заход на цель, повторяю

Поцелуй вышел мокрым, неприятным. Гон не любил целоваться — он считал, что это было неудобно, и особенно не понимал поцелуев по-французски: что может быть более омерзительным, чем ощущение чужого языка во рту? Дело было даже не в том, что что-то чужеродное проникало туда, просто язык — как язык — был мягким и бесформенным, и касаться его своим собственным… Его пробивало на дрожь от подобных ощущений. Как наступить ногой в водоросли в мутной воде — неприятно! Склизко… и мокро. Поэтому поцелуй Гону не понравился. Он отстранился и взглянул Хисоке в глаза — тот тоже не выглядел впечатленным. И, кажется, их даже не закрывал. Жуткое зрелище. Хоть бы моргнул для приличия что ли. — Отвратительно, — признался он. — Хуже было целоваться лишь с Иллуми. Ты постоянно елозишь и сопишь, а он стоит ровно и даже не шевелится, как с колонной обниматься. — Ты целовался с Иллуми? — свел на переносице брови Гон, и Хисока кивнул. — Разумеется. Почему тебя это удивляет? В самом деле, почему его это вообще удивляло. Они спустились на граунд-зиро. Это место несло в себе дух прошлого, давно ушедшего и пережеванного историей: не загубленные далекой войной, тут, словно запечатанные во времени, сохранились коридоры и подписи, выполненные на староязе. Джину бы понравилось — он тянулся к прошлому, тому, что скрывали предки, но Гона интересовала лишь их цель, лишь будущее и настоящее. Конечно, все это было жутко интересно, но не настолько, чтобы часами копаться в руинах, отыскивая старые записи и технологии. Если только Первому принцу Бенджамину не понадобится тут что-то еще. Хисоку все это интересовало еще меньше — а уж про его отношение к прошлому Гон знал не понаслышке. Он не был уверен, почему согласился на поцелуй. Точнее, почему решился сам — Хисока ничего не предлагал, он просто кивнул в ответ на предложение. Может, Гону просто хотелось поэкспериментировать и ощутить, что же такое поцелуй с неравнодушным тебе человеком на самом деле. Они пару раз шуточно отвешивали поцелуйчики с Киллуа, но это было несерьезно — Гон не мог сказать, что ощущал к нему то самое чувство, которое люди называли «любовью» в истинном смысле этого слова. Не то, что он «любил» Хисоку — тот определенно был ему симпатичен и интересен, но не интересовал в плане телесном, лишь духовном. Как Киллуа. Поэтому поцелуй вышел отвратительным. — Хотя я делал все по инструкции, — пожаловался Гон, и Хисока смерил его взглядом. — «Инструкции»? Только не говори, что ты из тех людей, что практикуют поцелуи на помидорах. В ответ Гон лишь возмущено фыркнул, отрицая любую свою причастность к помидорам, хотя именно этим он пару раз и занимался. Они прошли вперед. Коридоры становились чище, на полу была лишь пыль — так давно тут никого не было. Странная пустота, словно все просто бросили свои дела и ушли. Мир умер и возродился из пепла, запершись в озере Мебиуса — а славная история осталась на Темном Континенте, одичавшем и мутировавшем после военных испытаний. То, с каким обожанием старый мир восхвалял войну, и то, как началось повторяться это сейчас — с Бенджамином, Церредрихом, остальными принцами — пугало. Война собирала новый культ. Может, они вновь станут свидетелями гибели мира. Гон не особо переживал за себя, он знал, что легко переживет что угодно, но немного беспокоился за Мито-сан. Хисока же… Гону думалось, что он тоже все переживет, но не был уверен, что путь Хисоки продлится настолько долго. Как не было бы с ним весело, у того были свои планы: и такие люди, как Хисока, обычно заканчивали свой путь одинаково. В этот раз уклонение от налогов будет вполне резонным. Со смертью не шутят. — Бомба старого образца, которую мы ищем, — вдруг начал Гон, — называлась «нэнбастер». Бенджамин говорит, что она сработает только на тех, кто развил хацу. — То есть не на тебе, — задумчиво заметил Хисока, и Гон кивнул. Раньше его это задело бы — мысль о потере ауры до сих пор неприятно отдавалась где-то в душе. Весь потенциал был сгублен ради одного убийства… Это было заслужено. Так было правильно с моральной точки зрения: Гон поступил плохо и был за это наказан. Кайто в итоге выжил, Питоу желал лишь защитить короля. Моралью Гон точно не терзался, но наказание было логичным. Его раздражало лишь то, что теперь он не мог использовать хацу, что кто-то считал его хуже себя, хотя, несомненно, его отсутствие раскрыло в нем иные способности. Способность видеть и чувствовать иначе была полезна. — Поэтому Бенни тебя и послал. Гон неожиданно задумался — звучало логично — и чуть не впечатался в стену. Ну конечно. Если у бомбы произошла утечка, то ему нечего будет бояться. На нем это никак не отразится, когда как другие умрут в страшных муках. Опасливо Гон покосился на Хисоку, но тот лишь с незаинтересованным взглядом рассматривал ногти. Он нахмурился. — Ты не боишься? — С чего бы? — лениво отозвался Хисока. — Сам говорил, что не хочешь умирать. — Я узнал о яде в бомбе только сейчас, — он пожал плечами. — Уже поздно что-либо делать. Но я все еще жив, так что, полагаю, бомба цела и невредима. Можно бесконечно много готовиться к будущим опасностям, но когда-нибудь они все равно настигнут тебя неожиданно. Не беспокойся, — неожиданно, Хисока жестко улыбнулся. — Я не вернусь призраком и не стану тебя преследовать. — Как ты сделал с Куроро? В этот раз настала очередь Гона вскидывать бровь. Хисока взглянул на него устало и настолько осуждающе, что на мгновение ему действительно стало стыдно, но затем медленно покачал головой. — От тебя я такого не ожидал. Отвратительно. — Ой, да ладно! Не я тут лез на него! Они поспорили; Гон продолжал упрямо гнуть свою линию и настаивать на том, что Хисока все это заслужил, когда как тот возражал и отрицал все на свете, намекая, что это лишь ради мести. В итоге они так ни к чему и не пришли: но Гон остался при своем мнении, и даже не чувствовал укора за такое замечание — все потому, что Хисока возмущался, конечно же, в шутку. У него было странное чувство юмора: он любил шутить жестоко и нехорошо, так что даже Гону не нравилось. Тогда проявлялась его неприятная сторона личности, та, какую Гон опасался (хотя и немного восхищался); но порой он начинал говорить всякие глупости. Намеренно. И Гон пришел к ужасающему выводу. Хисока был идиотом. Не всегда. Но… Если хотел. — Итак, Гон, — начал он, обходя стенд с выставленной на ней небольшой бомбой. «Хвост» ее был разукрашен в цвета флага сгинувшей нации, а сама она была украшена кучей незамысловатых деталей, вроде зонтиков для коктейлей: — Смотри. Перед тобой оружие, способное убить множество людей. Пальцы Хисоки скользнули по одному из зонтиков. — Все это — ради амбиций одного из политиканов, жаждущих власти. Пока мы с тобой мило болтаем, там, в остальном мире, происходит самая настоящая бойня. Готов ли ты добавить в нее нечто настолько опасное? Готов ли ты… — он облокотился на бомбу и провел пальцем вдоль, до цветастого хвостика, — принять на себя такую ответственность? Они уставились друг на друга. В полумраке и свете фонарика Хисока выглядел угрожающе, его глаза сверкали, словно у хищника — но Гон не боялся. Он опустил взгляд вниз, на бомбу в глупых украшениях и коктейльных зонтиках, и задумался. Ему было не впервой брать на себя подобную ношу. Когда они проникали во дворец в Восточном Горуто, Гон знал, что их вторжение может повлечь за собой гибель тысяч невинных людей — и в то же время ему было абсолютно все равно. Его не интересовали те, кто никак не соприкасался с его жизнью. Это было бесчеловечно, но как было. Не зря же Морау и Винг его опасались. Потому он лишь пожал плечами. — Какая разница? С чего это ты вдруг забеспокоился? — нахмурился он. — Что-то я не припомню, чтобы ты был приверженцем пацифизма. — Мне просто любопытно, — Хисока отвесил ему дежурную улыбку. Размеренно застучал пальцами по не утратившей ни единого цвета оболочке бомбы. — Ты читал заметки о Темном Континенте? Которые были написаны твоим предком? — когда Гон кивнул (а как же иначе), Хисока с удовлетворенным видом прикрыл глаза. — Там было написано, что существуют люди, способные своими эгоистичными желаниями менять мир как им вздумается. Такие были в сгинувшем мире, такие есть сейчас. Сингулярности, вокруг которых вертится все… Джин, Паристон, принцы Какина… — И ты? — Отнюдь. Мои действия слишком мелочны для целого мира. В отличие от твоих. Хисока рассмеялся. Это был веселый смех, его явно позабавило предположение Гона, но тот даже не улыбнулся — потому что для него так и было. В его жизнь ворвался этот человек и изменил ее, изменил так, что сложно было бы вообразить, каким путем пошла бы его жизнь, не окажись на пути Хисоки. — Мне плевать на весь мир, — заметил он. — Для меня ты изменил все. Значит, для меня ты тоже сингулярность. Неважно, в лучшую или худшую сторону для кого-то, но я доволен тем, что имею… Мне все равно на регалии, которые на меня кто-то возложил, я — это все еще я. И оцениваю я мир только с той точки зрения, что важно для меня. — Ты мне льстишь. Почему-то эта улыбка показалась Гону не лукавой, скорее даже тоскливой. Но он отвернулся, решив, что это не его ума дело. Ковыряться в чужих душах было неприлично, а он и так уже узнал слишком много.