Рабы сердца и узники совести

      Редко удавалось поймать спокойствие по вечерам в последнее время. От такого повального количества событий ни один день не обходился без сильного эмоционального потрясения, но на удивление Альбериха, именно сегодня ему повезло больше обычного. Чёрное небо, усыпанное всё теми же звёздами, величественно возвышалось над его головой, в очередной раз напоминая о том, насколько же мал сам Кэйа и как незначительна его судьба в масштабах всего мироздания. Рыцарь вздохнул, поднимая глаза к небу, думая о многих вещах одновременно: там ли его мать, о которой он узнал буквально вчера? Как обстоят дела в Ордо Фавониус? Удалось ли им устранить последствия столь жуткого нападения со стороны Ордена Бездны? Он не астролог, чтобы читать судьбу по звёздам, а потому для него небосвод оставался всё таким же молчаливый, в какой-то степени отторгающим и пугающим своей бескрайней чернотой. Звёзды ему ничего не скажут.       Тоска его заела — два дня прошло с тех пор, как он очнулся в окраинах Сумеру. По словам Дайна, с их вылазки в башню Ужаса Бури прошло больше недели, а Кэйа всё ещё не чувствовал, что шёл на поправку. Утром вновь открылась рана — он тогда потянулся за ложкой, что со звоном упала со стола, и с ужасом обнаружил, что сквозь повязки и белую рубашку проступили тёмные, алые пятна. Грудь зажгло с новой силой, а изо рта вырвался удушливый кашель. Разделявший с ним трапезу Дайнслейф тут же подскочил со своего места, помогая принцу перебраться со стула на постель, и стал невольным помощником для сумерского лекаря. Ивар не был недовольным, скорее обескураженным тем, что не смог справиться с таким пустяком. Казалось, обычная колотая рана, он и не такие вещи лечил за свой век. Своего разочарования старик не показывал открыто, но все в хижине почувствовали, каким раздражительным он стал из-за случившегося. Убедившись в том, что рана больше не кровоточит, а чистые повязки остаются сухими, Ивар покинул своё убежище и не возвращался до сих пор, оставив незваных гостей совершенно одних. Кэйю такое поведение лекаря несказанно удивило, что нельзя было сказать о Дайне — он оставался невозмутимым и просидел у койки Альбериха до самого вечера, пока тот не решил подняться для короткой прогулки перед сном. Такое решение не нравилось мужчине, но противиться чужой воле он не стал. — Ты обещал мне, — услышав шелест высокой травы за спиной, Альберих повернул голову в сторону, откуда доносился звук, и тут же хитро улыбнулся прямо в лицо подошедшего мужчины, — один вечер — одна правда. Я всё ещё жду ответа на свой вопрос. О твоём знакомстве с Иваром. — С чего бы начать, — Дайнслейф задумчиво протянул гласные, усаживаясь рядом с Его Высочеством, — если я расскажу вам, то пообещайте, что никто другой не узнает.       В ответ на просьбу Кэйа кивнул. Даже не стал спрашивать почему о таком стоит умалчивать и что же такого необычного и таинственного в этой истории. Дайн начал говорить весьма приглушенно, словно боялся, что их разговор услышит кто-то чужой, посторонний. За всё время своего монолога он не поднимал глаз на принца, не удосуживаясь встретиться с ним взглядом. Чего именно он стыдился знала одна только судьба. — Ивар помог мне пятьсот лет назад, после падения Каэнри’ах. Тогда божественное проклятие заставляло моё тело гнить на глазах, убивая во мне остатки разума, воспоминаний и всего, что делало меня человеком. Мне приходилось искать всевозможные способы, чтобы избавиться от него или хотя бы остановить его действие. Всё было безуспешно. Когда-то давно слышал, что Сумеру является пристанищем великих учёных и ведьм, чьи способности впечатляли весь Тейват. Оказавшись в неизвестном мне мире, я совсем потерялся. И никто мне не помог. Меня сторонились на улицах, как прокаженного, гнали прочь словно чуму. Я не нашёл ни одного лекаря, который мог бы мне помочь. Я бродил по Сумеру неделями, месяцами, пока моё тело сгорало в агонии. Пришлось уйти в лес. Тогда-то я и встретил Ивара, как я думал, простого старика бродягу. Он отвёл меня к себе, привёл в чувства и осмотрел. Моя рука и шея уже были поражены, и ситуация становилась всё хуже и хуже. Тогда Ивар сказал, что никто и ничто не сможет помочь мне, ибо проклятие имеет божественное происхождение. Для полного излечения нужно, чтобы наложивший это проклятие отказался от него, либо был убит проклятым. Тогда мне не показалось странным то, что простой врачеватель из лесной чащи знает о проклятиях больше, чем великие умы академии. Пусть так, Ивар всё же смог остановить распространение и унять боль. Я не понимал, как ему это удалось, но и спрашивать не стал. И сейчас не стану. Этот человек — тайна, которую не хочется узнать. Не объяснить так просто. И сегодня он ушёл, потому что… разочаровался в себе. Раньше он мог влиять на божественную силу, а сейчас не смог залечить простую рану. Мне кажется, что его гложет время, текущее так быстро. Всё же, ему явно не пять столетий, а куда больше. Но этого мы уже не узнаем, если он сам не решит рассказать.       После услышанного Альберих притих, наблюдая за сменой эмоций на чужом красивом лице. Ему нравится, когда Дайнслейф так откровенен с ним. В его голосе есть некий шарм, которого не было ни у кого. Сейчас он чувствует себя по-настоящему особенным, потому что он видит вечно холодного мужчину таким… живым и человечным. Ему было больно, когда Дайн рассказывал о своих страданиях, тоскливо, когда он говорил о невозможности избавиться от своего проклятия и так печально, когда речь шла о чужом утраченном величии. Значит, Ивар не просто лекарь в глуши, а весьма внушительная и таинственная личность, о которой хотелось узнать больше. Но в чём-то Дайнслейф был прав — эту загадку лучше оставить неразгаданной, пока правда сама не решит показаться на свет. Кэйа чуть повалился набок, роняя голову на чужое плечо. Мужчина словно не заметил этого, продолжая сидеть, глядя на ночное небо. Чужие рассуждения перешли на шёпот, а потом и вовсе сошли на нет, уступая место тихому, мелодичному звучанию. Дайн напевал на всё том же непонятном Альбериху языке незамысловатую, но в то же время весьма красивую песню. В тишине бархатный баритон звучал по-особенному притягательно, вынуждая блаженно закрыть глаза и вслушаться в слова, смысл которых он не понимает. Казалось, «Хранитель ветви» задумался о чём-то своём — тон его голоса изменился, а сам он заметно помрачнел, лицо наполнилось скорбью. Скорее всего, по ушедшим временам. Воспоминания о знакомстве с Иваром растормошили другие, о доме, о жизни и резали душу без ножа, рвали её на части. Внезапно голос мужчины стал громче, словно он вкладывал в эти звуки всю свою боль, надеясь, что это принесёт скорое облегчение. Песня тянулась через лес, устремляясь ввысь по теплому потоку ветра — взаправду унося с собой переживания и печаль прошедших дней. Дышать стало свободнее, голова стала легче и мысли спокойнее от пения и тепла чужого тела. — Пора возвращаться, вам нужно отдохнуть, — настолько монотонно звучат слова, что Кэйа не сразу понял, что всё закончилось так скоро. Он недовольно поёрзал на месте, удобнее устраиваясь на чужом плече, — что такое? — Спой ещё. — Спою, когда вернёмся в хижину. Там теплее. — Ещё одно обещание, Дайн. — Я исполню все данные вам обещания, какими бы они не были.       От этих слов внутри всё перевернулось. Словно кто-то зажёг фитиль у свечи, что озарила своим светом непроглядный мрак. Впервые тишину прервал не чей-то голос, а шум леса, сомнительно напоминающий жалобный вой. Что-то новое, но до боли знакомое зародилось глубоко внутри. Он испытывал это чувство в юношестве, когда наблюдал за тренировками сводного брата. Видел, как ещё не обремененный трагедией Дилюк Рагнвиндр пылал отвагой и желанием помогать народу Мондштадта в составе рыцарей Фавониус. Его улыбка была чем-то особенным, она излучала тепло и веру в лучшее, светлое будущее. Кэйа не видел её уже очень давно. С того самого дня Рагнвиндр ни разу ему не улыбнулся — в его глазах читалась одна только невиданная тоска и холодная, как сталь, ненависть. Альберих не понимал к кому именно, но всегда считал, что он тому причина. На Гуннхильдр владелец Винокурни так не смотрел. Ни на кого в принципе он так не смотрит, только на капитана кавалерии. От этого померкло чувство, названное юношеским восхищением и восторженной влюблённостью, и оставило после себя неуловимый запах плавленого воска, жженой спички и разочарования. Раньше оно рвало сердце, заставляя болезненно морщится от собственной беспомощности и никчемности. Если у человека и правда есть душа, то его покрылась слоем пепла и пыли, изранена и была спрятана глубоко в темноте, куда лишь изредка проникали тонкие лучи света. С появлением Дайнслейфа пламя вновь заиграло на свечи. Кэйа совершенно этого не ожидал, а потому мгновенно отпрянул назад, чем встревожил мужчину. — Что-то не так? Снова болит? — Дайн осторожно повернулся к Кэйе всем телом, укладывая свои руки ему на плечи. Его действиям тут же оказали сопротивление. Альберих резко дёрнулся назад, пряча лицо от пытливого взгляда. Резкие перепады в чужом настроении не в новинку, но именно сейчас Дайнслейф был смущен, даже напуган происходящим. Он что-то не так сказал? Может, сделал? Неужели хрупкое доверие, построенное с таким трудом, рухнуло из-за парочки неаккуратно брошенных слов? — Ваше… Кэйа, — его голос чутка дрогнул из-за привычного обращения, и с губ невольно сорвалось имя принца. Подумалось, что обойдись он без формальностей, то смог бы успокоить сидящего напротив человека, — давай вернёмся, пока тебе не стало хуже. — Это просто отличная идея, — на предложение Дайна ответил совсем не Альберих — Ивар, только что вышедший из тени леса, одарил обоих рыцарей гневным взглядом прежде, чем продолжил говорить, — Дайн, поднимай его. Кто тебе вообще сказал, что ему можно вставать с постели? — Ивар, вы молча ушли, мы даже не знали что делать. — А вы дети малые, что вас без присмотра нельзя оставить?       С этим было трудно поспорить. И всё же, лекарь просто молча ушёл, ничего не объяснив, а сейчас стоит перед ними как ни в чем не бывало, держа в руках мешок из плотной цветастой ткани. Глубокого фиолетового цвета, обрамленный золотыми нитями, он был забит чем-то шуршащим, по звуку напоминающим сушёные травы. Если поднести этот мешок поближе к лицу, то в нос тут же ударил яркий запах мальвы и мяты. Если, конечно, это были они… — Это чай? — Отвар, — подходя ближе к Кэйе, старик потянулся своей костлявой рукой к его плечу, но словно остерегаясь чужих прикосновений, Альберих сам, шатаясь, поднялся на ноги и поспешил к тропе до их временного жилища. На такое Ивар лишь измученно вздохнул, — мне пришлось подниматься в горы за более действенным средством, раз те не помогли. А между вами уже успела кошка пробежать?       Вопрос так и остался без ответа. Дайнслейф молча повертел головой, сам задаваясь вопросом о том, что происходит с Его Высочеством.

***

      Весь остаток ночи прошёл в гнетущем молчании. Оба рыцаря почти не смотрели друг на друга: один боролся с внезапно возникшими чувствами, а второй лишь гадал, что происходит с первым. От того, что Кэйа молчал Дайн переживал слишком сильно. Он был где-то не здесь, витал в своих мыслях и не замечал всего, что творилось вокруг. Пока Ивар не шлёпнул его по плечу, тот бы и дальше сидел у стола, перемалывая невиданные раньше травы. Они и правда пахнут мятой… — Меня ваши кислые лица не устраивают. Либо помогай, либо не мешайся, — он с силой выхватил ступку из чужих рук, поворачиваясь к мужчине спиной, — поговори с ним, — на этом он замолчал, возвращаясь к приготовлению отвара от ран.       Дайн бы с радостью так и поступил, но сейчас Альберих похож на неприступную крепость, к которой невозможно подступиться ни с одной из сторон. Стоило бы попытать удачу или хотя бы выяснить, что стало с принцем, но один только вид на повернутого лицом к стене юношу вселяло сомнение в успехе. Как ни странно, Ивар, словно почувствовав необходимость дать двоим молодым людям поговорить наедине, последний раз помешал небольшой котелок над пламенем и поднялся наверх, скрипя половицами. Дайнслейф тяжело выдохнул — значит, от него только этого и ждут. Усевшись рядом с постелью, у которой он провёл несколько суток подряд, мужчина робко заговорил: — Я сделал что-то не так, Ваше Высочество?       Ответом стал шорох простыней — Кэйа не повернулся к нему лицом, но дал понять, что услышал чужой вопрос и не собирался на него отвечать. — Прошу вас, не молчите. — Хватит!       От внезапного и резкого крика даже такому человеку как Дайнслейф стало не по себе. Альберих наконец-то перевернулся на спину и спрятал измученное переживаниями лицо в ладонях. Его сопение и громкое дыхание похожи на щелчки хронометра. Секунды немой тишины перетекали в минуты, а минуты в часы — не ясно было, сколько прошло времени до того, пока Кэйа не заговорил вновь. — Наоборот. Ты делаешь всё слишком… правильно, — таких слов каэнрийский рыцарь никак не ожидал, а потому удивлённо распахнул глаза, — так, как никто другой раньше не делал для меня. Мне кажется, что ошибаюсь в том, что вижу и чувствую, но это… сложно объяснить. Я получил так много заботы и переживаний о себе за последние дни, сколько не получал месяца, годы, — слушать такие вещи было невысимо — неужели принц был совсем потерян в этом мире, как и когда-то сам Дайн? — ты полностью изменил мою жизнь, положил начало моему пути от рыцаря Мондштадта до последней надежды Каэнри’ах. Но я… Смотрю на тебя и сразу начинаю испытывать странные ощущения. — Кэйа, ты… Ох, предки… Это лишь потому, что я отношусь к тебе по-человечески? Поэтому ты так странно себя ведёшь? Ваше Высочество, я не могу принять чувства, возникшие лишь из-за этого.       Внутри у Альбериха всё похолодело. Он сжал тонкие простыни в руках, отворачиваясь обратно лицом к стене. Пламя на фитиле дрогнуло, будто вот-вот могло погаснуть, но продолжало греть последнюю надежду. Пусть и так, с его стороны послышалось тихое: «Забудь». Но Дайнслейф не сможет этого забыть. Нет, теперь это воспоминание останется с ним до самого конца, даже если эрозия поглотит его разум окончательно. — Но приму, если есть что-то ещё, – тяжёлое молчание повисло над их головами, словно голодная стая коршунов.       Кэйа и правда принялся искать другие причины. Но были ли они? В голове возникали разные мысли. Чарующая грация в движениях. Тех, что он видел вчера. Чужие, но самые нужные на тот момент слова, верные, которые он хотел услышать. Загадка происхождения и медленно проступающая на свет правда. Кэйа думал, что говорит об этом вслух. Жаль, что Дайнслейф не умеет читать мысли. Или же наоборот, то было благословением судьбы, иначе бы он догадался обо всём сразу. Человек, умеющий многое, мог бы и это. Альберих повернул голову, глядя в чужие глаза с беззвучной мольбой: — Ты красивый, – внезапное откровение потрясло сидящего у постели мужчину, почему тот сдавленно посмеялся в кулак, — что... смешного?       Искренность в чужом беззлобном смехе пугала. Кэйа не знал, что можно ожидать в ответ на собственные слова, но отказываться от них не намеревался. Чужие плечи едва заметно дрожали, сам каэнрийский рыцарь не прекращал тихо хохотать. В эти минуты могло решиться всё, но единственное, что донеслось до его слуха были слова, произнесенные шёпотом: — Вы и правда очаровательны. Никогда не перестану удивляться.       Это была последняя капля! Кэйа подскочил с койки, дабы напомнить мужчине кто из них принц, а кто слуга, но тут же пожалел об этом, повалившись обратно и схватившись за раненный бок. Громкий болезненный стон раздался по всей хижине. Смех Дайна тут же угас и сменился взволнованным шёпотом — если Ивар услышит, то их обоих отлупят как маленьких детей. Одного больше, а другого меньше, в силу его состояния. Комната наполнилась теплом: не ясно, было ли это тепло от камина или захвативших чувств, но Альберих наконец ощутил полное спокойствие. Ничего трагичного. Дайнслейф ни кто-либо, он не уйдёт даже после такой честности, но стойкое ощущение незаконченности в их разговоре не отпускало. Возможно, они ещё успеют поговорить.       Шаги на лестнице дали понять, что их личный разговор окончен. Старик, недовольно и устало кряхтя, прошёл мимо молодых людей и тут же сухо прокашлялся. Его посох остался у стола, на котором обычно были разбросаны всевозможные ингредиенты для различных снадобий, но сейчас туда положили лишь толстую и весьма потрепанную временем книгу. Пожелтевшие страницы жалобно захрустели и тут же подняли в воздух столп пыли, из-за чего Ивар зашёлся в очередном приступе кашля. Дайнслейф, поднявший на ноги, подошёл ближе, чтобы принести старику стакан воды, и краем глаза зацепился за строки в любопытной книжке. Вместо слов на иссохшихся страницах были лишь руны и символы, доселе неизвестные и незнакомые ему. Такие он видел впервые и даже не мог предположить, что встречал что-то похожее. Лекарь, смочив горло, толкнул мужчину в сторону и встал прямо напротив фолианта, бросая изучающий взгляд на непонятные письмена. — Эти руны раньше называли Словом Изначального, но я предпочитаю более простой вариант: каракули в поварской книге, – он изредка смачивал пальцы и тут же продолжал листать, пока с довольным видом не хмыкнул, – убил бы рукописца. — Почему? – справедливо поинтересовался Альберих. — Я год потратил, чтобы разобрать его почерк. Он ужасен. — Эти руны весьма... сложны в своём написании. Слова Изначального? — От Изначального тут только два символа, остальное придумали люди, – нахмурившись, он задумчиво промычал и тут же повёл пальцем по книге. — Откуда вы знаете язык, на котором говорил Изначальный? — Не язык, а письменность, – больше ничего не последовало. Ивар принялся мычать что-то себе под нос, изредка кивая головой, будто соглашаясь с самим собой.       Кэйа и Дайн удивлённо переглянулись и даже не поняли, что сошлись в своих мыслях: Ивар точно не обычный человек. Возможно, ему куда больше, чем они могли даже представить.       И пока старик пристально вчитывался в текст, за окном давно была глубокая ночь. Именно в её мраке лес не казался столь приветливым, каким был днём. Сейчас от него веяло тьмой, в глубинах которой горят могильные огни. Кэйа вздрогнул словно от накатившего холода и укрылся тонким одеялом. Дайнслейф, стоящий рядом, не обратил на это внимание – весь его интерес был прикован к Ивару и книге, которой тот был занят. Только лишь спустя какое-то время лекарь наконец-то отошёл от стола и бросился к котлу. В хижине всё ещё было тихо: рыцари с непониманием наблюдали за действиями старика. Тот в свою очередь лишь взял почерневший черпак и перелил содержимое котла в глиняный стакан. — Ваше Высочество, выпить нужно до дна, – он передал горячую ёмкость в руки Альбериха и проследил, чтобы тот правда выпил всё до последней капли. Только вот после первого глотка Кэйа тут же подавился – на запах это пойло определённо лучше, чем на вкус. Ивар тут же повторил, – до дна.       Кэйа как ребёнок, которого заставляют пить ужасную микстуру при простуде. Жидкость горькая, в меру мерзкая и имела не менее отвратительное послевкусие – он словно сырой земли поел! Пусть и через силу, стакан он всё-таки опустошил и тут же отдал его в руки лекаря. Голова потяжелела, а всё тело бросило в жар. Кэйа упал на постель, закрывая глаза и шумно дыша. Пульс участился. Его лице мгновенно покрылось испариной, а лоб стал горячим и мокрым. Обеспокоенный Дайн хотел подойти ближе, но жилистая рука Ивара преградила ему путь. — К утру рана затянется полностью. Эта ночка будет тяжелой для него, но это необходимо, – он посмотрел на мужчину с абсолютно серьёзным лицом и тихо продолжил, – завтра отправляйтесь вслед за теми фатуйцами. И советую поспешить. Не смей оставлять мальчишку. О той троице из Снежной не суди раньше положенного, они ещё сыграют свою роль. — О чём вы... — А теперь иди спать. Я закончу с ним сам, – Ивар отвернулся, укладывая ладонь на лоб тяжело дышащего Альбериха, – выспись, вас ждёт долгий путь до Царства Крио Архонта.       Дайнслейф недоумевающе смотрел на сидящего перед ним человека. Он изменился, стал куда внушительнее и... опаснее? Оставлять его с Кэйей тревожно, и совсем не потому, что этот старик, словно обезумевший, говорил какой-то необъяснимый бред. Что ещё за троица из Снежной? Речь о тех Фатуи, что забрали Вестейн прямо у них из-под носа? Какую ещё роль? Не оставлять Кэйю? Он итак не оставит, и готов жизнь за него отдать, если потребуется. Давно он не чувствовал себя таким потерянным. С волнением смотрел на рвано вздымающуюся грудь принца, на его сведенные вместе брови, приоткрытый рот, что бессознательно пытался втянуть больше воздуха. Вся боль отражалась в его лице и от этого больно становилось самому Дайнслейфу. Он стоял неподвижно и хотел потянуться рукой вперёд, чтобы коснуться чужой руки, но Ивар вновь помешал. Брошенное приказным тоном "Иди" с его стороны и правда заставило Дайна оторвать ноги от земли и уйти наверх.       Той ночью из окон хижины лился тусклый, лазурный свет. Ближе к утру собрались тучи, не давая ранним лучам осветить спящую землю. Рыцарь не смог спеть песню лично своему принцу, но ночью из его комнаты доносился полный печали и тревоги голос. Наверное, он надеялся, что принц его услышит. Он ведь дал слово, что выполнит каждое обещание.