакетом еды, он не удержался и хитро улыбнулся. — Как прошло? Повар ничего не заметил? — спросил он, хотя по лицу Чонгука и так всё было ясно. — Как ты думаешь? — огрызнулся альфа, ставя припасы на стол. — У меня всё тело в твоих метках. Я выгляжу как... как... — Как мой альфа, — закончил за него Чимин мягко и встал, чтобы подойти и обнять его. Чонгук не оттолкнул. Он обнял в ответ, уткнувшись лицом в его влажные, пахнущие цветами и их общим прошлым волосы. — Давай поедим, — тихо сказал он. — Потом будем паниковать. Чимин кивнул, и они сели завтракать на свежезастеленной постели, под пристальным взглядом солнца, вползающего в комнату сквозь неплотно закрытые шторы. Впервые за долгое время спокойно, рядом, без масок.

***

Завтрак они доели в тишине, но Чимин постоянно косился на Чонгука. На то, как течёт вода по его кадыку, когда он пьёт. На то, как напрягаются мышцы предплечья, когда он ставит стакан. Течка набирала новую волну, и вместе с ней в омеге просыпалось животное, нетерпеливое и требовательное. Когда пустая тарелка отправилась на тумбочку, Чимин резко толкнул Чонгука в грудь. Тот, не ожидавший подвоха, опрокинулся на спину, и омега тут же оказался сверху, оседлав его бёдра. — Чимин, мы только что... — начал было альфа, но договорить не успел. — Я сверху, — отрезал Чимин, его глаза горели золотом в полумраке комнаты. — Теперь моя очередь трахать тебя. — Ты... не посмеешь. — Ещё как посмею. И он насадился на него — резко, глубоко, до основания. Чонгук зарычал, вцепившись ему в бёдра, а Чимин, откинув голову назад, начал двигаться. Медленно, чувственно, дразняще. Его бёдра описывали круги, вверх-вниз, он полностью контролировал ритм, глубину, угол, и это сводило Чонгука с ума. — Боже... ты... — простонал альфа, глядя на него снизу вверх. Чимин был прекрасен — растрёпанный, с мокрыми от пота и душа волосами, с прикушенной губой, с этим диким, торжествующим огнём в глазах. — Нравится, братишка? — выдохнул Чимин, ускоряясь. — Нравится, когда я сверху? Чонгук не отвечал. Он не мог. Он просто смотрел — на его тело, изогнутое как лук, на тени, играющие на его коже, на то, как он сжимал свой возбуждённый член, двигаясь в такт. И в какой-то момент его пробило — в груди стало тесно, горло сдавило, и всё, что он так долго прятал и отрицал, выплеснулось наружу. — Люблю тебя, — прошептал он, и от неожиданности собственных слов его голос дрогнул. Чимин замер. Его движения остановились. — Чего? — Люблю, — повторил Чонгук громче, твёрже, накрывая ладонями его ладони. — Безумно. По уши. Так, что ненавижу себя за это. И не могу без тебя дышать. Чимин смотрел на него, раскрыв глаза, потом его губы дрогнули в знакомой, опасной улыбке, а потом он наклонился, поцеловал его — крепко, с языком — и прошептал прямо в губы: — А я так и знал. И я люблю тебя, братишка. Ты самый лучший альфа на свете. «Братишка». Сейчас это слово прозвучало не насмешкой, а самой нежной, интимной лаской, понятной только им двоим. Чонгук перевернул их — мягко, без борьбы — и продолжил уже сверху, глядя ему в глаза, пока они оба не кончили почти одновременно, дрожа и задыхаясь в объятиях друг друга.

***

На кухне Ким Джун нарезал овощи для супа, когда сверху, откуда-то с этажа молодых хозяев, донёсся приглушённый, но очень выразительный звук. Он замер, поднял глаза к потолку, прислушался. Тишина. Показалось. Но через минуту снова. На этот раз дольше, громче, и с явными нотками страсти? И этот прерывистый мужской, высокий, срывающийся голос, выкрикивающий что-то неразборчивое. — Ох, Чимин-и... — тихо выдохнул повар и устало потёр переносицу. В этот момент в дверях кухни показался Ли Сохён, садовник-бета. В грязных перчатках, с секатором в руке. — Доброе утро, Джун-а! Чайку горяченького не найдётся? С утра розы подрезал, замёрз как пёс. — Доброе... — Ким Джун странно покосился на потолок. — Знаешь... Сохён-а... Тебе, наверное, лучше на сегодня закончить с розами. — Чего? — садовник прищурился. — Почему? Погода хорошая, солнце... — Я тебе говорю — закончить, — твёрже повторил повар, наливая ему чай и зачем-то добавляя туда три ложки сахара, хотя знал, что садовник не сладкоежка. — Возьми перерыв. Дня на три. И газон не трогай, и живую изгородь... вообще лучше в беседке посиди и уходи. — Джун, ты не заболел? — Сохён подозрительно на него уставился. — Говоришь загадками. И тут сверху донёсся очередной звук. На этот раз совсем уже неприличный, с отчётливым, надрывным стоном, после которого раздался хриплый, низкий смех. Сохён замер с чашкой у губ. Его лицо медленно переваривало информацию. — Так... — протянул он медленно. — Это оттуда? — указательный палец дрогнул, указывая на потолок. — Оттуда, — вздохнул Ким Джун, убирая овощи. — И... давно? — Вчера тихо было. Сегодня с утра началось. Не прекращается почти. Я завтрак приготовил, а они... — повар махнул рукой. — Чонгук-и в одних штанах прибегал, весь искусанный. Сказал, Чимин-и заболел. Сохён медленно поставил чашку на стол. — И чем же, интересно, заболел? — Не знаю... — Ким Джун задумчиво посмотрел на лестницу. — Может, весной? Или любовью? Сейчас бы медицина назвала это «острый приступ гормонов». Сохён постоял, потом налил себе обычный чай, без сахара, отхлебнул и покачал головой: — Слушай, Джун-а... Может, нам обоим взять отпуск? До возвращения хозяев. Без содержания, а? Я управлюсь, когда утихнет... этот... период обострения. — Я с тобой, — кивнул повар, вытирая руки. — Пойдём, что ли, в беседке посидим и чай допьем, пока молодёжь... здоровьем занимается. Они вышли на улицу, тихо прикрыв за собой дверь, и только тогда сверху вновь раздался громкий, уже не скрываемый стон и вслед за ним низкий, удовлетворённый рык. Ким Джун закурил. Ли Сохён с тоской посмотрел на секатор. — Я не к тому, что это плохо, — сказал он после паузы. — Просто... мы старые для таких звуков, а? Сердце не то. — Не то, — согласился повар, выпуская дым в небо. — Молодость — она и есть молодость. А нам — чаёк и розы. И тишина. Из-за закрытых окон спальни донеслось очередное, полное страсти «братишка». Они оба вздрогнули. — И побольше тишины, — добавил Ким Джун.