заход на цель, повторяю

Субъективно смотреть на вещи — это абсолютно нормально. Ты живешь в том мире, который строишь сам, поэтому создаешь о нем соответствующие представления. Нет ничего плохого в том, что ты видишь что-то хорошим, а кто-то — нет, просто в вашей системе ценностей эти понятия находятся на разных уровнях. Нет ничего ужасающего в том, чтобы обелять кого-то, если он твой друг, потому что ты знаешь его лучшие черты; также нет ничего ужасающего в том, чтобы ненавидеть самого святого человека из-за какого-то маленького проступка. Гон знал, что Хисока был массовым убийцей, психопатом, кем только он не был. Но вместе с тем Хисока был важен ему, как злодей его юности — тот, ради кого Гон и начал изучать нэн, а потом сделал несколько других более глупых вещей. Хисока занимал важную часть в жизни Гона, а потому он не мог его ненавидеть при всем том, что тот сделал множество ужасающих вещей, за которые, по-хорошему, его следовало убить. Хисока был важной частью жизни, а Гон любил все то, что меняло его в лучшую сторону. То же самое было, например, с Иллуми — лично Гону он ничего не сделал, и, в принципе, можно было с натяжкой согласиться, что все его абсолютно поехавшие действия имели под собой какое-то логичное обоснование (вот уж кто точно был самым настоящим психом, просто не сунувшимся на Темный Континент), но Иллуми пытался отжать у Гона то, что было ему дорого — Киллуа — и этого Гон терпеть не собирался. Их области интересов с Хисокой пересекались не настолько глобально, поэтому принять некоторые его чудачества было куда проще, потому что они никак не влияли ни на Гона, ни на его действия. Но Хисока сказал, что хочет убить Церридриха… Церридрих не был значительной целью для Гона — скорее объектом мелочной мести. Гон мог спокойно отдать его на расправу Хисоке и даже насладиться их схваткой, но Гон знал, что он был мелочным — а еще мстительным — а потому жаждал отомстить за страдания Курапики самостоятельно. Это была бессмысленная цель, и, впервые, их области интересов с Хисокой пересеклись так сильно, что начали противоречить друг другу. И что делать в таком случае? — Убить его вместе, — Хисока пожал плечами. Они спускались все ниже и ниже, и вновь устроились на привал. С трудом до них пробился сигнал Юрикова, и Гон сообщил ему, что они все так же направляются за бомбой. На большее несчастной рации не хватило, но этого было достаточно — они оповестили всех, кого нужно было, о том, что живы. — Ты никогда не делишь добычу, — отрезал Гон. — С тобой я мог бы разделить. В ответ Хисока улыбнулся ему одно из своих очаровательных улыбок и лукаво взглянул. Он сидел на выступе, выше, словно кошка; если подумать, вдруг осознал Гон, Хисока очень сильно походил на кошку — никому не принадлежал и позволял ластиться только к тем, кто понравился ему по какой-то невообразимо странной причине. А еще игрался с когтями; прошло много лет, но воспоминания о том, как при их первом столкновении Гон ощутил удушающую жажду крови, были свежи. Гон перевернул мясо — в катакомбах, к счастью, водилась всякая живность — на огне и еще раз с подозрением взглянул на Хисоку, продолжавшего беззаботно поглядывать по сторонам с жутко скучающим видом. Казалось, ничего его не интересовало, но Гон знал — вранье. Хисока был настороже. — Почему? — Потому что ты, — Хисока моргнул, — это ты. Вот уж и ответ. И как это понять? — Я люблю людей, которые идут до конца, — на губах у Хисоки заиграла улыбка, но не лукавая, очень странная. Такую Гон никогда у него не видел, словно он говорил о давно ушедших вещах, тех, до которых уже никогда не дотянуться. — Раз за разом вы поднимаетесь и исполняете роль, которая вам назначена. С блеском, даже если это будет смерть. Ты скорее всего не понимаешь, но, думаю, даже твой наниматель, Бенни, это знает. За такими как ты, Гон, идут люди, потому что вы харизматичны, упрямы и пугающи. Нет лучшего оружия, чем страх. Страх позволяет вести за собой. Гон исполнял ту роль, что ему назначил Джин — потерянного упертого сына, но затем это переросло в собственную цель, собственные амбиции. Гон сформировал сам себя, и люди за ним и правда тянулись: Киллуа, Хисока, муравьи-химеры, которые помогли им во время нападения на дворец. Бенджамину не было смысла нанимать охотника без нэн, но если он и правда видел в Гоне того, кто всегда идет до конца… Что может восславить Какин лучше, чем упертый охотник, что будет приключаться в его славу до самого финала? Но где был тот финал для Гона? Ему думалось — скорее всего, моя жизнь закончится смертью. Это был грустный, но логичный финал. Где-нибудь он оступится и поплатится за это. Но раз за разом Гон водил костлявую за нос, и это дало понять ему — нет, не только в упертости была его роль. Ему сопутствовали удача и сама жизнь. Если бы Гон захотел, сумел бы стать кем-то как принц Бенджамин. Потому что принц Бенджамин был таким же — и за ним шли люди, восхищаясь его стальным стержнем и любовью к собственным подчиненным. Хисока же был… — А ты — разве ты не такой? — С чего ты взял? — он вновь улыбнулся, но Гон не сумел ответить тем же в ответ. — Ты довольно упертый, разве нет? Два года ждал боя с Куроро, все такое. Даже со мной до сих пор ждешь схватки. — Это так, — согласился он. — Ну так?.. — Ты ошибаешься в одном маленьком нюансе, — рассмеявшись, Хисока взглянул на него с такой снисходительностью, что должно было стать стыдно. Но Гон знал, что в этот раз это не был подкол, скорее небольшое откровение. — Ты живешь свою жизнь так, как тебе хочется, поэтому назначенная тебе роль может меняться в любой момент, как только ты, как режиссер своего приключения, захочешь что-то изменить. Твоя аудитория любит тебя и знает, она не воспротивится внезапной смене курса. Но есть люди, которые исполняют роли, не созданные для них… Поэтому у них есть четкий путь, и они должны следовать ему, даже если тот им не нравится. Гон моргнул. Встал и выпрямился. Костерок под его ногами заволновался. — Хочешь сказать, ты исполняешь чужую роль? — Ты и сам давно это понял. Хисока все еще улыбался, и у Гона неприятно засосало под ложечкой. Он знал, что тот врет — всегда. Хисока почти никогда не говорил искренне, всегда носил маску, и его настоящего Гон видел лишь в те моменты, когда что-то шло совершенно не по плану: как тогда, на Острове Жадности, когда Гон искренне признался, что пришел просто так, посмотреть. Хисока наверняка ждал разумной причины, а потому стушевался. И такие моменты, пусть и немного, но все же были — и Гон хранил их в памяти. Потому что Хисока настоящий, не тот, что сидел перед ним сейчас, был энигмой. Целью куда более сладостной, чем убийство даже Церридриха. — Честно говоря, я ненавижу настоящего себя, — Хисока пожал плечами. — Нет человека более скучного. Гораздо веселее ловить на себе взгляды аудитории, чем быть ее частью. — Мне кажется, ты ошибаешься. — Может быть, — в ответ раздался громкий смешок. — Но, когда это требовалось, не было человека, который бы это сказал. — А если я скажу тебе это сейчас? И они уставились друг на друга. Гон знал, что это бесполезно. Ему просто хотелось посмотреть на того Хисоку, который тщательно скрывался за целым ворохом масок и ярких одежок. Может, вдруг подумалось ему, он был как Киллуа — такой же, знавший кого-то вроде Гона, а потом потерявший. И теперь он исполнял его роль, потому что такие люди не должны были угасать. Они, как звезды, даже после своей смерти все еще освещали галактики на миллионы световых лет. Но это была лишь гипотеза. Гон не знал настоящего Хисоку, как и Хисока не раскрывал, кем он был на самом деле. В этом был весь фокус, а фокусники, как известно, никогда не раскрывают собственных секретов. Трюк перестает быть трюком, если знать правду. Люди видят в зеркале не настоящее отражение, а то, что хотят — это известный факт, как и то, что окружение в нем всегда правдиво в отличие от собственной фигуры. Гон видит себя, потому что он знает, кто он и верит в это; Хисока наверняка смотрит в зеркале совсем на другого человека, и неизвестно, он ли это настоящий, или тот, чей образ он копирует. — Я думаю, — вдруг, мягко улыбнулся Хисока, — сейчас уже слишком поздно. Но спасибо за предложение. Гон ничего не ответил, и лишь треск высохшего дерева в костре был ответом.