Ренессанс

      — Апчхи! — только и слышалось каждые пять минут. — Апчхи!       Лука всегда знал, что Маринетт была необычной девушкой. У неё были необычные волосы, необычная внешность. Да что уж там, не у каждого человека жизнь состоит из двух жизней. Жизнь супергероя и жизнь обычного подростка. Но вот как Маринетт умудрилась заболеть в середине весны, Лука никак этого не мог понять.       — Апчхи! — очередной раз чихнула она.       Маринетт была завёрнута по уши в одеяла и дрожала от озноба. Её нос был красный, из него постоянно сочились последствия простуды. Волосы неопрятно торчали в разные стороны. Лицо было бледным. А под глазами расположились синяки, которые остались у девушки после бессонной ночи, от мучившего её жара.       — Маринетт, давай, ещё пару ложечек, — говорил Лука, аккуратно помешивая горячий куриный бульон.       Девушка, дрожа в своём коконе из одеял, бросила взгляд на приближающуюся к ней ложку. Она приоткрыла свой рот, но тут спустя каких-то пару секунд…       — Апхчи! — резко чихнула она, а потом расширила свои глаза и пробормотала: — Ах! Лука! Прости!       Смачный чих Маринетт сбил всё содержимое ложки прямо на лицо и на рубашку юноши.       — Прости… — виновато опустила глаза девушка, зарываясь ещё гуще в свои одеяла.       Лука сжал свои губы, вздохнул и спросил у Маринетт «нет ли у неё какой-то футболки на замен».       — Там в нижнем комоде есть рубашки, которые подготовлены… апчхи! Ох… которые подготовлены к вашему выступлению…       Лука сделал в точности как сказала Маринетт и обнаружил в комоде чёрные футболки. По лицу юноши прошлась довольная улыбка, когда он увидел узор с четырьмя котятами, играющими на разных музыкальных инструментах.       — Красиво.       — Ага… — слабо буркнула Маринетт. — Мне осталось только для Айвана сделать… у него большой размер, вот и приходится дольше возиться…       — Ты большая молодец, Маринетт, — сказал Лука и отодвинул дверцу шкафа, чтобы за ней переодеться.       Лука снял с себя свою толстовку, а затем и обляпанную футболку. Луку беспокоили мысли о фестивале. Кто бы мог подумать, что уже через месяц они будут выступать. Они вложили столько сил, столько эмоций в приготовления. Это будет их финальный концерт. Финальный и самый лучший.       Лука закрыл шкаф и, переодевшись в новую футболку, подошёл к сидевшей на кровати Маринетт. Можно ли было их теперь полноценно назвать «парой»? Скорее всего. Ему не нравились подобные обозначения, когда кто-то шепчется и говорит: «а вот она встречается с Лукой… лидером банды Котят». Хотя, даже обозначение его как «лидера» не нравилось Луке. Он просто решил в один день собрать группу, но никогда не считал себя выше своих товарищей. Но все поголовно его называют «лидером»…       С отношениями точно также. Зачем, чтобы абсолютно каждый знал, что происходит в их отношениях? Отношения — это интимная вещь, которую не стоит показывать и разбазаривать налево и направо. Счастье — любит тишину. Пусть близкие друзья знают об этом, но не вся школа. Пусть лучше своей жизнью займутся.       — Лука, ты чего так напрягся? — спросила Маринетт.       — А? — поднял бровь юноша. — Да так. Задумался просто.       — Всё думаешь о нас… — слабо улыбнулась Маринетт.       — Ты как всегда меня читаешь, — сказал Лука, чмокнул Маринетт в лоб и сел рядом с ней.       — Не боишься заболеть?       — Ну, я же не в губы тебя поцеловал, — загадочно ухмыльнулся Лука. — Тем более, я с тобой уже столько времени провёл, что мог заболеть десять или двадцать раз.       — Так нечестно… — надула губы Маринетт. — Ты закаляешься потому что.       — Маринетт, — сказал Лука, положив руку ей на плечо, а затем серьёзно спросил у неё, — почему ты пошла купаться в десять градусов со мной и Наполеоном?       — Я думала, что у меня также получится… — ответила девушка, отведя взгляд в сторону.       — Ох, милая, — вздохнул Лука, положив локоть на ногу, а ладонью подперев свою голову. — Закаливание — это серьёзная подготовка. Мы всю зиму с Наполеоном тренировались, опуская градус раз в две недели. Всё это делали постепенно, начиная с двадцати двух градусов. А ты сразу с нами бухнулась в десять градусов без какой-либо подготовки.       — Я больше так не буду… — пробубнила она, а потом чихнула.       — Ладно, верю тебе, — снисходил к ней Лука и чмокнул в губы.       — Вот теперь ты точно заболеешь, — прокряхтела от смеха Маринетт.       — Не сегодня, я же закаляюсь, — ухмыльнулся вновь он ей. — Ладно, — хлопнул себя по коленкам юноша, — пойду заварю тебе чаю.       Лука встал открыл люк в полу и ушёл на кухню.       «Эх, как же всё-таки время быстро летит» — подумал Лука.       Ведь и вправду. Казалось бы, совсем недавно праздновали Рождество, а уже конец весны. Через месяц их финальный концерт, а затем всё: школа заканчивается и начинается взрослая жизнь. Это радовало и немного опечаливало Луку.       Радовало, что это новый этап жизни. Что его ждёт нечто новое, ранее неизведанное. Но опечаливало, потому что прекрасно понимал: ничего уже не будет как прежде. По крайне мере у него. Все его друзья ещё останутся на год в школе, а он нет. Наверное, именно эта мысль и беспокоила его. Лука думал, что будет один.       К большому счастью, в доме Маринетт было сложно потеряться, и он легко нашёл кухню. Сейчас было только раннее утро выходного в Париже. Прохладный воздух из окна чуть ударил в волосы Луки, и он с удовольствием вздохнул полной грудью. Если бы Маринетт не трясло от холода, то он бы с удовольствием выпил с ней чаю на крыше.       Кстати о чае. Пока чайник закипал, Лука, напевая одну из песенок Джаггеда Стоуна, искал на полках чай.       — Ага, вот он, — сказал вслух и вынул классический чёрный пакетик с листьями, бросив его в чашку.       Затем Лука достал дощечку, а за ней лимон. Нож мгновенно сверкнул в его руках и моментально пощёлкал пару раз. Цитрус легко поддавался под лезвием ножа. Сок чуть прыскался по сторонам. Стоило быть аккуратным, а то один неверный взмах и ранке на руке будет очень больно.       Лука нарезал дольки, он засмотрелся на свою руку и задумался. Пальцами левой руки он прошёлся по запястью правой, исследуя свои шрамы. Это чудо, с какой скоростью на нём зажили раны. Некоторые из докторов и вовсе предрекали, что Куффен не сможет пользоваться руками.       — Ещё Бог говорил, что у тебя проблемы с руками…       — Не смей… — зашипел Лука.       Голод схватил руки парня, вытянул их и со всей силы наступил на них. Лука закричал от боли на всю улицу.       Лука вздрогнул. Чайник закипел. Юноша начал переливать кипяток в стакан. Он выжал в него лимонный сок, а затем бросил два кубика сахара и начал их размешивать.       Лука вновь постарался подвигать пальцами, но каждое движение вызывало у него неимоверную агонию. Голод присел возле Луки и схватил того за шею.       — Знаешь… Лука, что больнее физической боли? — спросил у него Голод, а потом сразу же ответил, чуть наклонив голову: — только моральная.       Почему он вспоминает эти события? Лука нервно начал тереть пальцы свободной руки друг об друга. Через пару минут он уже поднялся к Маринетт, но его мысли были далеки от реяли.       Они победили Бражника, но три всадника ещё на свободе. Очередное затишье перед бурей. О всадниках не было никакой информации. Всё также, как и было осенью. Было затишье, а затем сразу же атака. Но здесь что-то очень затянулось… Что же замышляет Голод? Не может же он пропасть или же всё-таки может? А если он…       — Лука, — вывел его из мыслей голос Маринетт.       Юноша удивлённо посмотрел на девушку, которая смотрела на него, как укатанный в одеяло котёнок. Её большие глаза глядели на него с явным беспокойством.       — Что-то случилось?       Ну уж нет. Маринетт он точно не будет обременять своими тяжёлыми мыслями. Ей и вовсе беспокоится не стоило.       — Не обращай внимания, никак не мог срифмовать у себя в голове, — отшутился Лука и направился с чаем к Маринетт.       Девушка уселась поудобнее и радостно чихнула, когда Лука к ней подсел. Она забрала у него чашку и поблагодарила. Лука с большим интересом наблюдал за, казалось бы, её обычными движениями.       Он смотрел, как она прижимала к себе одеяла и пыталась поудобнее сесть. Как она аккуратно подносила к себе горячую жидкость и не спеша дула, чтобы немного охладить её. Как она поправляла выбивающиеся волосы из своих хвостиков.       Лука не знал странно ли это, но ему нравились эти вечно активные пальчики Маринетт. Эти нежные подушечки пальцев, которыми она проводила по его лицу и иногда щекотала его шею в порыве объятий или поцелуев. Они были такими нежными. И этими самыми тонкими пальцами она шьёт и мастерит подобно Золушке. Да что уж там! Он самолично видел, как она в порыве эмоций искромсала одного из всадников. Маринетт очень талантливая, добрая и усердная, но она такая… такая…       — Апчхи! — вновь резко чихнула она в платок, а потом резко загрустила. — Лука…       — Да, Маринетт?       — Я случайно уронила резинку в чай…       — Ох, Маринетт… — улыбнулся Лука, со смешком вздохнув и задрав рукой чёлку. — Ты такая Маринетт…       Лука собирался было взять её стакан и принести ей нового чая, как вдруг у него зазвонил телефон. Он достал свой мобильник и увидел, что ему звонит Айван.       — Ало. Да. Привет, Айван.       Лука несколько секунд тёр пальцы свободной руки друг об друга, слушая неуверенный монолог друга и попутно поглядывая на Маринетт. Она пыталась выудить свою резинку, а потом…       — Что ты сейчас сказал?! — резко вскочил Лука с кровати.       Маринетт испугалась и вновь уронила горячую резинку обратно в чай.       Лука встал, прошёл несколько шагов вперёд и с серьёзным лицом слушал слова друга.       — Айван, но это же наш последний год! — резко повысил голос юноша.       — Знаю, Лука… — бубнил грустным басом Айван в трубку. — Но это моя бабушка… и я должен к ней поехать… она старенькая, и ей должны сделать операцию… мне надо там присутствовать с родителями… мне очень жаль…       — Нет, старик, это ты меня прости, — присаживался Лука на стул Маринетт. — Не хотел на тебя наезжать. Бабушка важнее. Ну, ты это… всё равно, не теряй связь там…       Маринетт, не понимающая сути разговора, удивленно вскинула бровями, увидев опечаленного Луку, сбросившего трубку. Маринетт, вопреки своей болезни, встала, надела домашние тапочки и подошла к юноше.       Доброе и приветливое лицо Луки моментально потеряло свой окрас. Не нужно было быть экспертом в музыке, чтобы понять об ещё одной грядущей проблеме выступления. Лука медленно провёл ладонями по своему лицу, отчаянно вдыхая грудью. Он развалился на стуле, прикрыв глаза пальцами. Маринетт аккуратно встала рядом, придерживая свой плед.       — Полгода… — произнёс Лука. — Полгода мы готовились и ради чего? — поднял он ладонь наверх, изумленно расширив глаза. — Чтобы всё по итогу пошло коту под хвост?!       — Лука… — сказала Маринетт, слабым, но позитивным голосом, — вас же не отменили. Вы же можете ещё выступить…       — Маринетт… — потянул неприятно Лука, а потом повернулся, взяв ту за пальцы. — Мы писали эту песню неделями… месяцами! Старались подобрать как можно лучшее сочетание нот… Ты понимаешь, что аккомпанемент Айвана был важен, как крем в торте. Без него всё рушится. Мы до идеала доводили каждую нотку. Теряется весь смысл, ритм… всё к чему мы так готовились. Я не смогу переписать песню, потому что она подобрана для четверых. Должно быть четыре инструмента. Че-ты-ре. Если три инструмента, то это совершенно другая мелодия.       Лука отстранился от Маринетт и поник сам в себе, в своих же мыслях. Лука всегда был позитивным и старался смотреть вперёд, но раз он так отчаялся, значит проблема и вправду серьёзная.       — Эх… Тикки, а ты что думаешь? — спросила Маринетт, обратившись к своей маленькой подруге. — Тикки?       Маринетт подошла к своей оставленной сумочке, вновь чихнула, но Тикки не обнаружила. Где она?       Послышалось шорканье на полке. Как по итогу оказалось, квами что-то делали и возились на полках. Когда девушка подошла поближе, то увидела самодельную рогатку, у которой были Сасс и Тикки.       — Ну что? — спрашивал, кряхтя, Сасс.       — Левее… — отвечала Тикки, делая своими маленькими ручками квадратик, и посмотрела вперед.       — Ну?       — Ещё левее… Нет, другое левое!       — Ну вы там скоро? — ворчал Плагг в противоположном углу от них. — Я уже сыра хочу.       — Хочешь сыра? — появился недовольный Сасс из-за рогатки. — Ну и получай! — Сасс отпустил жгут, который растягивал, и головка сыра полетела в морду Плагга.       — Рано же! — воскликнула Тикки.       — Ай! — простонал Плагг. — Ты чё творишь! Ты должен был попасть мне в рот, а не в глаз.       — Рука соскочила, извини, — захихикал Сасс.       — Что вы делаете?! — влезла в разговор Маринетт.       Квами резко переполошились, увидев хранителя шкатулки.       — Ой, Маринетт, а мы тебя и не заметили, — подлетела к ней Тикки. — Мы так, играем, развлекаемся.       — Ага, — подлетел затем и Сасс, который разлёгся на книге возле. — Бражника нет. Всадники как обычно пропали. Даже в Париже преступность сильно упала. Я уже устал от обычных хулиганов. Суперзлодеев бы.       — Поэтому вы расстреливаете Плагга сыром? — выгнула в удивлении брови Маринетт.       — Они должны были меня кормить им… а не обстреливать… — вылетел и ворчащий Плагг.       Маринетт застыла. Она внимательно посмотрела на черного квами и перестала двигаться. В её голове промелькнула мысль.       — Почему ты на меня так смотришь? — спросил Плагг. — Я не трогал сыр из холодильника… ну, может только чуть-чуть…       Маринетт улыбнулась и, спотыкаясь, подбежала к Луке.       — А если заменить Айвана?!       — А? — без настроения поднялся юноша. — Заменить?       — Да. Ну, ты же сказал, что мелодия на четверых. Так поставь вместо Айвана другого.       — Заменить Айвана? — удивился Лука, а затем задумался. — Это можно попробовать… Но на кого?

***

      Холодные потолки. Холодные стены. Холодная комната. Ночь. Колыхание деревьев. Мокрая от пота постель. Жар. Бессонница.       Кондиционер был включен на максимум, но ему всё равно было жарко. Его будто лихорадило. Подобное состояние всегда преследовало его минимум пару раз в месяц. Иногда его отпускало. Но оно возвращалось. Вновь и вновь. Раз за разом.       В эту ночь его лихорадило особенно сильно. Он сбросил с себя чуть ли не всю одежду, одеяла, простыни. Кондиционер стоял на шестнадцать градусов, но жар не спадал. Веки словно окаменели, и он не мог сомкнуть их. Когда веки смыкались, перед глазами вновь и вновь появлялся отец. Бражник. Его зловещий смех.       Адриан поднялся с постели и посмотрел на электронные часы. 3:40 ночи. Он вновь упал на свою подушку, но попытка заснуть была такой же бесполезной, как и все прошлые. Поэтому он встал и побрёл к окну. Открыв его, ему в лицо ударил прохладный ночной воздух. По всей видимости, он был холоднее кондиционера, и это помогло Адриану лучше себя почувствовать. Иногда он просто принимал ледяной душ, чтобы прийти в себя, и это помогало ему уснуть. Волне возможно, он бы и сейчас принял ночное купание, но… Адриан поднял голову и услышал… пианино?       Обернувшись назад, он никого не увидел. Пианино стояло на месте, но звук не исчез. Это был совсем тонкий еле заметный звук. Мелодия. Очень знакомая. Адриан медленно направился к ней навстречу.       Он вышел из своей комнаты в коридор. Была ночь, луна кристально чисто светила через окна, и он смог спокойно ориентироваться в ночном пространстве. Мелодия становилась всё громче, но не было ни намёка на то, что в особняке кто-то не спал помимо Адриана.       Наконец, Адриан зашёл в комнату, где мелодия слышалась лучше и отчётливее всего — в кабинет отца. Белый свет луны нежно падал и заползал на рабочую панель отца и на… фотографию матери выложенную мозаикой. Тем не менее, в комнате не было источника звука — музыка исходила снизу.       Адриан уже будто автоматически нажал на нужные кнопки в картине, чтобы открылся лифт. Почему-то он не думал о какой-то опасности. Наверное, лихорадка просто вывела из него такое понятия как «страх», и он просто шёл на мелодию. Что же это за мелодия? Он же играл её. Но никак не мог вспомнить название.       Дверь лифта открылась, и он оказался в убежище на тёмном мосту. Свет автоматически включился, послышалось лёгкое журчание, и белые бабочки пробудились ото сна. Адриан пошёл вперёд. Уже заранее зная, что его впереди ожидает. Но когда он вступил на помост, мелодия исчезла.       Ноги несли его вперёд к тому, к которому он не хотел идти. Не хотел, но всё равно шёл. Это место связывало его со стыдом, презрением ситуации, в которой он был все эти два года. Он стоял перед саркофагом своей матери.       Юноша глядел на лампу, на бабочек, на траву, на аппаратуру, но ему не хотелось глядеть на свою мать. Ноги Адриана затряслись, и он свалился на землю. Горячие слёзы наполнили его глаза, и он сжал зелёную траву в своих пальцах. Через пару секунд помещение заполнилось тихим завыванием Адриана.       — Мама… мамочка… ты… ты так мне нужна… — тихо говорил себе Адриан, облокачиваясь головой о железку саркофага. — Я… я не знаю… я ничего не знаю… мне страшно… каждый день для меня как мучения… моя жизнь оказалась ложью. Я так запутался, мама… мамочка… ты мне очень сильно нужна…       Но мама не отвечала. Адриан всё же осмелился поднять глаза. Она всё также спокойно лежала с букетом белых цветов, как и всегда. И не скажешь, что с ней было что-то не так. Она спала своим обычным сном. Сном, от которого никто не мог её разбудить. Затем же вновь заиграла музыка.       Адриан встал с травы, вытер слёзы, попрощался с матерью и вновь пошёл за музыкой. Теперь же она вела его обратно. Юноша шёл по обратному пути и затем оказался перед дверью, за которой звучала музыка. В эту секунду мелодия заиграла зловещие ноты, и тут Адриана осенило. Это Чайковский. Лебединое озеро. 20 оркестр. 10 сцена. Дверь в комнату приоткрылась с тонким скрипом.       Лунная дорожка вела к пианино, за которым сидел музыкант, элегантно и уверенно перебиравший клавиши. Затем прозвучала быстрая перемена нот слева направо. Белые когти мелькнули в свете луны и с ещё большей силой ударили по клавишам, начав играть завершающий этап зловещей мелодии.       — Кто ты? — спросил Адриан, моментально забывший о своём исчезнувшем страхе и лихорадке.       Финальные ноты были исполнены, и белый музыкант перекинул ногу на другую сторону сидушки.       — Как же ты мог забыть меня, Адриан? — спросил музыкант, посмотрев голубыми белками в сторону юноши.       — Ты… — сглотнул Адриан, рефлекторно отступив назад. — П-плаг… когти!       Что?.. Почему он не превращается в Кота Нуара?       — Разве ты забыл? — цинично спросил Белый Кот. — Как ты с позором отдал свой талисман Маринетт?       — Н-нет… это всё неправда… тебя не существует… ты всего лишь иллюзия… ты не можешь существовать без меня… ты всего лишь моё злобное отражение…       — О нет, Адриан, — посмеялся Кот, а затем встал, направившись к Адриану. — Я не твоё «злобное отражение». Я и есть ты.       — Нет… — задрожал Адриан, развернулся и выбежал из комнаты.       Он помчался по коридору, завернул за угол и тут…       — Сколько не пытайся, а от себя не убежишь, — сказал Белый Кот, оказавшись на подоконнике рядом.       — Что тебе от меня надо?! — закричал на него Адриан.       — Мне?! — искренне удивилось отражение и спрыгнуло вперёд, подойдя поближе. — Мне ничего не надо. Мне лишь обидно за то, почему ты скрываешь меня? Ты, жалкий, безвольный сын своего отца и матери. Тебе нужно было быть с отцом в той битве. А так посмотри на себя… ты предал всех. И отца, и друзей, и даже себя…       — Замолчи!       — Голос совести всегда противен…       — Убирайся! — крикнул Адриан и вновь начал бежать в другую сторону.       Однако, Белый Кот достал его и в другом конце особняка, вновь оказавшись перед ним.       — Можешь убегать сколько хочешь, — продолжал Белый Кот. — Интересно, а ты когда-нибудь расскажешь, что хотел убить Луку, а затем взять Маринетт силой?       Адриан не выдержал и бросился с кулаками на Кота, но тот элементарно уклонился и ногтём порезал грудь юноши. Адриан свалился на колени и неприятно дотронулся до пореза.       — Я всегда буду с тобой Адриан. До последнего твоего вздоха, я буду с тобой, пока ты не заплатишь за свои грехи, — Белый Кот присел к Адриану и прошептал. — За каждый. Твой. Грех.       Адриан резко вскочил с кровати и с диким усердием начал дышать. Пот лился с него водопадом, и он не мог понять, где находится. Будильник на часах гудел и показывал семь часов утра. Лунные дорожки сменились на солнечные. Адриан судорожно прикоснулся к взмокшим волосам и произнёс.       — Сон… всего лишь… сон…        Юноша сделал глубокий вдох и выдох, повернулся на кровати, чтобы выключить будильник. Когда часы были выключены, Адриан обнаружил кровавый порез на груди.

***

      Поход до школы фехтования не занял много времени. Очень удобно, что эти занятия проходят совсем рядом со школой. Лука поднялся по ступенькам и прошёл во внутренний двор. К тому моменту занятия закончились, и часть учеников собирались домой.       Несмотря на то, что занятия проводились на свежем воздухе, Лука всё равно ощущал запах труда и усердия. Многим ученикам нравилось заниматься фехтованием, и он прекрасно понимал, какого это — заниматься любимым делом. Да что уж там! Лука сам знает их учителя по фехтованию, потому что его дочка советовалась с ним касательно покупки гитары. Так что, Лука был почти как свой в этом заведении.       Юноша среди всех учеников заметил Кагами, завязывающую шнурки на скамейке. Не долго думая, он подошёл к ней.       — Лука? Что ты тут делаешь? — удивилась девушка.       — Привет, — поздоровался он, снимая с себя наушники. — Да так, пришёл навестить Адриана.       — Ардиана? — сразу изменилась в лице Кагами и задумалась. — А ты не знаешь, что с ним не так?       — Ты о чём? — напрягся Лука.       — Он сильно опустился по фехтованию. Серьёзно, его уже обыгрывают даже новички, он не может шпагу нормально держать, да и ходит как зомби. Может ты с ним поговоришь, потому что мне он ничего не говорит.       — К-конечно… а где он? Он ушёл домой?       — Нет, Адриан вызвался принести коробку с инструментами, которая лежит на крыше, — учитель попросил, правда его что-то давно не видно. Проверишь его?       Лука вскинул наверх бровями и очень сильно удивился. Нет, он подозревал, что с Адрианом что-то не так, но чтобы настолько… Он же видел его пару раз в школе. И тот выглядел абсолютно нормально, хотя и немного похудевшим.       — Пойду проверю его, — высказался Лука. — Какая дверь ведёт на крышу?       — Крайняя справа, — указала девушка.       Слова Кагами заставили Луку напрячься. Как же он мог так проглядеть, что с его другом что-то не то? Это всё лежало на поверхности. Отец Адриана –это главный враг Парижа, который всё это время был у него под носом. Такое могло сказаться на абсолютно каждом.       Лука открыл двери и направился вверх по лестнице. Он начал стремительно подниматься, стараясь, как можно быстрее нагнать Адриана, пока он не ушёл. Каким же он был слепым глупцом… Отказ от кольца, Бражник… Как можно было не замечать, что с Адрианом что-то не то?!       Наконец-то Лука дошёл до крыши здания и отварил дверь. Как только дверь открылась, голуби с крыши упорхнули в высь. Спиной к Луки стоял Адриан, опиравшийся рукой о стену.       — Адриан? — окликнул юноша.       — Лука? — удивлённо поднял свою голову Агрест, не поварачиваясь. — Т-ты… ты что тут делаешь?       — Кагами попросила меня проверить тебя… но я и сам тебя искал, — отвечал Лука.       — Понятно, — сухо ответил блондин.       Адриан не шевелился, он так и продолжал стоять спиной. Лука присмотрелся и увидел, что рядом с его ногами лежал открытый чемоданчик с инструментами. Он уронил его?       — Лука… лучше уйди… — тяжёлым голосом произнёс Адриан.       — Адриан, что-то случилось? — Лука почувствовал сильное напряжение в воздухе, и его сердце забилось сильнее. Он сделал шаг вперёд.       — Я не могу… Лука… я не могу… это он… это всё он… — послышался тихий плачь Адриана.       — Кто он? — не понимал Лука и начал медленно приближаться вперёд.       — Он медленно убивает меня… он приходит ко мне каждую ночь… я не выдерживаю… даже сейчас он здесь…       Лука не понимал о чём речь. Он шаг за шагом приближался к своему другу. Но когда Адриан повернулся к Луке, то они оба застыли на месте.       Левая рука Адриана была наполовину в крови, в то время как правая рука дрожащими пальцами держала маленькую острую пилу. Спустя секунду пила соскользнула с его обпачканных кровью пальцев, отозвавшись металлическим эхом в ушах Луки.       — Прости…