заход на цель, повторяю

Юриков критично осмотрел радужный сверток и подозрительно постучал по нему пальцем. На всякий случай с надеждой взглянул на Бабимайну, что и бровью не повел, а затем вновь развернулся к Гону. Упаковка явно его смущала — украсить бомбу как огромную шоколадную конфету было простой, но гениальной идеей, потому что никто в здравом уме так не сделает. И сразу будет понятно — с ними лучше не связываться, точно психи. Ну разве не чудесно? Идея Хисоки, между прочим. Беспокойно теребя фантик, Юриков еще раз взглянул на Гона. Он всегда так глазел, когда хотел сказать что-то несомненно важное и одновременно очевидное, и, потерев бородку именно с тем самым видом, с которым он все это говорил, заметил: — Выглядит отвратно. Но ты справился. Полагаю, это идея твоего приятеля. Даже не спрашивал. Было в Хисоке нечто… что вынуждало иногда проецировать странные идеи именно как его задумки. Не то, что это было неправдой. Просто Гон всякий раз удивлялся, потому что Хисока, при всем том, что весь его образ был построен на сюре и абсурде, иногда с убийственной серьезностью делал абсолютно нормальные вещи. Может, иногда думал Гон, он этого специально добивался, чтобы дезориентировать противника. Или просто иногда лажал, играя роль такого всего загадочного. Хисока им что, суперзвезда? Чтобы не лажать? — Но почему именно конфета? — А почему нет? — фыркнул стоявший поодаль Хисока. — Это тупо. — Это, — возразил он, — гениально. Ты не понимаешь всю мета-иронию такой упаковки. И у бомб, и у сахара есть свой культ, но в то же время они дичайше опасны… Да ладно, что я тебе объясняю, по твоему невыразительному лицу вижу, что ты ничего не понял. — Все-то я понял, — насупился Юриков. — Почему это невыразительное?! — Очень невыразительное, — поддакнул Бабимайна, и своим прямолинейным признанием поверг Юрикова в шок. Иногда Гону думалось, что Киллуа был прав — и на Темный Континент и правда тянуло одних психов. Что он, что солдаты Бенджамина, что сам Бенджамин… что Хисока. Они все явно были не в себе. Но разве не об этом постоянно твердил председатель Нетеро? Что дух настоящего охотника был вовсе не в правильном поведении, а в вечном противостоянии со здравым смыслом. Ну, то есть, он такого не говорил, разумеется, но активно намекал всеми силами. Так Гону показалось. Паристон, например, понимал это, а потому был хорошим охотником, пусть и плохим человеком. С Чидль была полная противоположность: она была правильной и справедливой, но поклонялась порядку, а не хаосу, что следовал за каждым из охотников. Может, поэтому Гону всегда нравился Хисока. Потому что он был психом — то есть, самым настоящим охотником. Он оглянулся назад — на Кафедральный город — и задумался: сколько еще приключений ждало его впереди? Ему понравилось: не только приключаться во славу Какина, но еще и говорить. О всяком! Хисока был веселым предметом психоанализа, и, если бы Гон был чуточку острее на язык, он бы так и сказал ему, дескать, любопытные у вас нервозы, молодой человек. Но выяснилось, что, в общем-то, суть была не в истине — то есть, не в вопросе «почему» — а в самом процессе. Гон был уверен, захоти, Хисока устроил бы ему аналогичную месть и разобрал бы каждый винтик его души на составляющие. Но Хисоку это не интересовало, потому что он был человеком, живущим ради будущего. А душа и смятения — это все дела, повязанные с прошлым. — Ой, хорошо-то как! — радостно потер руки Юриков. — Вот Церредрих получит, когда мы это против него используем! Ух! Говорил так, будто речь велась не о бомбе и гибели огромной кучи людей, а о чем-то простом. Ну, точно, подумал Гон, псих. Все мы тут психи. Но он был жутко рад, что оказался тут. Что-то на Темном Континенте манило, и не только опасности и места, где физика прекращала вести себя по всем известным законам. Нэн, старые технологии — все это было тесно повязано, но все оно было в прошлом. Такое интересовало Джина, Сатоца, охотников за историей. А Гон осознал, что его, как и Хисоку, больше интересовало то, что маячило на горизонте. Ведь в будущем нет места сожалениям об упущенных возможностях. Только то, что ты сотворил сам. Ух ты… Что-то он не ожидал сам от себя таких заумных речей. Видимо, и правда с ума сошел. — Что ты планируешь делать потом? — поинтересовался Гон, резко оборачиваясь к Хисоке. Тот с незаинтересованным видом смотрел вдаль, на город, из которого они только что выбрались, и пожал плечами. Согласится ли он полететь с ними на базу? Или продолжит делать свои таинственные дела в заброшенных руинах? «Редан», помнится, были ворами — может, он тоже планировал что-то спереть. Может, даже опередив Куроро и остальных, чтобы насолить. — Я вроде как думал о том, чтобы сразиться с Церредрихом… — Нет, потом! Гон говорил так, словно был уверен — уж кто, а Хисока (с его помощью) точно одолеет четвертого принца и знатно повеселится. И раз уж он был из тех людей, что могли себе позволить лишь взгляд далеко вперед, в будущее, то можно было и поинтересоваться. Как бы невзначай он заметил: — А то, понимаешь ли, я тут планирую открыть сезон охоты на криптидов… Киллуа все еще где-то далеко вместе с Аллукой, а одному это делать как-то жутко скучно. — Еще никогда меня так безвкусно не звали на свидание. Гон стушевался. Еще больше, когда Хисока в ответ ему рассмеялся, а стоявшие поодаль Юриков и Бабимайна, лелеявшие бомбу в цветастой обертке, покосились на них и повертели пальцами у виска. Будут они еще осуждать. Психи психов!.. Глупость какая. — Это не сви… Ладно, может быть! Но охотится на криптидов мы будем по-настоящему! Ну, во всяком случае Гон надеялся.