Рабы сердца и узники совести

      И снова он преодолевает тропу, ведущую к символу свободы. Идёт по ней медленно, слыша шорох высокой травы и шелест листьев, летящих навстречу. Прохлада раннего утра спасает от сонливости, снимая её с усталых плеч заботливой рукой. Каждый шаг даётся с трудом — откуда-то возникло смятение, сомнение закралось в сердце вместе с тревогой. Раз за разом вспоминается разговор прошлого вечера, развернувшийся в стенах больничной палаты собора. Альберих с горечью прокручивает чужие слова в своей голове, поджимает губы, когда предупреждение эхом отдаётся на задворках сознания. Почему-то только сейчас ему кажется, что тогда он не услышал в голосе Рагнвиндра искреннего переживания, лишь волнение за собственную репутацию, а сейчас… Сейчас его мысли слишком спутаны, чтобы о чем-то думать. Предупреждение Барбатоса могло быть лишь фарсом и умелой игрой одного актёра, что пытается всеми силами удержать Кэйю подальше от правды, за которой Альберих так жадно гнался. Архонт явно знает, о чём собирается поведать ему Дайнслейф, потому и впутал в это единственного человека, чьё мнение могло стать авторитетным для рыцаря. По крайней мере, в этом хотелось себя уверить. Кэйе все равно нечего терять, и пока его меч при нём, сдаваться без боя он не намерен.       На удивление самого рыцаря Ордо Фавониус, Дайнслейф был на месте даже раньше назначенного времени. Он сидел у корней дуба, в тени, склонив голову и скрестив руки на своей груди. В какой-то момент могло показаться, что человек просто спит. Кэйа тихо хмыкнул, удивившись ещё больше, но тут же спрятал глупую улыбку, когда пронзительный взгляд уставился прямо на него. — Весьма пунктуально и без опозданий. — Доброе утро, — Дайн явно не оценил колкость, брошенную Альберихом, вместо этого быстро поднялся с земли, принимаясь оглядывать пришедшего, — выглядите куда более уставшим, чем при последней встрече. — Плохо спалось, — решено, что о неприятном визите сводного брата стоит умолчать, как и о вмешательстве Бога Ветров в их планы, — сразу к делу? — Сразу к делу, — повторил следом мужчина, согласно кивнув, — право задать первый вопрос ваше.       Очень любезно с его стороны. Впрочем, об этом человеке складывается весьма хорошее впечатление, если так поразмышлять. Он всегда вежлив, не позволяет себе остроту в ответ на неуместные и неудачные фразочки рыцаря, держит дистанцию и вроде не льстит ради выгоды. Кэйа всегда чувствовал, что от таких людей исходит особый шарм, с ними приятнее иметь дело и вести разговор. Сам же Альберих почему-то сразу же перешёл на «ты». Пускай это будет платой за попытку его придушить в их первую встречу. — Начну с простого. Кто вы такой? — Вас интересует что-то конкретное? Откуда я родом, сколько мне лет или чем я занимаюсь? — Кэйа чувствовал, как чужое лицо, выражающее абсолютную непринуждённость, внезапно мрачнеет. — Со слов Барбатоса ты из Каэнри'ах, верно? Пока что меня волнует только это. — Знал, что вы начнёте расспрашивать об этом, — Кэйа застыл, внимательно прислушиваясь к чужой мелодичной речи, сердце затрепыхалось от волнения, — верно, Каэнри' ах — моя родина. Но, судя по всему, не только моя, но и ваша. — Мой отец назвал меня последней надеждой, прежде, чем оставить и исчезнуть навсегда.       Лицо мужчины помрачнело ещё сильнее после услышанного. Дайн, словно не выдержав, произнёс твёрдо и без какого-то либо труда: — Это был не ваш отец.       Альберих недовольно поджал губы, глядя на стоявшего напротив: — Твоя очередь задавать вопрос, — он намеренно пропустил чужое замечание мимо ушей, явно не желая принимать такую откровенную ерунду за истину. Прошлой ночью, когда их обоих застали врасплох, Дайн проговорился, что это именно он был в тот вечер у дома Рагнвиндров. Кэйа тогда предпочёл тут же выбросить эту мысль из своей головы и решил, что ему всего лишь послышалось, но теперь… — У меня будет лишь одна просьба, не вопрос. Прошу вас, снимите свою повязку.       Кэйа с недоверием покосился на него, не совсем понимая истинных намерений этого человека. — Самая обыкновенная повязка. В ней нет ничего необычного. И глаз там такой же, — сам того не понимая, он со сталью в голосе дополнил, — самый обычный. А что не так? — Пожалуйста, снимите повязку. Я считаю это справедливым обменом: я отвечаю на интересующие вас вопросы, а вы выполняете мою единственную просьбу.       Какой бы странной не была эта просьба, Кэйа всё же поддался чужому требованию. Раз уж это единственное, что нужно этому человеку в обмен на всё, что важно для Альбериха, он сделает то, о чём его просят. Если раньше другие люди пытались украдкой стянуть с него этот незатейливый аксессуар, и Кэйа пресекал их попытки моментально, не давая невеждам распускать руки, то сейчас ситуация обстоит совсем иная. Дайнслейфу почему-то хотелось доверять. Не важно, была ли скрыта причина в их общем происхождении или в чем-то ещё, Кэйа просто устал бороться с собственной паранойей. Стоит попробовать довериться хоть одному человеку. Он слишком долго бежит от самого себя, загоняясь в одиночестве из-за невозможности поверить людям. С тяжёлым вздохом с лица сползает повязка. Две толстые нити свисают с ладони, в которую удобно лёг плотный материал. Кэйа поднимает голову, откидывая прядь волос с лица, глядя на мужчину уже двумя глазами. Золото. Зрачок правого глаза горит самым чистым золотом, подобно одной из тысячи фальшивых звёзд. Дайнслейф смотрит будто завороженный, на его мрачном лице появляется улыбка, а во взгляде внезапно стало читаться облегчение. — Это правда вы. Я позволил себе сомневаться. — Сомневаться в чем? — Вы всё такой же упрямый, что и в детстве.       В детстве… Кэйа замолк, сжав повязку в руке. Он выполнил свою часть их небольшой сделки. — Теперь ваша очередь задавать вопрос. — Дайнслейф.       Его накрывает волной страха перед неизвестностью, он дрожащими руками пытается завязать узел на затылке, но нити просто выскальзывают из его пальцев — повязка просто падает в ноги и путается в высокой траве. Кэйа переводит дыхание, спрашивая тихо: — Откуда ты меня знаешь? — Думаю, будет лучше, если вы сами это увидите, — мужчина сделал выпад вперёд, потянувшись пальцами к чужому лицу. — Что ты делаешь? — Альберих тут же поддался назад, не позволяя руке себя коснуться. Решимость, которой так ему не хватало в последние часы, испарилась окончательно. — Прошу вас, не дергайтесь. Если я запечатал ваши воспоминания правильно, то вы вспомните всё сразу, — Дайн сделал ещё один шаг вперёд, наконец достигнув цели и коснувшись лба двумя пальцами, — но если я не рассчитал силы при создании защитного заклинания, то боюсь, что некоторые из них вернутся лишь со временем. — О чём ты говоришь?! — его словно сжали со всех сторон, его тело отказывалось слушаться, ноги будто налились свинцом, а голова потяжелела. — Вы сами всё увидите, Ваше Высочество.       Свет померк перед глазами в очередной раз, отправляя Кэйю блуждать по давно забытому прошлому.

***

      Туман. Абсолютная пустота и едва пробивающийся луч света где-то в глубине непроглядной тьмы. Откуда-то слышится шум дождя, чей-то успокаивающий голос и нечто, напоминающее колыбельную. В одно время печальная песня на незнакомом наречии затихает, сменяясь шёпотом. Кэйю вдруг бросает в жар, слабость полностью парализовала его с ног до головы. Все звуки смешались в безумную какофонию, что оборвавшись, оставила после себя оглушающую тишину. Далёкий свет всё ближе и ближе, шум в ушах прекращается и теперь ясно слышна чужая речь: — Прошу вас, мастер Крепус.       Кэйа узнает в этой отчаянной мольбе голос своего нового знакомого. Он говорит с невыносимой болью, словно его глотка разрывается на несколько частей. Его слова сливаются с шумом ливня или вовсе оказываются поглощены раскатистым громом. — Хорошо.       Всё тело обдало могильным холодом и оглушило свистом ветра. Альберих давно не слышал этого баритона, от которого тут же бросило в крупную дрожь. Он никогда прежде так не тосковал по человеку, которого нет рядом уже слишком долго. Крепуса Рагнвиндра не было в живых уже четыре года. Почти пять. Пять лет, как вся его жизнь пошла под откос. — Я заберу его.       Его? Речь о Кэйе, верно? Альберих чувствует, как хватка на плечах, которую он даже не замечал раньше, ослабевает и тут же появляется вновь. Теперь уже кто-то другой держит его на руках, прижимает к себе и пытается спрятать от сырой стужи. Сам он жмётся, словно во сне, напуганный жутким холодом и грохотом в небесах. — Простите, мой принц. Вы последняя надежда Каэнри'ах, и я не могу так рисковать.       Слова, сказанные столь печально и так мягко не могут принадлежать Дайнслейфу! Нет, это должен был сказать его отец! Отец оставил его у поместья Рагнвиндров, ушёл за соком и не вернулся. Кэйа помнит смутный силуэт, помнит лицо, покрытое тенью. Он не помнит лишь его черт. И голоса.

***

      Ветер успокаивается, стужа мгновенно отступает. Сейчас он может открыть свои глаза, чтобы увидеть побитые временем деревянные стены и потолок, единственную лампу на треснутом столе и сидящий в углу комнаты силуэт. В этом худом и болезненном теле лишь светлые пряди дают понять, что этим человеком был главный преследователь его личных кошмаров. Дайнслейф что-то шепчет, его лицо полно скорби и безнадёжности. Он совершенно другой, сломленный. Не такой, что встретился Кэйе в прошлую ночь. Мужчина словно замечает чужой взгляд на себе, тут же вскидывает голову и подлетает со своего места. Исхудалая рука касается лба, он о чём-то обеспокоенно говорит, но Кэйа почти не слышит его слов. Он лишь засыпает, чтобы проснуться окончательно.

***

      Когда сознание начинает возвращаться, слышится пение утренних птиц и вой ветра. Кэйа лежал, укрытый тёмным плащом прямо у корней дуба, спрятанный от резвых лучей восходящего солнца. С ним всё так же был этот человек в половинчатой маске, что задумчиво глядел куда-то перед собой. Альберих пошевелился, привлекая чужое внимание, и болезненно простонал, схватившись за голову. — Простите меня, — слова Дайнслейфа ничуть не облегчили боль, казалось, что она стала лишь сильнее, — не думал, что снятие печати может так пагубно сказаться на вашем состоянии.       Мысли ураганом пронеслись в голове: печать, воспоминания, дом Рагнвиндров, Крепус и слова отца, сказанные голосом Дайнслейфа. Кэйа помрачнел, стиснул зубы до боли. Руки вцепились в ткань плаща и тут же отбросили его в сторону. Альберих не выдержал. Он диким зверем набросился на этого человека, повалив его на землю, и, сжав ему горло, прокричал нечеловеческим голосом: — Это ты бросил меня! Ты оставил меня! Из-за тебя моя жизнь превратилась в сущий кошмар!       Пальцы давили сильнее с каждой секундой, но на чужом лице не было ни страха смерти, ни боли — лишь сожаление и мольба отражались в голубых глазах. — Пр-ростите м-меня. — Сдались мне твои извинения! — Кэйа не узнавал ни самого себя, ни своего голоса. Полный гнева, ненависти, презрения и детской обиды, он продолжал душить единственного человека, который знал, кто он такой. Единственного, кто вывел его из себя. Альберих расжал пальцы, когда казалось, что Дайнслейф мог вот-вот потерять сознание от недостатка кислорода. На покрасневшем от удушения лице появились капли чужих слёз. Кэйа испуганно отполз, глядя на свои дрожащие руки. — Зачем?       Лежавший на земле мужчина ещё какое-то время громко хрипел, схватившись за пострадавшее горло. — Вы ведь… сами просили рассказать вам правду.       Кэйа боялся услышать такой ответ. Он снова виноват в чём-то. Снова на нём ответственность за всё, что произошло этой ночью. Его предупреждали, его уговаривали не идти, не слушать этого человека. Ему хочется верить, что увиденное во сне было лишь умело созданной ложью, а не его воспоминаниями. Но они были такими живыми; ощущение дежавю не позволяет окончательно убедить себя в нереальности увиденного. — Ваше Высочество, простите меня, что я не пришёл раньше, — Дайн сел к нему слишком близко для того, кого едва не лишили жизни. Он тянется за своим плащом, намереваясь уложить его на дрожащие плечи Альбериха. Такой жест становится последней каплей. Кэйа не в силах сдерживать своего отчаяния, прячет лицо в коленях, моля судьбу о том, чтобы вся его обречённость поскорее оставила его в покое.

***

Ветер скулит, принося своему богу новые вести. Барбатос прячется в тени деревьев на склоне, наблюдая за происходящим издалека. Лира в его руках играет незатейливые мелодии, которые разносятся ветрами по всему Тейвату. Божество улыбается лукаво, проигрывая последние аккорды своей новой песни. — Значит, начало положено.