crossfire

⚾

Утренняя тренировка тянется долго, и Казуя пользуется случаем, чтобы отдалиться от Савамуры — он почти всё время проводит в бэттерской клетке, снова и снова отбивая мячи из машины в сетку. — Ты сегодня прямо в ударе, — говорит Шиба, кладя тяжёлую ладонь ему на плечо, пока Казуя делает короткий перерыв, чтобы поправить стойку. — Вот бы так в игре бил, Миюки. — Я вообще-то стараюсь, знаешь ли, — отвечает Казуя, но смех, который он выдает в догонку, звучит как-то пусто. — Всё равно выглядишь уставшим. — Шиба дважды похлопывает его по плечу, а затем отнимает руку. — Береги себя. Казуя натягивает на лицо улыбку — на этот раз она уже кажется более естественной. — Выспимся как следует, когда притащим домой Императорский кубок. Шиба усмехается и подходит к машине подачи, чтобы изменить угол, делая броски посложнее. — В таком случае работай усерднее, второкурсник. Остаток тренировки Казуя проводит, обмениваясь подколками с Шибой, и к концу снова начинает чувствовать себя собой — как будто возвращается в собственное тело. Он и сам не понимает, почему его так трясёт. Не то чтобы признание самому себе, что Савамура ему нравится чуть больше, чем должно бы, вызвало какую-то личностную катастрофу или могло бы что-то принципиально изменить в его мире. Вовсе нет. Он и в средней школе получал свою долю насмешек — и за симпатичное лицо, и за острый язык. Его называли всякими гомофобными словами в раздевалке собственные одноклассники, когда он на время увлёкся Номо Хидео — и Казуе пришлось разобраться в себе и довольно быстро научиться задвигать чувства вглубь. По правде говоря, осознание того, что ему и правда никогда не будут нравиться девушки так, как это принято у других, пришло к нему постепенно — задолго до того, как он встретил Савамуру. Это чувство тихо жило где-то на задворках сознания, не всплывая на поверхность… пока не вернулось в середине первого года старшей школы, после скачка роста. Тогда ему вдруг начали признаваться девочки — ждали внимания, свиданий, отношений. На День Святого Валентина в конце первого года в Сейдо, когда его неожиданно взяли в основной состав из-за травмы Криса, всё вернулось. Казуя крутил в руках письмо от самой симпатичной девочки из класса — смотрел на него с одной стороны, с другой, — и единственной мыслью в голове было: Ну, я и правда «такой», да? Он даже не стал читать письмо. Просто выбросил в мусорку. И руки у него не дрогнули ни на секунду, потому что Казуя с детства умел притворяться, что не боится, даже когда страх разъедает до самых костей. Сейчас руки у него тоже не дрожат. Он делает последний замах, когда Маэда даёт отмашку об окончании тренировки, и Курамочи вяло хлопает в ладоши и негромко свистит. — Кого это ты пытался впечатлить, Миюки? — Твою маму, Курамочи, — с лёгкостью отвечает Казуя, опуская биту и широко ухмыляясь. — Она, конечно, не в моём вкусе, но я иногда делаю исключения… Курамочи накидывает руку ему на шею, будто собираясь заломить в приёме. — Ты же её знаешь, ублюдок! — А вот ты её внешность явно не унаследовал! Ха-ха! Он ожидает, что Курамочи сожмёт захват, но тот лишь смеётся и отпускает его. — Ну вот, хотя бы снова похож на себя. — Что? — Казуя удивлённо смотрит на него. — Ты вчера был какой-то мрачный. Я уж подумал, что тебе опять отец звонил или вроде того. Точно. Казуя совсем забыл про это дурацкое мероприятие бизнес-ассоциации через две недели — оно больше похоже на поминальную встречу. А ему только этого и не хватало в довесок к сезону, к Савамуре и к попыткам не завалить учёбу. Всё это — один огромный ком тревоги у него в животе, с которым можно было бы в баскетбол играть. — Но раз ты опять язвишь, как обычно, значит, я зря волновался. — Курамочи толкает его плечом. — Пошли, послушаем, что тренер скажет. После окончания тренировки Казуя отмахивается от Курамочи и Савамуры, которые явно собираются его подождать, и остаётся на поле — бегать круги. Солнце высоко, но ветер прохладный, так что он не перегревается. Октябрь перевалил за середину, и Казуя чувствует это в утреннем воздухе. Это помогает ему собраться с мыслями и освежить голову. Он бегает до тех пор, пока каждый вдох не станет жгучим, и единственное, о чем он думает, — как его бедра кажутся цементными блоками, когда он шагает. Вернувшись в квартиру, он принимает душ, смывая пот с кожи, затем идет на занятия. В четверг у него только два семинара, но оба семинара — трехчасовые блоки. Он сосредотачивается на обсуждениях в классе, и большую часть дня вообще не думает о Савамуре, за исключением того случая, когда надевает тренировочную форму, которую Савамура одолжил вчера, и вдыхает запах моющего средства Савамуры вместо трикотажной ткани. Казуя отбрасывает эту мысль, и к тому времени, когда он покидает квартиру для практики, его сердцебиение возвращается в устойчивый, ровный ритм. Но потом ребенок ждет его прямо у двери магазина, с этой большой блестящей улыбкой, держа бейсбольную сумку и все еще одетый в куртку Миюки, и… Может быть, Казуя хочет написать свое имя маркером, который использует для пометки униформы, на гладкой коже лопаток Савамуры, на том же месте, где находится вышивка, когда он носит ветровку Казуи. — Я думал, ты хочешь, чтобы я пошел с тобой, — говорит Савамура, потом морщит губы, делая задумчивое выражение. — Поскольку здесь работает эта девушка Уэхара. — Так ты здесь, чтобы защитить меня? Как мило ~ — он внезапно становится благодарен Савамуре, хотя он и не скажет ему об этом. — Да пошел ты, Миюки Казуя! — Савамура пинает землю и смотрит на Казую сверху вниз. — Я не знаю, почему меня это волнует! — он раздраженно фыркает и врывается в магазин, Казуя на шаг позади него. — Тебя не убьет, если ты не будешь дразнить меня! — Ты слишком упрощаешь, — не раскаиваясь, отвечает Казуя. Он берет с полки два охлажденных спортивных напитка и ухмыляется Савамуре. — Итак, телохранитель, тебе что-нибудь нужно? Савамура приседает перед полкой чая, и когда он пристально смотрит на Казую из-под челки, стянув губы в тонкую раздраженную линию, Казуя свободной рукой толкает край кепки Савамуры вниз, закрывая глаза. Савамура полностью снимает ее, убирает волосы с лица и надевает ее правильно. То, как он смотрит на Казую, выглядит вызывающе. — Я не твой телохранитель! Я твой друг! Казуя вздрагивает. — О, мы друзья? Я думал, что я твой семпай, а ты — мой непочтительный младшеклассник! — Ты снова это делаешь! — Савамура явно не удивляет, выбирая медовый чай из примерно двадцати вариантов, которые Казуя чувствует на вкус одинаковыми. — Стена! Это раздражает! — Шумно, шумно, — Казуя выхватывает бутылку прямо из руки Савамуры и идет к прилавку. Уэхара там, но она не смотрит на него. Ее голова опущена вниз, а пальцы танцуют на столешнице в произвольном ритме. Он ставит все три напитка и вытаскивает кошелек. — Мы внутри, Савамура. Используй внутренний голос. — Тогда хватит быть придурком, Миюки! — Я плачу за твой напиток, не так ли? Савамура снова фыркает, только он так близко к Казуе, что его дыхание щекочет ухо. — Только потому, что я вчера заплатил за твой! Казуя отклоняется, потирая ухо преувеличенными движениями, как будто Савамура причиняет ему боль своей громкостью и не создает лужу тепла в животе Казуи. — Я думал, что вернул это одолжение займом униформы? Уэхара поднимает взгляд, и ее глаза встречаются с Казуей лишь на мгновение, когда она отсчитывает напитки. Она бормочет общую сумму, и Казуя протягивает правильное количество. Ее рука не задерживается, берет монеты. — Спасибо, Уэхара, — говорит Казуя, хватая два спортивных напитка и оставляя Савамуру взять свой. Когда он толкает дверь, то видит, что Савамура опирается обеими руками на стойку и что-то шепчет Уэхаре с широко открытыми глазами. Затем Савамура улыбается ей, прежде чем броситься за Казуей. — Подожди меня, засранец! — Я иду не быстро, — мягко отвечает Казуя, запихивая одну бутылку в сумку. Он открывает другую и делает глоток. — Что ты ей сказал? — он морщится. На самом деле он не хотел спрашивать, но… — О, — лицо Савамуры странно застывает. — Я сказал… она выглядела такой грустной? — он запрокидывает голову, чтобы посмотреть в небо. День ясный, без облаков, а солнце все еще светит, приближаясь к пяти часам. — Ну, я… — он делает большой глоток чая, затем слизывает его с губ. — Ну, я просто сказал ей какую-то глупость, чтобы подбодрить ее. — Какую-то глупость? — Казуя фыркает. — Неудивительно. Это же ты. Слегка ощетинившись, Савамура закрывает чай и меняет его на бейсбольную перчатку. Он просовывает ладонь и легко ее сжимает. — Любить того, кому ты никогда не понравишься, — отстой, — его голос довольно серьезный, низкий, как если бы он выпил. — Даже если ты поймешь почему, все равно будет больно. Ворота появляются в поле зрения, и Такарада их ждет. — Узнал об этом из манги? — Казуя начинает идти немного быстрее, но ноги Савамуры теперь длинные, и он легко поспевает за ним. — Хотел бы, — отвечает Савамура. Казуя быстро бросает на него взгляд: глаза Савамуры темнеют, лоб хмурится. — Скорее я уже через это проходил. — Он качает головой, как мокрый пёс, что отряхивает с себя дождь. — В общем, я просто хотел, чтобы ей стало хоть чуть‑чуть лучше, вот и всё… Казуя смотрит на Савамуру в профиль. Солнечный свет зажигает ресницы золотом; ветер чуть раскраснил его щёки, а губы обветрились. — «Уже проходил»? — он делает в воздухе кавычки указательным и средним пальцами обеих рук. — Неужели есть девушка, о которой Курамочи не знает? — Тыльной стороной ладони похлопывает Савамуру по животу. — Давай выкладывай всю историю своей безответной любви! Савамура хмурится, наклоняется ближе, словно изучает лицо Казуи; у того внутри всё сжимается. — Будто я тебе расскажу! Ты же скажешь что‑нибудь ужасное вроде… — Он корчит кривую усмешку в стиле Казуи: — «Только полному идиоту мог бы понравиться такой Савадурок!» — Фыркает и вперёд Казуи вприпрыжку бежит отмечаться, окликая уже идущего к спортзалу Ширасу. Полный идиот, думает Казуя, автоматически приветствуя Такараду и поддерживая с ней разговор, — и замечает, что все старания не думать сегодня о Савамуре выглядят безнадёжными. Первая часть тренировки проходит в зале. Казуя работает на жимовой платформе для ног; Савамура — в другом конце зала вместе с Учидой и Санджо, тянет резиновые ленты. Закончив, он наверняка придёт искать Казую и потащит его на улицу бросать мячи в темноте. Казуя для вида поворчит — и всё равно согласится. Так уже два месяца: будто они и не выпадали почти на два года из плотного общения, перебрасываясь лишь редкими новостями через общих друзей. Когда‑то Казуя сказал Фуруе, сидя с ним вечером на трибунах второго поля Сейдо, что к Савамуре легко прикипеть — легко его полюбить. Парень шумный, дружелюбный, стремится всем угодить, его эгоизм безобиден и даже располагает. Он до болезненности честен: все эмоции написаны на лице, как на билборде; к тому же он неисправимый оптимист и заряжает этим всех вокруг — Казую в том числе. Легко тянет к нему. Только вот Казуя давно научился раскладывать чувства по полочкам и тушить вспышки желания, как гасить свечу. Проблема в том, что Савамура — свеча слишком яркая, чтобы позволить себе погаснуть. Через сорок минут Савамура и правда вытаскивает его из спортзала, обхватив тёплой ладонью запястье. Кончики пальцев ложатся прямо на пульс Казуи, но тот, похоже, не замечает, как быстро он бьётся. Несколько ребят уже отрабатывают оборону на дальней площадке, сетки для подачи пусты. Казуя надевает экипировку, пока Савамура разогревается с полотенцем, затем, садясь в стойку, прячет лицо маской и просит первую подачу. Вот так Савамура особенно ярок: тонкий пот на коже, мел с сухой пылью под ногтями, обветренные губы. Казуя двигает ловушкой, проверяя четыре зоны страйковой зоны — больше по привычке, чем по необходимости: он просто даёт Савамуре кинуть любимые мячи, ведь тогда тот полон мощи. — На этот раз попади в страйк, — подзадоривает он. Под прожекторами глаза Савамуры вспыхивают; он заводит руку, исчезающую из поля зрения, и выпускает мяч. Четырёхшовник влетает в ловушку, и жар прокатывается по всему телу Казуи. — Ну как?! — Савамура орёт, закатав рукава его ветровки до локтей. — Снова бол, не страйк, — отвечает тот, бросая мяч назад, даже не поднимая маску. — Собрался раздавать бесплатные базы игрокам Аоямы? Савамура ловит мяч на лету. — Да ты шутишь! Это был чистый страйк! Казуя смеётся, ударяя кулаком в середину перчатки: — Повтори, Савамура. Будешь так кидать в субботу — Зайзен отправит мяч за забор. — Через мой труп! — Савамура выхватывает мяч из перчатки. — Я не позволю ему отбить! Вот оно снова! — он поднимает правую ногу, прижав руку к груди. Мускулы на его бедре сжимаются, и в последнюю секунду в поле зрения появляется та рука, показывающая идеальный слайдер, а вслед за ним торжествующая улыбка, которая посылает импульс прямо в сердце Казуи. Он хватает себя за грудь левой рукой, и улыбка Савамуры исчезает. Он делает шаг вперед, и Казуя убирает ладонь. — Ты в порядке, сволочь? — Хорошая подача, — хрипло говорит Казуя, вставая и снимая маску. — Однако на сегодня хватит, так как мы играем в субботу. Иди охладись на кругах. — Ты не побежишь со мной? — Савамура толкает его кулаком, оставляя канифоль на его форме. — Ты не слишком устал от этих жимов ног, да, Миюки Казуя? — Ой, Савамура, тебе нужно, чтобы я был твоим компаньоном? — Казуя вызывающе приподнимает бровь, стараясь наклонить спортивные очки так, чтобы они отражали свет. Оскалив зубы, Савамура наклоняется в пространство Казуи, и Казуя машинально отступает. — Нет! Кто бы мог доверить тебе сопровождать кого-то?! — Савамура натягивает край кепки. — Просто подумал, что мы оба должны побегать, так что… — он облизывает губы, и Казуя прослеживает за его языком, прежде чем отвернуться. — Я уже пробежал круги сегодня утром, — Казуя ухмыляется. — Я собираюсь поговорить с Нумамото, а потом уйду. Удачи тебе, — он машет. — Увидимся завтра на утренней тренировке. — Завтра? — голос Савамуры повышается, Шиба и Ширасу оба поворачиваются на звук. — Ты не подождешь, пока я не закончу, чтобы дойти до дома? — Я начну думать, что я твой фаворит, если ты продолжишь в том же духе, — шутит Казуя. — Я думал, ты вырос. Собираешься заблудиться? -Как я, черт возьми, заблужусь! — Савамура рычит на него, но все равно бежит. Казуя наблюдает за ним в течение нескольких секунд, прежде чем повернуться и направиться к помощнику тренера и менеджерам. — Савамура в хорошей форме? — говорит Такарада, когда Казуя добирается. Она предлагает ему блокнот для заполнения статистики своей тренировки и Савамуры. — Отсюда он выглядит собранным. — Сегодня он бросил несколько болов левее тарелки дома. Не знаю почему, — Казуя набрасывает данные и возвращает его. — Но кроме этого, да, он хорошо выглядит. Такарада ухмыляется, а затем извиняется, когда Кумай зовет ее из бэттерской клетки. — Тебе что-то нужно, Миюки? — Нумамото, кажется, удивлен, что Казуя пришел без приглашения. — Проблемы? — Думаю, нам с Савамурой завтра нужно поменяться партнерами, — говорит Казуя, поправляя бандану. Его волосы продолжают из нее выскальзывать, ставшие немного длиннее и касающиеся плеч. Он должен постричься, прежде чем они начнут мешать. — Почему? — Я волнуюсь, что мы оба перестаем практиковаться, работая с кем угодно, кроме друг друга, — Казуя поправляет спортивные очки. — Никогда не знаешь, что произойдет во время игры, и мне нужно снова почувствовать подачи Учиды и Санджо. К тому же, Савамура почти не работал с Ичиносе. Нумамото внимательно его рассматривает. — Так ты ни о чем особенном не беспокоишься? — Нет, — говорит Казуя. — Просто думаю, раз уж мы приближаемся к середине турнира. У меня нет планов получить травму, и я уверен, что у Савамуры тоже. — Как его рука? Казуя почесывает нос пальцем, замечая солнцезащитный крем под ногтем. — Его рука? Вы имеете в виду, как он бросает? — Ты заметил что-нибудь еще в его подаче? — тон Нумамото невозмутим, но брови нахмурены. — А должен? — Савамура с теми охлаждающими полосками. Втирающий крем в руку, чтобы она не напрягалась. — Что-то не так? У него травма? Это как с Фуруей, пострадавшим прямо на глазах у Казуи, и он слишком занятой другими вещами, чтобы заметить? Казуя, просто продолжающий дальше, даже если он самый близкий, тот, кому следует уделять больше всего внимания? «Если бы я был ранен, я бы не стал лгать об этом», — слышит он в голове голос Савамуры. — Нет, — отвечает Нумамото, затем колеблется. — Савамура тебе об этом не говорил? — Он ничего не сказал, — Казуя скрещивает руки и пристально смотрит на Нумамото. — Никто ничего не упомянул о том, что мне нужно следить за его бросающей рукой. Тренер Маэда даже разрешил 120 подач за игру, — он сужает глаза, ненавидя внезапную тревогу, бурлящую в его животе. — Если что-то не так, мне нужно знать. — В этом нет ничего плохого, — говорит Нумамото. — Если ты ничего не заметил, вероятно, нет ничего достойного внимания. Казуя сжимает губы, и Нумамото вздыхает. — Ты же знаешь, что Маэда не стал бы играть с травмированным питчером, Миюки, — тихо добавляет Нумамото. — Просто Савамура здесь при уникальных обстоятельствах. Уникальные обстоятельства. Понятно. Казуя глубоко вздыхает. — Ладно. Я пойду домой. — Хорошо, — он делает пометку в собственном блокноте, идентичную записи Такарады. — Завтра ты с Санджо. В конце концов, он наш второй выбор для стартера. Савамура будет с Ичиносе. Кивнув, Казуя возвращается в раздевалку в спортзале, собирает снаряжение и переодевается в обычные кроссовки, чтобы вернуться в квартиру. Он снимает бандану, хватает кепку Мэйдзи и набрасывает ее на голову, чтобы прикрыть спутанные волосы. На выходе он на мгновение останавливается, наблюдая, как Савамура все еще бегает. Учида присоединился к нему, и они болтают на бегу. Савамура смеется, краснеет и обдувается ветром, машет руками в воздухе, когда кричит, Казуя слышит имя Курамочи и другие крохотные кусочки того, что звучит как история из старшей школы. Учида закатывает глаза, но идет в ногу с Савамурой, чтобы убедиться, что слышит все остальное. Савамура все еще носит куртку Казуи, повязанную вокруг его талии. Резко сглотнув, Казуя покидает тренировку и идет домой, ни разу не отрываясь от кроссовок.

⚾

— Миюки? — голос Криса хриплый, когда он отвечает на звонок, и Казуя отрывает трубку от уха, чтобы проверить время. Чуть позже десяти. — Ты спал? — А, да, я ездил в Осаку поиграть, и мы уехали сегодня в пять утра. — Не отвечай на звонки, если уже спишь, — Казуя кладет руку на лицо, опуская очки на щеки. Неудобно, но он не стремится это исправить. — Звони, только если это важно, — отвечает Крис. — Что-то случилось? — На выходных мы играем с Аоямой. Твой старый соперник Зайзен в составе. Клатч хиттер. — Савамура может выбить его в страйк-аут без всякого труда, если ты будешь осторожен со знаками, — зевок. — Ты не поэтому звонишь, да? — Почему Савамура не подписал контракт с Бриллиантами после весенней тренировки? — тяжело выдыхая, он сгибает и разводит пальцы ног. Крис долгое время молчит, а затем откашливается. Казуя слышит, как он встает, как работает кран. Его следующие слова звучат эхом, как будто он в ванной. — Я уже говорил тебе, что он скрывает это. Он мне мало что сказал. — Это не значит, что ты не знаешь, — Казуя открывает глаза и сам садится, пристально глядя на дальнюю стену, куда Курамочи повесил календарь группы девушек-айдолов, который все еще открыт на июле, потому что там фотография в купальниках. — Крис, что-то не так с рукой Савамуры? Крис вздыхает. — Что-то в его подаче встревожило одного из врачей команды, и после консультации с ними Савамура начал использовать несколько различных техник расслабления мышц на руке. Все они, похоже, предназначены для снятия напряжения с локтя. — Его локоть… — Казуя думает о странном кнутовом движении руки Савамуры, когда он бросает, что обеспечивает его позднее высвобождение и нерегулярный выбор времени. Он долгое время думал, что у Савамуры могут быть двойные суставы. — Дело в том, что он не одобряет это в целом. К тому же Савамура не умеет эффективно лгать, и если ему будет больно, мы узнаем. Похоже, что в этом нет абсолютно ничего плохого, — вода снова течет. — Это все, что я знаю, Миюки. И если Савамура в конце концов расскажет мне, это будет между ним и мной. Тебе нужно научиться разговаривать с ним самостоятельно. — Я знаю, — говорит Казуя. — Это не значит, что я вообще не могу с ним разговаривать, — он проводит языком по зубам. — Но это важно. Речь идет о команде. — Если дело в команде, почему ты сам еще не спросил его? У тебя не было проблем с Фуруей, когда он был ранен, — Крис тихо смеется. — Или со мной, вообще-то. — Все продолжают говорить мне, что Савамура не травмирован, — огрызается Казуя. — И Савамура уклонился от вопроса, когда я спросил его, почему он нянчился со своей подающей рукой во время серии с Хосэем. — Не понравился вкус собственного лекарства? — На чьей ты стороне, Крис? На стороне ребенка? — Есть стороны? — кашель. — Извини, Миюки, но мне нужно поспать. Савамура ответит на твои вопросы, а не я, — Казуя закрывает глаза и снова плюхается на подушку. Запах шампуня окутывает его, и он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Миюки? Ногти цепляются за простыни, когда он проводит кончиками пальцев. — На самом деле, мне кажется, если я спрошу Савамуру о нём, он подумает, что можно больше спросить обо мне, — признается он, пересыхая в горле. Крис так долго не отвечает, что Казуя не может сосредоточиться ни на чем, кроме громкого, настойчивого биения сердца в ушах. — Это так плохо? Да. — Ах, этот парень — слишком много мороки для такого бессердечного человека, как я. — Ты просто… — хлопает входная дверь, и Курамочи кричит из коридора: «Я дома!» — Похоже, мне тоже нужно идти, — говорит Казуя, не давая Крису возможности сказать то, что он собирался сказать. — Курамочи вернулся. — Я слышал, — Крис мычит. — Тогда поговорим позже, Миюки. Удачи. — С серией? — Нет, — говорит Крис. — С другим. Спокойной ночи. Курамочи выглядывает из-за угла. — Ты здесь? — Я разговаривал с Крисом, — он оглядывает Курамочи с головы до ног. Он все еще в униформе, испачканной грязью и пятнами от травы. — Ты задержался на тренировке? — В бэттерской клетке, — отвечает Курамочи. Он протягивает руки над головой. — С Ширасу, — он усмехается. — Полагаю, черпали вдохновение внутреннего Маско-семпая. Потом я пошел с Савамурой за блинчиками с мороженым. — Савамура тоже был там? — Не практиковал биту, — Курамочи снимает рубашку, оставляя спутанные волосы. Он делает недовольное лицо. — Он сам бросал в сетку под наблюдением Такарады. — Я сказал ему не переусердствовать. Он никогда не слушает. Какой глупый парень. — Зато я заметил кое-что интересное, — Курамочи сбрасывает форму в корзину с грязной одеждой и берет пару чистого нижнего белья из кучи, которую он не убрал после стирки на прошлой неделе. — Он может подавать тот слайдер по диагонали. Казуя вскакивает. — Правда? Специально? — Савамура не боковой питчер. Его единственные перекрестные были катастрофами. Он не смог бы регулярно подавать их из-за того, как движется его рука. Курамочи кивает. — Да, я так думаю, и, поскольку он левша, этот лох будет кидать так, как будто мяч летит на тебя с первой базы. Чертовски грязный питчинг и неожиданный, учитывая, что он не такой, как у Учиды. — Он уже делал так раньше, с его упрощенной подачей. Если он может скрещивать слайдер намеренно, не нарушая форму… — Казуя качает головой. — Боже, этот идиот собирается довести меня до сердечного приступа. — Савамура всегда полон сюрпризов, да? — Курамочи наконец находит огромную футболку и идет к ванной. — Спорим, ты как всегда взволнован! С таким питчером тебе не будет скучно! Включается душ, Курамочи изо всех сил распевает то, что едва ли похоже на одну из его тематических песен из видеоигр, а Казуя обеими руками растирает все еще влажные волосы. — Скучно? — Казуя говорит пустой комнате. — Как будто мне когда-нибудь грозит заскучать с Савамурой, — он думает о широкой улыбке и сияющих глазах Савамуры, его непредсказуемом настроении, яростной решимости, обо всем, что в нем требует, чтобы Казуя смотрел на него. Казуя знал с самого начала, когда он с таким дерзким видом позвал Азуму, что Савамура будет тем, за кем нужно следить. Он просто не осознавал, что в конце концов, если он будет продолжать красть эти моменты, он не сможет отвести взгляд.

⚾

— Савамура! Ты сегодня с Ичиносе! — говорит Нумамото, когда Савамура, раздражаясь и пыхтя, приходит на пятиминутную предтренировочную встречу. Его взгляд переводится с Нумамото на Маэду, затем на Казую, затем снова на Нумамото. — Почему? Обняв Санджо за узкие плечи, Казуя усмехается. — Просто позволю тебе потренироваться с кем-то еще, Савамура, пока я проверяю нашего релиф-питчера. Савамура морщит нос. — Но ты мой кетчер! — Мы в одной команде, — отмечает Казуя. — У тебя нет монополии на мое время. Мы должны делать бэттери с другими людьми. — Но у нас завтра игра! — лицо Савамуры напряженное и странное. — Почему сейчас, внезапно?! Казуя пожимает плечами. — Почему нет? — он притягивает Санджо немного ближе, и Санджо неловко смеется, переводя взгляд между ними. Савамура смотрит на то место, где кончики пальцев Казуи лежат чуть выше ключицы Санджо, и облизывает губы. Затем его глаза закрываются, непривычное выражение превращается в нечто, что Казуя не может прочитать, и он сосет губу. — Ну ладно! — Ой, мы сегодня повеселимся, Савамура! — Ичиносе бьет Савамуру по спине перчаткой. — Покажешь мне свой крутой синкер, да? Савамура бросает на Казую последний смущенный взгляд и позволяет Ичиносе утащить его к сетям, а все остальные разделяются по двое и по трое для упражнений, оставляя Казую и Санджо одних на трибуне. — Тебе нужна помощь со снаряжением? — неуверенно спрашивает Санджо, словно он предпочел бы спросить что-нибудь еще. Казуя недоверчиво приподнимает брови. — Даже близко не нужна. — Просто Савамура всегда возится с твоими пряжками или поправляет ремни, — объясняет питчер, и что-то в животе Казуи скручивается. — И я подумал, почему бы не предложить. — Просто Савамура — это Савамура, — говорит Казуя. — Давай разогреем тебя, а потом посмотрим, что у тебя есть. Санджо — хороший, крепкий питчер. У него надежный контроль, и по большей части он отправляет питчи туда, куда просит Казуя. Однако у него нет присутствия — это может быть кто угодно напротив Казуи. Он украдкой бросает взгляд туда, где смеется Ичиносе, положив одну руку на плечо Савамуре, пока они проверяют его хват мячей. Савамура улыбается, когда Ичиносе говорит. Взгляд Казуи задерживается на влажных от пота волосах на затылке, а затем на впадине нижней части спины Савамуры, где скомкалась его форма. Возвращая взгляд на Санджо, он просит другой кёрвбол. Санджо вежливо соглашается. Это не то же самое, думает Казуя, отбрасывая мяч, как когда я ловлю мячи того шумного парня. Он ждёт добрых пятнадцать минут после того, как Ичиносе и Савамура завершат работу, прежде чем после полудня сказать тоже самое ​​Санджо. Он говорит с Санджо о том, как он размещает мяч, и о том, как было бы хорошо, если бы он мог немного увеличить скорость мяча, и Санджо улыбается. — Спасибо за советы, — говорит он. — Я буду работать над этим. Не уверен, что я буду очень нужен на турнире, когда Савамура играет так эффективно. — Ты не можешь полностью доверять одному человеку, — отвечает Казуя. — Игроки получают травмы, постигают неудачи и спады. Вот почему у тебя есть команда. Вот почему у тебя в буллпене несколько доступных питчеров. — И альтернативные кетчеры, — соглашается Санджо. — Тогда это был хороший шанс освежить в памяти знаки, да? — Одна из причин, по которой я хотел это сделать. Сложив перчатку и зажав ее под мышкой, Санджо кривит губы в любопытной улыбке. — Одна из причин? — В профессиональной команде ты также не работаешь с одним питчером, — ровно отвечает Казуя, а затем отворачивается, чтобы собрать вещи. Санджо уходит вперед, и Казуя садится на пустом участке поля между клетками и спортзалом, просто наблюдая, как аутфилдеры делают перцовые упражнения. Тренировка заканчивается, и если Маэде не нужно поговорить с ним о завтрашней игре, ему, вероятно, следует отправиться домой. У него много домашней работы, и он всю неделю собирался написать Фуруе о своих тренировках. Он просто сидит там в траве какое-то время. Земля немного мягкая из-за проливного дождя, который прошел в начале дня. Он не сильно повлиял на ситуацию, но аутфилдеры настолько грязные, что выглядят так, будто они одеты в камуфляж, а не в ярко-белую тренировочную форму. Первым отрывается нагрудник, который кладется на дно полупустой сумки, затем перчатка и лицевая маска. Когда он снимает ее с головы, то стягивает с собой бандану. — Ха-ха! Твои волосы выглядят реально глупо! — Казуя моргает, глядя на Савамуру, который снова смотрит на него с широкой ухмылкой, протягивая одну руку, чтобы расчесать волосы Казуи пальцами, слегка царапая ногтями его кожу головы. Казуя вздрагивает. Он отбивает руку. — Я могу расчесаться сам. — Без зеркала? — Савамура садится рядом с ним на землю, его тепло и запах сразу узнаются. Он покрасневший, а рукав компрессионной рубашки закатан до верхней части бицепса на левой руке, где он явно нанёс какой-то крем, расслабляющий мышцы. — Ты не можешь быть красавчиком-кетчером, если выглядишь так, будто попал в ураган, Миюки Казуя! — Я думал, ты уже ушел, — пальцы Казуи запутываются в волосах на спине. Он сдается, натягивает на себя кепку, которую держит в руках, и клянется постричься. Ноги Савамуры перекрещиваются перед ним, грязные бутсы едва ли в сантиметре от белых штанов Казуи. — Ждал тебя, сволочь. — Зачем? — Ичиносе-семпай — хороший кетчер, — говорит Савамура, хватаясь за пряжки на правой ноге Казуи. — Он намного лучше, чем ты, знаешь ли! — кончики его пальцев касаются икры Казуи, посылая крошечные электрические разряды прямо по всей ноге. — Он все время меня хвалит! Взяв оба протектора и положив их в сумку вместе с остальным снаряжением, Казуя поворачивается к Савамуре спиной. — О? Значит, ты не был против поработать сегодня с Ичиносе-семпаем? — он хихикает. — Ты доставил мне столько неприятностей с тем надутым лицом. — Я не возражаю, — говорит Савамура, — если это для команды. Но… — он замолкает, и Казуя совершает ошибку, оглядываясь через плечо, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Савамура сосет нижнюю губу, покусывая пухлую кожу. — Это совсем другое. Разве это не то, о чем думал Казуя? — Избалованный, — выдыхает он. Он не уверен, о ком из них говорит. Савамура негромко рычит на него. — Я не избалован! — он скрещивает руки, что подчеркивает ширину плеч. С его хмурыми бровями и сжатым ртом острота Савамуры бесспорна. — Я стартовый питчер! Я должен работать с человеком, который меня ловит! — Что, если я получу травму? Глаза Савамуры становятся резкими, странно блестя. — Ты травмирован?! — его колено ударяется о Казую, но он не отступает от прикосновения. — А? Скажи мне! — Я в порядке, — Казуя наклоняет голову. — А ты, Савамура? — Конечно, в порядке! — затем Савамура самодовольно ухмыляется, немного напоминая Казуе его самого. — Я из деревни! Нас растят сильными и крепкими, знаешь ли! Однажды я упал со скалы в озеро и не сломал ни одной кости! — он смеется. — Вакана сказала мне, что это потому, что моя голова такая твердая, что она вполне может быть железной! Казуя смотрит на Савамуру, который выглядит таким гордым. — О? Тогда как у могущественного воина, как ты, развилась аллергия на пчел? — Ты запомнил?! — морщась, Савамура опускает рукав компрессионной рубашки, чтобы прикрыть руку. — Ты помнишь только такие неловкие вещи, которые говорят люди, или что?! — Это дар, — легко отвечает Казуя. Он немного смещается влево, отделяя свое колено от колена Савамуры. — Иди уже домой. — Я же сказал, что жду тебя. — Я уже снял защиту и не буду ловить мячи сегодня, Савадурок. От разочарования питчера у Казуи сжимается живот. — Я знаю! — говорит Савамура. — Я ждал не поэтому! — Тогда зачем тебе ждать меня? — А, ммм, — начинает Савамура, резко глядя вниз, его лицо закрывают взлохмаченные волосы. — Ну, обычно я могу поговорить с тобой, когда мы тренируемся. Но сегодня ты… Ты вообще не разговаривал со мной. Это… Казуя пристально смотрит на сумку и застегивает ее. — Я говорю с тобой прямо сейчас, не так ли? — Я хочу сказать, поэтому я тебя ждал! — Савамура выдыхает, и Казуя не должен смотреть, чтобы узнать, какое выражение на открытом лице Савамуры. — Иначе я бы вообще ничего не сказал тебе сегодня! — Ты имеешь в виду, я мог бы провести целый день, не слыша, как ты на меня кричишь? — Казуя встает, накинув сумку на плечо. — Ты все испортил, Савамура! — Не говори так, будто тебе не нравится со мной разговаривать! — Савамура вскакивает на ноги. — Что произвело на тебя впечатление, что мне нравится с тобой разговаривать? — он не смотрит в глаза Савамуре и насмешливо улыбается. — Не опаздывай на игру завтра. Савамура хватает пригоршню его форменной рубашки вдоль бокового шва, не давая ему уйти. — Эй, дай мне просто забрать свои вещи, и вечером мы снова просмотрим статистику… — Я иду поговорить с тренером, — прерывает Казуя, протягивая руку и отрывая вымазанные канифолью пальцы Савамуры от ткани. Рука теплая, мозолистая. На короткое время их пальцы неловко переплетаются, и Казуя быстро отстраняется, потирая рукой штаны, чтобы попытаться остановить покалывание. — Не жди. У меня сегодня нет времени на шутки. Просмотри статистику сам, завтра посоветуемся. Савамура вздрагивает, и на мгновение он выглядит совершенно сбитым с толку, прежде чем превращает лицо во что-то более злое. — Боже, что с тобой сегодня, Миюки Казуя?! — бормочет он, прежде чем рот надувается. — Хорошо! Тогда увидимся завтра! Он топает, и Казуя наблюдает, как он уходит, с беспомощным чувством смирения борясь с желанием окрикнуть его и еще немного пообщаться. Маэда в своем офисе с сигаретой во рту просматривает те же профили игроков Аоямы, которые, несомненно, хотел просмотреть сегодня Савамура. Казуя хмурится. Савамура умеет делать это достаточно хорошо сам — несмотря на некоторую неэлегантность, он понимает гораздо больше в том, как читать такие вещи, чем Казуя считал возможным четыре года назад. Ему не нужно чувствовать себя виноватым за то, что он отказал парню обсудить статистику вместе. — А, Миюки, — говорит он. — У меня есть для тебя пара заметок, — он постукивает по бумагам перед собой. — Завтра открывает Савамура, но я, вероятно, заменю его в пятом. Казуя касается оправы спортивных очков. — Бэттеры сильны против левшей? — Подача Савамуры необычна, но, возможно, этого недостаточно для команды левшей, которые уничтожают питчеров-левшей, — Маэда приподнимает бровь. — Мы оставим тебя в качестве кетчера до седьмого, а Ичиносе будет закрывать. Это даст нам хорошее представление о том, что будет эффективно против Аоямы в воскресенье. Если выяснится, что Савамура выходит из строя, мы оставим его в покое на все время во второй игре. — Санджо также хорош на бите, — остро говорит Казуя, и Маэда кивает. — Савамура умеет бантовать, но в конце игры, если нам понадобится ран, я бы предпочел, чтобы Санджо был в составе. Я мог бы привлечь его в качестве пинч-хиттера, даже если он не в роли питчера. Казуя кивает. — Савамура будет ныть. — Уверен, ты справишься, — пальцы Маэды бесцельно барабанят по столу. — Я рад, что ты выбрал Мэйдзи, Миюки. — Я тоже, — говорит Казуя, прежде чем извиниться коротким поклоном. Курамочи поджидает его у офиса тренера Маэды, скрестив ноги и прислонившись к стене. — Все сделал? — Тебе тоже нужно с ним поговорить? — Нет, — отвечает Курамочи. Он выпрямляется, шагая рядом с Казуей, когда они выходят из спортзала, их сумки стучат друг о друга. — Мне нужно поговорить с тобой. — О чем? — Что это было сегодня с Санджо? Вздохнув, Казуя перекладывает сумку на другое плечо. — Я собираюсь немного поработать с Санджо в завтрашней игре. Для меня нет смысла немного потренироваться с ним? — Конечно, есть, — легко соглашается Курамочи. — Но я говорю об очень обидчивом моменте в начале и о насмешках над Савамурой. — Он становится прилипчивым, — на улице смеркается, когда они пересекают поле к главным воротам. — Я не Крис. Я не могу с ним справиться. Курамочи равнодушно смотрит на него. — До этого ты его поощрял. — Савамура не нуждается в поддержке, — Казуя натягивает кепку. — Это истощает. — Ты действительно ненавидишь привязываться, да? Казуя горбится от сильного порыва ветра. — Брось, Курамочи. — Я хочу сказать, я, Крис и Фуруя… вот и все, правда? Некоторое время я думал, что ты и Нарумия близки, но это совсем другое, — они проходят мимо круглосуточного магазина. Уэхара подметает пол прямо за дверью, и когда поднимает взгляд и видит его, она замирает. Казуя быстро отворачивается, ускоряя шаги. Курамочи идет в ногу. — Разве это твое дело? — Ты мой друг, — они поворачивают за угол, и Курамочи пользуется возможностью оказаться перед Казуей, идя спиной, чтобы он мог встретиться с ним лицом. — Один из моих лучших друзей, лучший, если честно. Тебе многое сходит с рук, потому что я знаю, что у тебя доброе сердце. — У меня не доброе сердце … — Да, ты осел! — Курамочи сердито смотрит на него. — Ты знаешь, что делаешь. Ты смел и целеустремлен, и ты заботишься о людях, даже когда не признаешь этого. Ничего страшного, если ты ведешь себя так, будто тебя не волнует ничего, кроме бейсбола, большую часть времени. Но. — Но? — Казуя приподнимает бровь. — Но что? — Знаешь, Савамура тоже мой друг, — он смотрит замершему Казуе в глаза. — Он немного громкий, а иногда тупой, как валенок, но он честен и прямолинеен. Если ты будешь играть с ним в жарко или холодно, ты причинишь ему настоящую боль. Хуже, чем когда ты раньше выливал на него свое разочарование в старшей школе, потому что теперь ты не просто старшеклассник. Ты его друг. Его друг. Казуя не создан для обычной дружбы, и то, как Курамочи смотрит на него, напоминает ему, как все смотрели на него, когда он сказал Набэ, что это нормально, если он уйдет из команды; все в порядке, если он просто бросит, и тому Казуе было бы наплевать. Как будто у Казуи отсутствует какой-то очевидный эмоциональный сигнал. Все в порядке. У Казуи всегда лучше получалось расстраивать людей, чем вести себя хорошо. Так проще, от него почти всегда знают, чего ждать. Он смотрит в ответ вызывающе. — Это всё? Губы Курамочи сжимаются в разочарованную линию. — Да, я думаю, всё, — он делает паузу. — Кстати, у тебя в волосах канифоль, — он поворачивается и идет впереди Казуи остаток пути до дома, а пальцы Казуи расчесывают верхние пряди волос и стряхивают немного мела Савамуры. Он ждет, что Курамочи будет злиться на него всю оставшуюся ночь, но к тому времени, как Казуя заканчивает готовить ужин, он ведет себя нормально, пересказывая длинную сложную историю, которую он услышал от Коминато Рёскэ, когда они сегодня разговаривали друг с другом по видеосвязи, о некоторых языковых трудностях между Коминато и его корейскими товарищами по команде. Казуя осторожно наблюдает за ним через стол, втыкая палочки в рис, и думает, как же ему нравится, когда ужин не такой тихий. Может быть, поэтому, несмотря на то, как хорошо он общается с такими людьми, как Фуруя и Крис, которые так похожи на него, которые понимают его, часть его все еще тяготеет к таким людям, как Курамочи и Савамура, которые заполняют тишину, составлявшую большую часть детства Казуи. — Я не собираюсь меняться, — резко говорит Казуя, когда Курамочи встает, чтобы снова наполнить миску риса, спиной к Казуе. — Я такой, какой я есть. Испорченный характер и все такое, — он не смотрит на Курамочи, хотя чувствует на себе его взгляд. — Я не очень сожалею об этом. Рисоварка снова закрывается. — Я не хочу, чтобы ты менялся. Ты мне просто нравишься такой, какой ты есть, — Курамочи скользит обратно на сиденье, ставит чашу и затем перекладывает вес на предплечья. — Когда ты не знаешь, как реагировать, ты отталкиваешь людей. Я просто не думаю, что тебе следует отталкивать Савамуру. Не только ради него, но и ради себя. Он правда заставляет тебя смеяться, — он криво улыбается Казуе. — Каким-то образом у тебя все еще есть способ справиться с питчерами-первокурсниками, а? — Мне повезло, — говорит Казуя, пересыхая в горле. Он поправляет очки на носу. — Ты притворяешься, будто Савамура тебя раздражает, но последние пару месяцев ты провел с ним много времени. Может быть, столько же, сколько ты проводишь со мной, а мы живем вместе, — Курамочи снова поднимает палочки для еды и запихивает в рот огромный кусок риса. — Он тебе нравится. Да, Казуя знает. Ему интересно, что бы подумал Курамочи, если бы знал, как он нравится Казуе. Говорил бы он все еще Казуе не отталкивать Савамуру. Дело в том, что насколько Курамочи понимает Казую, настолько же и не понимает. Сочувствие — это не сострадание. Курамочи никогда не приходилось защищать себя так, как это делал Казуя, и из-за этого Казуе сложнее принимать его советы, даже если они покажутся рациональными для кого-то еще. Курамочи никогда не узнает, каково это — столкнуться с выбором Казуи, посмотреть на то, что ему предлагают люди, и понять, что безопаснее отказаться от всего. У Казуи крутит в животе. Он не сможет закончить обед. — У него есть определенное обаяние, — в конце концов говорит Казуя, заставляя себя говорить, как обычно, с легким весельем. — Если тебя не волнует, что он не выдрессирован. Смех Курамочи заглушается тушеным цыпленком. — Ты ужасен, — получается у него, а затем пододвигает тарелку с горячим поближе, начиная с несъеденной доли Казуи.

⚾

Казуя садится рядом с тревожным Ичиносе в автобусе, направляющемся на стадион. — Похоже, что настоящий капитан сегодня выйдет на поле больше, чем на иннинг, — говорит он Казуе, указывая на себя большим пальцем. — Беспокоишься, что уделаю тебя? — Капитан, Вы знаете, что все будет хорошо. Я могу поделиться вниманием только на этот раз, — Казуя наблюдает, как Савамура заходит в автобус и оглядывается в поисках него, вероятно, планируя занять место рядом с ним, как каждый раз, когда они ездили на игру или обратно. Их глаза ненадолго встречаются, и лицо Савамуры на мгновение приобретает вид раненого, но затем он плюхается рядом с Такарадой, крича что-то о том, какое гибкое сегодня его плечо. — Я не могу поверить, что у них есть целая команда, полная бэттеров с высокими средними показателями против питчеров-левшей, — Ичиносе снова расслабляется, и Казуя отрывает взгляд от Савамуры, чтобы обратить на него внимание. — Довольно редко левша на горке становится недостатком. — Я думаю, они собирают команду для борьбы с Мэй… — он останавливается, поправляется. — Я имею в виду Нарумию. Думаю, Савамура был для них просто счастливым совпадением. — Сможет ли Савамура справиться с ними? — Ичиносе достает телефон, просматривая статистику. — Это высший университетский уровень. Может быть, даже сильнее, чем Васэда. Их защита не так уж и впечатляет, но нападение просто абсурдно. — Савамура умеет превосходить ожидания, — отвечает Казуя. — Когда я впервые встретил его, он бросал фастбол, не зная о хватах или чем-то подобном. Теперь у него так много подач; двух- и четырехшовные фастболы, невероятно уникальный чендж-ап, который кидается каждый раз по-разному, когда он меняет хват, сплиттер и слайдер, который становится настолько быстрым, что почти нереально, — он трет шею. — И у меня есть подозрение, что он самостоятельно работал над постоянно перекрестным слайдером, несмотря на то, что он абсолютно не в состоянии такое сделать. Ичиносе тихо свистит. — Разве он не помешает своей форме? Перекрестная подача — специальность боковых питчеров. — Я еще не знаю. Его другие подачи не кажутся затронутыми, но я буду следить за этим. — Присоединение Савамуры было своего рода удачным ходом, да? — Ичиносе слегка наклоняется к нему. — Это благодаря тебе, правда? Казуя медленно моргает. — Я ничего не делал, кроме как учился в той же школе, что и ребенок. Я даже не был его основной бэттери. — Вчера он сказал мне, что выбрал Мэйдзи, а не Риккё именно потому, что ты был здесь, — Ичиносе усмехается. — Он сказал все это формально, как будто он был в каком-то самурайском фильме, — пауза, его ухмылка смягчается. — Возможно, я не должен был говорить тебе это. Ой. — Риккё? — солидная команда, которой тоже нужна была свежая кровь в буллпене, если Казуя правильно помнит. Он сужает глаза, ему не нравится идея Савамуры, играющего за Риккё, хотя он знает, что это иррационально. Команды близки, но игроки меняются, стареют, обмениваются, расстаются с людьми, которых они знают годами. Быть… собственником по отношению к Савамуре неуместно, не в его характере. Непрофессионально. — Он бы начал там? Я думал, они взяли питчера-первокурсника из Осаки. — Я не думаю, что это вообще повлияло на решение, Миюки. Все время, пока он говорил мне, он жаловался на тебя, — Ичиносе смеется. — Но все равно продолжал смотреть на тебя и Санджо. Я бы немного завидовал, второкурсник, если бы Савамура не был таким… — Таким Савамурой? — Казуя ненавидит нежную улыбку, безжалостно трогающую уголки губ. Он украдкой бросает взгляд на переднюю часть автобуса, где Савамура теперь бросается через проход, чтобы сразиться с Курамочи. Несмотря на огромное преимущество в размерах, он проигрывает, его лицо в преувеличенно трагической гримасе, когда Курамочи победоносно смеется. Одна рука Такарады покоится на спине Савамуры, на новом шаге близости, на котором Казуя заставляет себя не задерживаться. — Шумный паршивец. — Ага, — говорит Ичиносе, открывая бутылку с водой. — Он заставляет чувствовать себя старым и усталым. — Что ж, это правда, что вы немного стареете, — не задумываясь, говорит Казуя, и Ичиносе, который только что делал глоток, выплевывает все обратно. — Вы двое достойны друг друга, — хрипит он, и Казуя хлопает его по спине с радостной усмешкой, когда его сложные чувства к Савамуре горят прямо под кожей. Через тридцать минут они уже в дагауте. Казуя надевает защиту, когда знакомые руки появляются за спиной, чтобы проверить поясные ремни нагрудного протектора. — Мы сегодня вместе разминаемся, или я также с Ичиносе? — Савамура звучит агрессивно, но его руки, как обычно, уверенные и твердые, посылают покалывание, которое Казуя начинает ожидать каждый раз, когда Савамура касается ребер. Казуя оглядывается через плечо, чтобы сурово взглянуть на него в тон Савамуре. — Нет, я и ты в течение первых пяти иннингов. Савамура колеблется. — Первые пять? — Тренер тебе не сказал? — он садится на скамейку, дважды проверяя пряжки на коленях на ножных щитках. Савамура садится рядом с ним, как обычно, без расстояния между ними, прижимаясь бедром к Казуе. — Тренер не хочет перебарщивать с тобой сегодня, Санджо выйдет в шестом. — Потому, что все отбивающие хороши против питчеров-левшей? — спрашивает Савамура. Почти неуверенно, и Казуя, держа маску на коленях, задумчиво изучает Савамуру. Глаза Савамуры сегодня исключительно яркие, но на его бровях и вокруг рта видны крошечные линии напряжения. Загар превратился в веснушки на переносице, а волосы из-под кепки торчат в обычном беспорядке. Он выглядит… как будто он плохо спал прошлой ночью. — Ты вчера изучал состав Аоямы? — Казуя снимает спортивные очки и чистит линзы рукавом рубашки. — Идиот, разве ты не должен сегодня подавать? Большим пальцем он трет кожу под глазом, которую Казуя часто закрывает очками. — Ты, очевидно, тоже опоздал, сволочь, так что не читай мне нотации. Сглотнув, Казуя откидывается и надевает очки. — Видишь? Тебе не нужен я для просмотра статистики. — Мне нравится просматривать ее с тобой, — отвечает Савамура. — Это- — Пойдем разогреваться, — вмешивается Казуя, хватая перчатку и вставая. — Мы первые в защите. — Оши! — Савамура кричит и бежит к другой стороне дагаута, чтобы забрать свою старую перчатку и мяч.

⚾

Это тяжелая игра. В этом году Аояма выставили более сильную команду. Как и Мэйдзи, они выиграли обе серии, сыгранные в этом сезоне, и у них один из лучших хиттеров в лиге Big6, Зайзен Наоюки, только что вернувшийся в список после травмы. Это поднимает боевой дух команды, и Казуя может сказать, что они чувствуют себя немного непобедимыми. К тому времени, когда они возвращаются в дагаут после пятого иннинга, Аояма приспособились к четырехшовнику Савамуры и его слайдеру, отбивая первый из них на длинные дистанции и касаясь второго в большинстве замахов. Они опережают Мэйдзи на три рана, каждый из которых забит Зайзеном в сокрушительных 3 RBI до того, как Казуя и Савамура заработали последний аут. Дело не в ненадежном питчинге Савамуры. Проблемы с контролем, которые у него были в четверг, нигде не встречаются, он полностью сфокусирован на перчатке Казуи, пылая глазами, когда попадает в любую страйк-зону, которую просит Казуя, с попеременными внутренними и внешними. Но Аояма провели свое исследование и знают репертуар Савамуры. Более того, они настроены решительно против, даже несмотря на замешательство, которое вызывает его чендж-ап. — Хорошая подача, — говорит Казуя, сжимая руку в кулак и избегая обычного похлопывания по спине. Савамура кивает. Он не выглядит разочарованным. В основном он просто выглядит решительным, с таким скривленным лицом, будто он слишком много думает. Казуя вздыхает. — Ты же не собираешься стонать о том, что тебя убрали с горки, да? — Не в этот раз, — бормочет Савамура. — Хотя я думаю, что мог бы… — Брось, паршивец. Они здорово нас обстреляли. Санджо — питчер-правша. Он уберет беспорядок. — Я хочу убрать его сам! — Это командный вид спорта, Савадурок. Ты ничего не делаешь сам. — Я знаю, но- — Осторожно, проявляется твое эго, — Казуя отбивал в последнем иннинге, поэтому он не заботится о том, чтобы снять большую часть защиты, кроме лицевой маски, садясь на скамейку, когда Савамура засовывает перчатку в сумку и начинает вытягивать руку, закатывая длинный рукав, чтобы обнажить ее. Савамура использует крем с запахом эвкалипта. Он не охлаждающий, как в прошлый раз, и Казуя наблюдает, как он втирает крем в кожу в течение нескольких секунд, прежде чем отвести взгляд. — Так что мы будем делать завтра? — Савамура крепко кладет руку на бедро Казуи, привлекая внимание, касаясь кончиками пальцев швов форменных штанов. — Я имею в виду, чтобы победить этот состав, — его средний палец рассеянно потирает внутренний шов, и жар устремляется вверх, собираясь в нижней части живота Казуи. Слишком много. Савамура слишком близко. Он всегда слишком близко. — Перестань прикасаться ко мне, — резко вставая, Казуя заставляет руку Савамуры упасть, хватает воду и делает большой глоток. — Я что-нибудь придумаю, — он начинает уходить к Санджо, который смотрит игру с Ичиносе рядом с помощником тренера Нумамото. Савамура хватает его за руку, удерживая от движения. — Что с тобой не так?! — Ничего, — отвечает Казуя, высвобождая руку из хватки Савамуры. — Я только что сказал тебе перестать прикасаться ко мне. Ты так много кричал, что тебе трудно слышать, что говорят на нормальной громкости? — его голос в основном спокойный, хотя и немного резкий. — Это не ничего! Ты еще больше придурок, чем обычно. Ты должен сказать мне, если тебя что-то беспокоит! Он выглядит таким серьезным. Таким обнадеживающим. Как настоящий, глупый, большой, верный щенок, отказывающийся усвоить урок, сколько бы раз Казуя не давал ему отпор. Хуже того, его взгляд заставляет Казую чувствовать себя в ловушке, заставляет его не быть жестоким. — Как ты сказал мне о своей руке? — Казуя тихо срывается в ответ, и рот Савамуры открывается от удивления, глаза светятся гневом и болью. — Это… — Савамура хватается за футболку Казуи, царапая костяшками пальцев чуть ниже его ребер. — Это другое! Это просто глупость, которую я должен перед всеми опровергать, и она ничего не меняет! — он прижимается лбом к изгибу бедра Казуи, прямо под самым нижним ремнем его нагрудного протектора, скрывая лицо из поля зрения. — Но ты… ты меня избегаешь! — слова приглушены потной униформой Казуи, но он все равно слышит их отчетливо. Он чувствует их через два слоя одежды. — В какой параллельной вселенной я тебя избегаю? Я говорю с тобой прямо сейчас, не так ли? — говорит он себе под нос, зная, что если заговорит громче, то их заметят другие члены команды. Он этого не хочет. Он не знает, как выглядит его лицо прямо сейчас, но, вероятно, не хочет, чтобы кто-то увидел. — Только потому, что я держу тебя! — Савамура снова смотрит вверх, и желудок Казуи падает, когда он понимает, что Савамура вот-вот заплачет. — Я думал, что мы друзья! — А я сказал тебе, что мы товарищи по команде, — Казуя смотрит на табло и чувствует, как рука Савамуры сжимается в его рубашке. — Сосредоточься на игре, Савамура, — еще один аут, и они снова на поле. — Попробуй узнать что-нибудь на завтра. — Мудак, — говорит Савамура, отпуская и вставая, направляясь к другой стороне буллпена и падая рядом с Ширасу. Он снимает кепку, закрывая лицо, и Казуя присоединяется к Санджо, заставляя себя сосредоточиться на бэттери Аоямы, а не на ширине плеч Савамуры. Он справится, - говорит себе Казуя, приобняв Санджо за плечо и рассказывая стратегию, которую хочет использовать в следующих двух иннингах.

⚾

Они проигрывают с разницей в один ран. Казуя сидит в задней части тихого, подавленного автобуса, на сиденье, следующим за его и Ичиносе, и играет в бессмысленную игру сёги с Тецу на телефоне. Внизу игрового окна появляется красный кружок над неиспользуемой опцией чата. Ты в порядке? Ты играешь не по своим обычным стандартам. Он может представить себе лицо Тецу, суровое и озабоченное. Играю достаточно хорошо, чтобы победить тебя! Отвечает Казуя, но когда игра заканчивается, он не инициирует следующую. Савамура ни разу не взглянул на него с тех пор, как Казуя вернулся в клетку в шестом иннинге, чтобы ловить для Санджо, даже когда он поздравил Казую с его точным хитом в седьмом. Хорошо. В любом случае будет легче, если Савамура будет смотреть на него на поле только для того, чтобы читать его знаки. Легче избегать таких вещей, как кончики пальцев Савамуры, скользящие по внутренней стороне бедра, как будто они принадлежат ему.

⚾

Когда Курамочи впервые узнал, что Казуя действительно умеет готовить, он сразу же навечно взял на себя уборку в ванной при условии, что Казуя будет управлять всем на кухне. В то время Курамочи не знал, что приготовление еды для Казуи было чем-то вроде медитации. Нарезание зеленого лука крошечными колечками, стук методичного движения ножа по разделочной доске в пустой квартире. Казуя позволяет звуку успокаивать себя. Курамочи сегодня ужинает с братом, так что Казуя не ждет его дома раньше полуночи — они всегда заканчивают тем, что поют в караоке песни из аниме 90-х, несмотря ни на что, а Мэйдзи завтра играет во второй половине дня, так что им не то чтобы рано вставать. Они позвали Казую с собой, но, как всегда, Казуя отказался. Брат Курамочи всегда смотрит на Казую с грустью в глазах, и Казуя ненавидит это, несмотря на то, что знает, что взгляд исходит из той же доброжелательности, с которой мать Курамочи учила Казую, что любой соус получится вкуснее, если дать сахару немного поджариться перед добавлением рисового уксуса. Без повторяющихся криков приставки Курамочи в квартире на самом деле тихо. Только стук ножа, мягкое фырканье рисоварки и чрезмерные размышления Казуи заполняют тишину. Он соскребает зеленый лук с разделочной доски в миску с яйцами и включает плиту. В ожидании, пока сковорода нагреется, его разум неизбежно возвращается к игре, а затем, в обязательном порядке, к Савамуре. Казуя уже видел раньше, как Савамура плачет. Каждый в Сейдо видел, потому что Савамура выражает чувства каждой линией своего тела, независимо от того, играет ли он, ест или дремлет, или выполняет домашнее задание. Он плачет так же легко и честно, как кричит, смеется или требует, заливаясь хлынувшими слезами, и Казуя не раз говорил ему остановиться, но Савамура никогда не слушал. Казуя размышляет, беря ложку и начиная перемешивать в миске смесь яйца, сахара, сливок, соевого соуса и лука, труднее думать об ответном взгляде Савамуры во время игры. Потому что почти плачущий Савамура пытается подавить чувства, остановить их, а это совсем не Савамура. И Казуя не думает, добавляя в смесь маленькие кусочки приготовленной курицы, что когда-либо был причиной того, что Савамура хотел плакать раньше. Савамура всегда уклонялся от ударов Казуи, подходя вплотную, нервничал, злился. Колкости и оскорбления Казуи никогда его не беспокоили. С другой стороны, Казуя обычно просто пытался его завести. Сегодня Казуя хотел его оттолкнуть. Казуя всегда оказывается самым уродливым, когда дело касается его настоящих чувств. Он собирается вылить смесь на сковороду, когда во входную дверь стучат. Он вздыхает, глядя на плещущееся масло, а затем на часы на микроволновке: уже за девять. Поздновато для посетителей. Он ставит миску, убавляет огонь и идет к двери. Савамура стоит с другой стороны, все еще одетый в часть униформы Мэйдзи. Он явно бегал: лицо в поту, дыхание резкое и прерывистое. Губы красные от того, что их облизывали и сильно кусали, и Казуя едва замечает, что руки Савамуры сжаты в кулаки так сильно, что суставы белеют, когда ему приходится отвести взгляд, чтобы восстановить дыхание. — Э? — Казуя сглатывает ком в горле. — Тебе что-то нужно, Савамура? — он полностью встает в дверном проеме, демонстрируя, насколько непрошеный Савамура гость. — Немного поздно стучаться в дверь старшеклассника, — он морщит нос. — И ты бегал. У нас завтра тяжелая игра, так что в следующий раз сэкономь силы. — Я бегаю всякий раз, когда нервничаю. Или боюсь. Или злюсь, — Савамура не приближается, но его присутствие, кажется, оказывает физическое давление на Казую с интенсивностью, которой он известен как питчер. Странно чувствовать ее сейчас, вне поля. — Я знаю, идиот, — Казуя делает шаг назад. — Какой ты сейчас? — он ухмыляется, желая поднять настроение, желая заставить Савамуру сделать что-то ожидаемое. Вместо этого лицо Савамуры превращается в серьезные морщинки, которые совершенно неправильно выглядят на его лице. — Скажи мне, что я сделал, Миюки Казуя! — его голос разносится эхом. — Я наблюдал за тобой! Только ко мне! Ты относишься ко мне так, будто злишься на меня! Казуя морщится, глядя вверх и вниз по коридору. — Перестань кричать, засранец, уже поздно. — Какая разница?! Я хочу… Я хочу закончить наш разговор! — Ой? — Казуя приглаживает волосы за ухом. — Я хочу, чтобы ты ушел. Потому что сейчас ночь. Иди домой. — Нет! Держать меня на расстоянии было нормальным! Но теперь… Теперь я… — он краснеет от негодования, и его рот надувается. — Это нужно прекратить, или… или я…! — Я твой товарищ по команде, Савамура. Я не обязан общаться с тобой вне тренировок. — Брехня! — Савамура переносит вес вперед, и его глаза слишком яркие, как солнце в безоблачный день в середине июля в Токио. — Это… Это влияет на мой питчинг! Я хочу бросить мяч тебе в лицо, а не в рукавицу, черт возьми… — Перестань кричать, — говорит Казуя более твердо, а затем, нерешительно, смиренно, отходит в сторону. — Зайди, чтоб я мог закрыть дверь. Савамура неуклюже роняет сумку и снимает шиповки, затем вытирает руки о грязные штаны. Компрессионная рубашка облипает его, как вторая кожа, и Казуя может видеть каждое движение мускулов под ней. Теперь, когда они внутри, Савамура, кажется, не может найти слов. Он все еще розовый, все еще вспотевший, все еще пылающий, но его рот открывается и закрывается несколько раз, прежде чем Казуя сужает глаза. — Ну? Я думал, ты чего-то хочешь? — Ты не считаешь меня раздражительным, — говорит Савамура с неоправданной уверенностью и бравадой. Где он вообще ее берет? Казуя недоверчив и завистлив одновременно. — Я знаю, что ты так не считаешь! Поэтому я, должно быть, сделал что-то, что заставило тебя вести себя странно, а ты всегда называешь меня идиотом, так что, может быть, я просто упускаю что-то очевидное, — он указывает на Казую. — И не говори, что ничего нет, и не говори что-нибудь ужасное только потому, что не хочешь мне говорить! Почему-то Казуя хочет засмеяться. Конечно, Савамура будет настойчивым. Он питчер — полностью эгоистичный, самовлюбленный и решительный. Вот кто такие питчеры, и Казуя никогда не должен об этом забывать. — Ты мне ничего не говорил, — говорит Казуя, теребя воротник толстовки. — И я не вламываюсь к тебе поздно ночью. Зажав губу зубами, Савамура трет лоб тыльной стороной руки. — Речь идет о моей руке, да? То, о чем ты говорил ранее, — его ресницы трепещут. — Вот почему ты весь такой странный? Потому что… — он просто стоит в коридоре Казуи и выглядит немного потерянным. — Ты знаешь, кто такой Р.А. Дики? — Конечно, — отвечает Казуя, находясь не в своей тарелке из-за смены темы. — Старый игрок. Подает наклболы. Нью-Йорк Метс? — Я никогда о нем не слышал, — отвечает Савамура, переводя взгляд на кухню. — Я не так много знаю о бейсболе. Я имею в виду, о таких пустяках в бейсболе, потому что я много знаю о питчинге и игре! — Да, я в курсе, — Казуя прислоняется к стене холла и скрещивает руки. — Не думай, что я забыл флэшку с бейсбольными терминами, Савамура. Стыдно. — Заткнись! — взгляд Савамуры возвращается к нему, и Казуя смотрит в ответ. — Нет ничего постыдного в том, чтобы стараться изо всех сил! Сердце Казуи резко сжимается. — В этом ты прав, — бормочет он. — Думаю, ты не можешь быть идиотом все время, — Савамура изумленно смотрит на него, и Казуя краснеет. — Что там с Дики? — Он родился без чего-то, что называется UCL. Я не помню, что это означает, так что не спрашивай меня! — Локтевая коллатеральная связка, — говорит Казуя. — Ты не сможешь даже повернуть дверную ручку без боли, когда она повреждена. — Когда врач команды Драконов увидел мою подачу, первым делом он сделал рентген моей левой руки, — Савамура тянется к руке и подтягивает рукав, обнажая ледяные полоски, спускающиеся по бицепсам. — У меня тоже нет этой штуки с UCL. Я вообще не должен иметь возможность подавать, не говоря уже о скорости более 145 километров в час. И это не больно! Казуя разворачивает руки и тянется к руке Савамуры, нежно обхватив его локоть. Выглядит нормально. Как обычно. Он проводит большим пальцем по складке локтя, и по коже Савамуры поднимаются мурашки, а на его предплечьях появляются пушистые волоски. — Вообще? — Нет! Обещаю! — говорит Савамура, когда Казуя постукивает указательным пальцем по одной из полосок. — Это от, эм, мышечного напряжения? Думаю, моя рука напрягается очень быстро. — Бриллианты не решались подписать тебя из-за твоей руки, — Казуя смотрит вверх, и Савамура смотрит вниз, туда, где его рука держится за руку Савамуры. У Казуи перехватывает дыхание, и он снова отступает, восстанавливая расстояние между ними. — Дело не в этом, — отвечает Савамура хриплым, низким голосом. Казуя больше всего ненавидит такой голос Савамуры, потому что он посылает жар по его спине. Его пальцы поднимаются, чтобы проследить, где только что касался Казуя, и во рту у Казуи пересыхает. — Просто… я разговаривал с дедушкой и Ваканой, и, ну… они убедили меня, что было бы лучше получить степень, потому что можно будет преподавать в старшей школе? И большинство школ не нанимает отдельного тренера по бейсболу, такого как в Сейдо, знаешь? Тебе тоже нужно быть учителем. Казуя тяжело выдыхает. — Запасной вариант, если они окажутся правы, и что-то случится с твоим локтем, и ты не сможешь стать профессионалом. — Они не правы! — Савамура стряхивает с лица потные волосы. — Я буду одним из лучших питчеров в истории бейсбола! Я буду играть двадцать лет, и ни один глупый UCL меня не остановит! Казуя вздрагивает от смеха, а затем смеется так сильно, что слезы выступают в уголках глаз, и ему приходится наклониться вперед, чтобы схватиться за бока. — Не смейся, засранец! Я серьезно! — Я знаю, — выдыхает Казуя, и странно, как много он смеется, потому что его пульс учащается, и в то же время у него в животе появляются бабочки, но, может быть, он так долго не обрабатывал эмоции, что больше не может вспомнить, как это делать правильно. — Я знаю, что ты серьезно, поэтому… — он выглядывает из-под волос и ждет, что Савамура сердито посмотрит на него, оскорбленный, но Савамура широко и радостно улыбается. На это смех Казуи смягчается. — Почему ты так смотришь на меня? — Не знаю, — говорит Савамура. — Последние дни были странными! Без того, что ты относился ко мне как обычно! — он проводит рукой по вспотевшим волосам, и его ухмылка исчезает. — Было… Не делай так! Не заставляй меня… — О, — говорит Казуя. — Я… — еще один из тех моментов, когда он не знает, что сказать, что не будет чрезмерным или недостаточным. Он провел годы, избегая заботы о таких вещах, говоря все, что он хочет, независимо от последствий. — Чего ты ждешь от меня прямо сейчас, Савадурок? Савамура долго смотрит на него, не мигая. Казуя расправляет плечи, не желая сжиматься под его пристальным взглядом. — В первый раз, когда мы встретились, ты назвал меня «партнером», — Савамура тянет сморщенный рукав компрессионной рубашки вниз, пока он снова не достигнет запястья. — Я хочу этого. — Меня уже приставили к тебе, — легко отвечает Казуя. — Я ловлю твои подачи. Разве не достаточно? — Нет! — в глазах Савамуры мерцает что-то, что хорошо знакомо, что Казуя, должно быть, воображает, и сердце Казуи ускоряется в груди. — Я хочу чинить твою перчатку, когда ее нужно перешнуровывать, и смотреть видео для твоих журналистских проектов, а еще смотреть статистику перед играми! И… я не хочу, чтобы ты строил стену! — он наклоняется ближе к Казуе и хватает горстку его толстовки, как делал в старшей школе, когда Казуя слишком сильно дразнил его. — И мне не нравится, когда ты относишься к Санджо так же, как ко мне! — Ревнуешь? — выскальзывает прежде, чем Казуя успевает остановиться, а Савамура становится настолько темно-красным, что почти пурпурным. — И что?! — Савамура снова кричит, из ушей выходит пар. — Я должен был поделиться с тобой! Теперь я твой ас! Казуя кладет обе руки на плечи Савамуры и отталкивает его, и Савамура позволяет своей руке выскользнуть из толстовки Казуи. — Ты грязный. — Я бегал! — внезапно в животе Савамуры урчит. — Дай-ка угадаю, — говорит Казуя, концентрируясь на том, чтобы замедлить сердцебиение. Ты не обедал. — Я был занят! — Занят бегом. — Верно! — Савамура рычит. — Если бы ты не был таким странным, мне бы не пришлось так много бегать! — Так теперь это моя вина, что ты не можешь позаботиться о себе? — Во всем твоя вина! И, может быть, прямо сейчас он прав. Савамура в коридоре грязный, грубый и кричащий, и Казуя хочет провести руками вверх по животу Савамуры, чтобы почувствовать пресс, который он может видеть сквозь футболку, а еще затем, чтобы вызвать у Савамуры щекотку, и Казуя любит его дурацкий ревущий смех достаточно, чтобы хотеть услышать его больше. Казуя думает, что трудно оттолкнуть кого-то, когда постоянно находишь причины сблизиться с ним. — Иди в душ. — Что? — Савамура изображает смущенное лицо, поджимая губы, а Казуя сует руки в карманы спортивных штанов. — У тебя в сумке сменная одежда, верно? Прими душ. Я тебя накормлю, и мы сможем обсудить игру, — Казуя показывает в направлении ванной комнаты, отворачиваясь, чтобы не знать, как выглядит выражение лица Савамуры. Он идет на кухню и снова включает средний огонь. Яичная смесь начала разделяться, поэтому он опять начинает ее помешивать. — Миюки? — Мое мыло — синее, а зеленое полотенце, сложенное на полке, — запасное, — добавляет он, когда Савамура как бы тянется за ним на кухню. — Тебе нужны инструкции, как принять душ? Если да, тебе определенно лучше называть меня семпаем, потому что это выходит за рамки служебного долга! — Конечно, мне не нужны инструкции! — кричит Савамура. — Не говори со мной свысока! Только после того, как Казуя слышит, как закрывается дверь ванной, он наклоняется вперед, опираясь на стойку. «Ничего страшного, — думает он, — если Савамура решит, что дело в руке». Казуя пытался справиться с влечением, как ребенок, избегая его, пока оно не исчезнет. Это явно не сработает, поэтому он найдет другой подход, как если бы разгадывал бэттера у тарелки дома. Он попробует что-нибудь еще. Взглянет под другим углом. Он берет себя в руки, затем выливает яичную смесь в сковороду и, наклоняя ее, разливает, затем останавливается. Другой угол? Он ставит миску с ложкой в раковину, наблюдая, как яйцо собирается и пузырится. Было бы легче запутать отбивающих, обученных сражаться с питчерами-левшами, если бы мяч приходил оттуда, откуда они не ждут. Откуда не могут предвидеть. Он внимательно наблюдает за яйцом, пока края не будут полностью приготовлены, прокручивая в голове сегодняшнюю игру, пока двигает лопаткой, чтобы что-нибудь не прилипло к сковороде. Санджо показал себя ненамного лучше Савамуры, несмотря на то, что он питчер-правша. Однако форма подачи Санджо — классическая, так что нестандартная форма Савамуры, вероятно, восполнила разницу. Он не осознает, что Савамура вышел из душа, пока громкий голос не спросит: — Что ты делаешь? — от кухонного дверного проема. Он переворачивает омлет, а затем смотрит налево, чтобы наблюдать за Савамурой. На нем толстовка Драконов Чуничи и пара выцветших мягких джинсов, которые слишком обтягивают бедра, а ноги босые. Он выглядит чистым и сонным, влажные волосы падают на лицо. От него пахнет гелем для душа Казуи. — Ничего особенного, — говорит Казуя, стараясь, чтобы его голос ничего не выдавал. Он пристально смотрит на яйцо. — Итак. Насколько хорош тот слайдер с перекрестной подачей, над которым ты тайно работал? Савамура удивленно пищит. — Как ты-? — Курамочи видел тебя с ним пару дней назад, — он убавляет огонь и делает первую складку омлета. Он ухмыляется, зная, что Савамура увидит. — Еще один секрет? — Я хотел удивить тебя, как только он станет достаточно хорошим! Я планировал показать вчера, но… — он громко сглатывает. — Ну, я планировал тебе показать! — Насколько хорошо ты можешь его контролировать? — Внутрь или наружу, — отвечает Савамура. — Две зоны, внутри них немного контролирую. Но, думаю, я смогу подать в твою перчатку. — Как долго ты сможешь подавать его, не утомляясь? — Не 120 раз, но я могу смешать их, не испортив себя! — Савамура подходит и встает рядом с ним. — Я был осторожен! Я не испортил форму! Во всяком случае, он не совсем похож на обычную перекрестную подачу, так что…! — Крис подкинул тебе идею поработать над чем-то подобным? — он заканчивает складывать омлет. — Достань две миски для риса и сито. Савамура проходит мимо него, следуя указаниям, хватая миски и палочки для еды, и, не говоря ни слова, накладывает рис. — Когда-нибудь ты должен приготовить мне по-настоящему. — Почему именно я должен? — Казуя одним глазом наблюдает за Савамурой, который перекладывает омлет из сковороды на чистую тарелку. — Не знаю. Курамочи-семпай говорит, что ты действительно хорош в готовке. Твоя мама тебя научила? — рука Казуи замирает, и взгляд Савамуры моргает. — Мм, я хотел сказать… — Нет, — говорит Казуя, сдерживая импульсивную вспышку гнева. — Не она научила, — ножом, которым он раньше нарезал зеленый лук, он разрезает яйцо на восемь частей. — Я научился сам. — Ой, — у Савамуры явно есть слова на кончике языка, но затем он, кажется, меняет тему. — Харуччи сказал мне, что я должен поработать над перекрестной подачей. Я использовал его случайно, когда он навещал дом моей семьи после того, как я уехал из тренировочного лагеря Бриллиантов. Он сказал мне, что в него на самом деле трудно попасть, так как я левша. — Маленький брат Коминато думает, что в него сложно попасть? — Казуя ставит яйцо на стол, затем открывает холодильник, чтобы достать различные овощные гарниры, которые он приготовил вчера. — В таком случае, что ты думаешь о завтрашней премьере слайдера с перекрестной подачей против Аоямы? — В нем курица со специями? — Савамура уже ест тамагояки. — Странный омлет, но хороший! Неплохо, Миюки Казуя! — Я рад, что ты одобряешь, — говорит Казуя, садясь на привычное место за столом. Однако Савамура не садится на место Курамочи. Он скользит на пустое место рядом с Казуей, его левая рука трется о правую Казуи, будто они вернулись в старшую школу. — Где почтительное обращение, первокурсник? — Хочешь пойти и попробовать перекрестную подачу потом? — язык Савамуры извивается, чтобы подцепить кусочек риса, и Казуя смотрит вниз на нарезанные и маринованные желтые перцы на столе между ними. — Я не сонный. — Почти десять вечера. Мы можем попробовать утром, Савамура. Всего несколько, чтобы не утомлять тебя. — М-м-м-м, — соглашается Савамура, опираясь локтем о стол, прижимая щеку к руке, пока он жует, другая щека надувается, как у бурундука. — Эти соленья тоже ты делал? Казуя посмеивается. — А что? — Потому что они кислые, как ты! — он противно смеется с едой во рту, и Казуя должен чувствовать отвращение, но ему просто тепло. После еды Савамура помогает вымыть посуду, перенося ее в раковину и включает воду, чтобы наполнить таз. — Я вымою. — Надеюсь, ты не такой отстой, как Курамочи, — Казуя краем глаза наблюдает за ним, складывая остатки еды обратно в холодильник. — Обычно он превращает кухонный пол в бассейн из-за воды, которую выплескивает. — Не волнуйся, я эксперт! — Савамура добавляет немного моющего средства и не надевает перчатки, погружая руки прямо в воду, а затем шипит, когда она обжигает его. — Ой, ой, ой! — Не порань руки, идиот! — Казуя включает кран с холодной водой и хватает запястья Савамуры, протягивая руки под ней, их пальцы переплетаются под водой, пока Казуя проверяет его кончики пальцев. — Ты не сможешь подавать, если у тебя будут мозоли, — он цокает языком по тыльной стороне зубов. Руки Савамуры розовые, но беспокоиться не о чем. — Почему ты не взял резиновые перчатки, если нагрел воду до такой температуры? — Не использую их дома, — говорит он. — Не в моей квартире, дома, а дома-дома. Мытье посуды всегда было моей работой, — Савамура смотрит вниз, на их руки, и Казуя немедленно отпускает, краснея. — Подержи их под холодной водой еще тридцать секунд, — говорит он. — И может, твои руки отвалятся ~ Шевеля пальцами, Савамура улыбается. — Они уже хорошо себя чувствуют! Ничего страшного! — Значит, за посуду на вашей ферме ты отвечал? — он вытирает руки о штаны и бросает перчатки для мытья посуды в голову Савамуры. Они отскакивают и падают на пол, и Казуя хихикает. — У тебя двенадцать братьев и сестер и собака? — Я единственный ребенок! — он отряхивает руки, затем наклоняется, чтобы поднять перчатки, хмурясь, прежде чем надеть их. — И мы жили не на большой ферме, а просто, знаешь ли, в сельской местности. Но родители Нобу были крупными овощеводами, и у них были леса на краю их владений, в которых было много жуков-оленей! Размером с мою руку, — он поднимает ладонь в розовой перчатке и смотрит на нее. — Ну, может, с мою руку, когда мне было десять, ха-ха! — Жуки-олени, да? Как на твоем рюкзаке. — Ага! — он опускает руки обратно в воду, протирая сковороду с отработанной легкостью. — Раньше смотрели, сколько типов мы можем найти. Но Вакана была единственной, кто мог отличить их друг от друга, так что… — он ставит сковороду в сушилку и возвращается за тарелкой. — Ты довольно хорош в мытье посуды, Савамура, — Казуя откидывается на стойку. — В конце концов, ты не бесполезен! Сияя, Савамура брызгает на него грязной водой. — Болван. Казуя смеется, вытирая со щеки немного брызг пены. — Так как же такой эксперт по посуде, как ты, ошпарил руки из-за горячей воды, а? — он протягивает слово «эксперт», наслаждаясь ощетинившимся Савамурой. Он может это сделать, думает Казуя. Он может так взаимодействовать с Савамурой. — С тех пор, как я стал достаточно высоким, чтобы дотянуться до раковины, я и дедушка отвечали за посуду. Моя мама все готовит, папа всегда убирает остатки, а мы моем посуду. Оба моих родителя работают, так что не значит, будто мы не должны разделять обязанности, да? — Савамура застенчиво смеется. — Только вода в моем доме даже не нагревается! Я имею в виду родниковую воду, — он радостно мычит, — или, может быть, дедушка знал, что я обожгу руки, если он сделает ее горячее, и всегда немного приглушал, ха! — Глупый я, не продумавший заранее, чтобы ты был абсолютным идиотом, — Казуя пытается представить крошечного Савамуру, едва способного дотянуться до раковины. Это напоминает ему о собственном детстве, когда он волочил стул из-за кухонного стола, чтобы дотянуться до плиты. — А ты? — Савамура ополаскивает руки, отправляя последнюю тарелку в ​​сушилку. Покраснение полностью сошло отовсюду, кроме его суставов. — В детстве у тебя была работа по дому, или как? — Каждая из них, — отвечает Казуя. — Мой отец был занят, а мама не могла убираться. Вот так. Мама ничего не могла сделать даже за несколько месяцев до ее ухода. Был просто Казуя, которого оставили управлять домом самому, хотя он был едва ли большим, чтобы безопасно убрать посуду. — Ты тоже единственный ребенок? — Савамура вытягивает руки над головой, открывая кожу чуть ниже пупка. — И ты вырос в Токио, но, по крайней мере, в часе езды отсюда. — Сэтагая-ку, — Казуя выходит из кухни и идет в гостиную, а Савамура следует за ним, автоматически беря одну из подушек и бросая ее прямо в центре комнаты, как будто там бейсбольный алмаз, и он не может находиться где-либо еще. — Ты составляешь на меня досье, или что-то типа того? — Мне просто любопытно, есть ли кто-то такой же испорченный, как ты, — отвечает Савамура, протягивая руку, чтобы схватить еще одну подушку из кучи и швырнуть ее в Казую, который ловко ее ловит. — Спасибо! — За подушку или что? Потому что я определенно не хвалю твой характер, придурок. — Я позволил тебе накричать на меня в моей квартире, принять душ, а потом накормил ужином, и я все еще придурок? — Твой рот — придурок! — Савамура отвечает. — Остальное нормальное! — Это должно иметь смысл, Савамура? — Да, конечно! — он обвиняюще указывает на Казую. — Твой рот говорит всякие ужасные вещи, но твои глаза и тело говорят совсем другое! — Я так рад, что каждая часть меня способна мыслить независимо! — говорит Казуя с широкой фальшивой ухмылкой. Савамура агрессивно качает головой. — Ух, неважно! Просто знай, что я слежу за тобой, Миюки Казуя! — Я начинаю думать, что тебе нравится звучание моего имени. Собираясь ответить чем-то, несомненно, очень наблюдательным на замечание Казуи, Савамура прерывается громким звонком телефона. Он моргает, явно отвлекаясь от мыслей, и вытаскивает телефон из кармана. Он набирает четырехзначный код, чтобы разблокировать его, а затем усмехается. — О, Вакана снова спрашивает о сегодняшних играх NPB, — он что-то быстро набирает в ответ, вероятно, не больше одного-двух слов. — Можем ли мы поскорее включить телевизор? Кажется, Ласточки и Драконы ведут очень напряженную игру, и их ждут дополнительные иннинги! — Крис там? — спрашивает Казуя, уже потянувшись за пультом, лежащим на вершине стопки игр Курамочи. — Да, и защита в начале! — он плюхается на живот. — Крис-семпай такой классный! — Он довольно крут, — говорит Казуя. — Так почему бы тебе не пойти домой посмотреть на него? — Двадцать минут отсюда! Я могу все пропустить! Ухмыляясь, Казуя встряхивает пульт в руке. — Тебе следует бежать. Тебе же нравится бегать. — Не будь невозможным, Миюки Казуя! — Савамура бросается к пульту, откидывая телефон в сторону, и затаскивает Казую обратно на подушку, ставя одно колено между его бедер и рукой вытягиваясь вдоль солнечного сплетения Казуи для равновесия. — Дай мне его! Казуя резко вдыхает и поднимает руку с пультом над головой, сосредоточиваясь на том, чтобы держать его вне досягаемости Савамуры, а не на тепле Савамуры на нем, дыхание которого пахнет зеленым луком, когда он горячо фыркает в подбородок Казуи. — Мой телевизор. Я не должен тебе ничего давать. Рука Савамуры скользит по его прессу, и Казуя задается вопросом, может ли Савамура чувствовать учащенное сердцебиение Казуи через ткань футболки. — Ты такой говнюк без всякой причины! Казуе удается рассмеяться, но смех выходит задушенным. — Может, я хочу, чтобы ты пошел домой? — Мы должны поговорить о завтрашней игре! — правая рука Савамуры движется вверх по внутренней стороне его руки, оставляя за собой огонь, когда он тянется к пульту. Казуя задыхается, приподнимаясь, чтобы не дать колену Савамуры раздавить его яйца, пытаясь сместиться под тяжестью Савамуры. — Просто дай мне… — Ты такой требовательный, — выдыхает Казуя, и в нижней части его живота скапливается тепло, которое так же опасно, как-то, что он чувствовал в дагауте во время сегодняшней игры, когда мозолистые пальцы Савамуры дразнили его внутреннюю часть бедра. К счастью, даже несмотря на то, что Савамура теперь выше Казуи, Казуя все еще сильнее и крепче, и, упираясь ногами в землю, он толкается бедрами вверх, сдвигая Савамуру и меняя их местами, теперь прижимая Савамуру. Глаза Савамуры расширяются от шока, когда он замечает, как Казуя хватает одно из его запястий, ноги по обеим сторонам бедер, а другая рука держит пульт высоко в воздухе. — Я включу для тебя телевизор, если ты назовешь меня семпаем. — Да пошли вы, семпай! — рычит Савамура, и пальцы Казуи сжимают запястье Савамуры, прежде чем он медленно, намеренно двинется, позволяя Савамуре уйти. — Вот если бы ты был хорошим мальчиком и все время помнил об этом, — бормочет Казуя, облизывая пересохшие губы. — В твоих мечтах! — Савамура потирает запястье, все еще лежа, глядя в потолок, и делает глубокие тяжелые вдохи. — Очень жаль, — Казуя оставляет Савамуру там, забирая другую подушку себе, ранее занятую Савамурой, и отвлекается, быстро переключаясь с игры MLB на канал 8, Fuji TV, чтобы увидеть ночной матч NPB. Он транслируется из Нагои, домашнего поля Драконов, и трибуны ревут прямо в момент, когда на экране появляется игра. В правом нижнем углу отображается первой защита Криса. Драконы в конечном итоге выигрывают грэнд-слэмом в низу одиннадцатого, Савамура рассказывает анекдоты об игроках из команды Криса, акцентируя большинство из них широким зеванием с разинутым ртом. — Пора спать, — говорит Казуя, толкая пальцами ног Савамуру по бедру. Савамура трет глаза и хмурится. — Разве мы не должны еще спланировать завтрашнюю игру? Мы не можем снова проиграть! — Мы не проиграем. Даже если не сможем полагаться на твою перекрестную подачу, мы заставим тебя подавать вдвое больше разных чендж-апов, а затем напугаем их случайными обратными слайдерами, чтобы они никогда не узнали, какой слайдер будет следующим… — он не ожидает, что Савамура положит руку ему на лодыжку, но шок от этого бьет прямо в организм. — Савамура? — Мне действительно легче быть уверенным, когда ты протягиваешь перчатку для меня, Миюки-семпай, — говорит Савамура, ладонь так горяча на холодной лодыжке, большим пальцем поглаживает кожу Казуи. — Против Аоямы или кого-либо еще. Даже против команды с Нарумией Мэем! Или Хонго Масамунэ! — Я лучший, — хрипит Казуя, желая отойти, но не уверенный, что сможет, когда Савамура так смотрит на него. — Я знаю, — рука Савамуры слегка сжимает лодыжку Казуи. — Что-то должно компенсировать твое отношение! — Ты говоришь много чуши о моем отношении, Савамура, но продолжаешь возвращаться за большим ~ — Я привык! — Савамура морщит нос. — Как быть схваченным Курамочи-семпаем! Или как когда Ширасу-семпай бросает на меня этот медленный, осуждающий взгляд… — он нервно хихикает. — Может, к нему еще не привык. Но ты? Я уже знаю, что ты меня разозлишь. — Приятно знать, что ты ко мне привык, — большой палец Савамуры задерживается на коже прямо над костью. — Ты тоже меня бесишь, для протокола, — сердце Казуи угрожает расколоть ребра. — Но если я так тебя злю, то что ты делаешь в моей квартире, хм? Или даже в моей школе. Ичиносе говорит, что ты почти пошел к Риккё. — Не совсем. Они предложили, но… — Савамура сглатывает, его адамово яблоко подпрыгивает. — Не только потому, что мне нужен запасной вариант, ты меня слышишь?! — Что? — Университет, — Савамура улыбается ему, медленно, сладко и по-новому, во все зубы, но нежно, чего Казуя раньше не видел. — Еще и потому, что… Новости начинают громко звучать, когда заканчивается освещение игры, и Савамура, кажется, внезапно передумывает то, что планировал сказать, убирая руку так быстро, что падает обратно на подушку. Он быстро переключает внимание на телевизор. Его лицо такое красное, уши окрашены в клубничный румянец, простирающийся до V-образного воротника небесно-голубого пуловера Драконов. Казуя не цепляется, не уверен, что хочет знать, даже если бесстыдный Савамура стесняется сказать это, и тоже обращается к новостям, только чтобы увидеть с замиранием желудка, что это местные новости. — О, одна из моих преподавателей действительно вовлечена во все эти протесты рабочих. Думаю, это тот мужчина, о котором она говорила. Потому что он хорошо говорит о проблемах, — похоже, у Савамуры кипит мозг. — Или о чем-то, связанным с налогами? «Чрезмерное налогообложение душит малый бизнес, в то время как никакие дополнительные налоги не взимаются с более крупных корпораций». На экране кадры одной из первых речей отца Казуи в области муниципального строительства, в его медленном, тихом выступлении рассказывается об эффектах просачивания экономики, а его фамилия ползет в нижней части экрана в ленте новостей вместе с информацией о результатах протестов. — Эй, это он… — Савамура, прищурившись, смотрит на телевизор, затем снова смотрит на Казую. — Он твой родственник?! — С чего бы? — спрашивает Казуя, отвергая немедленный импульс броситься за пультом. Он заставляет себя лечь и опереться всем весом на локти. — Мы похожи? — Может быть. Просто, когда он только что улыбнулся, он сделал так своими бровями — он напомнил мне тебя. Вместе с именем… — Мой отец, — говорит Казуя. — Этот человек — мой отец. Не спрашивай меня больше и никому о нем не говори. — Это секрет? — Савамура выглядит совершенно сбитым с толку самой идеей. — Почему секрет? — Цк, я не хочу такого внимания во время бейсбольного сезона. Савамура просто моргает. — Но он делает хорошее дело, верно? Несправедливо для малого бизнеса терять так много, когда крупные компании не должны ничего платить, верно? — Тебе кажется это простым, не так ли? — теперь Казуя снова думает о чертовом гала-концерте. Он никогда не умел играть в социально адаптированного дольше нескольких минут. Похоже, от него требуется много говорить то, что люди хотят слышать, и не иметь реального мнения, и Казуя понял, что это не было его сильной стороной еще в средней школе, когда он изолировался от всех остальных и в итоге его сильнее задирали, потому что он все еще заботился о таких вещах, как друзья и контакты с людьми. — Политика более сложная. — Почему более сложная? — нижняя губа Савамуры выпячивается. — Мир построен не для того, чтобы быть справедливым. Мы не позволили Ойе перейти на следующий этап турнира, когда ты был на первом году, только потому, что они не были бейсбольной школой, верно? — Казуя вздыхает. — Мы выиграли, а они проиграли, потому что мы были более подготовлены, более опытны и имели больше денег, чтобы платить за обучение лучших игроков, которых мы могли найти. Савамура долгое время молчит, его рот открывается и закрывается, как будто он ужасно хочет возразить, но не может подобрать слов. — Иногда я думаю, что мы должны изо всех сил стараться сделать вещи более справедливыми, — затем он смотрит на Казую внимательнее. — Я думаю, ты, наверное, согласен со мной. — Неважно, согласен я или нет, — Казуя пытается расслабить мышцы, но слышит напряжение в голосе. — Дело в том, что я не хочу, чтобы кто-то думал о трудовой политике, когда дело касается меня и бейсбола. Я хочу произвести хорошее впечатление на скаутов, чтобы меня в конечном итоге выбрали в хорошую команду. Вот и все. — Значит, ты не хочешь, чтобы люди спрашивали тебя о нем? Не то, чтобы ты его тайный ребенок или что-то в этом роде? — Какие странные вещи проносятся в твоей голове? — голос его отца на заднем плане низкий и суровый, и у Казуи был достаточно тяжелый день без отца, сказавшего больше слов кучке незнакомцев, чем он сказал Казуе с тех пор, как ему было около девяти лет. Он берет пульт и выключает телевизор. — Конечно, я не тайный ребенок. У меня такая же фамилия, да? Не лучший способ сохранить тайну. — Не похоже, что ты единственный человек в Японии с таким именем! — Савамура почесывает кожу головы отполированными ногтями. — Хотя довольно необычно… — это напоминает вчерашние руки Савамуры в волосах Казуи, оставившие пыль канифоли на макушке. — Просто ты никогда не говорил о нем, а я знаю тебя довольно давно. Кто-нибудь встречал твоего отца? Потому что… я помню, что не встречал его на твоем выпускном. Казуя сглатывает. — Курамочи знаком с ним. Дети, которых я знал в начальной школе, полагаю, но я не знаю. Это не имеет большого значения, но я бы предпочел, чтобы ты не рассказывал обо всем этом всей команде или кому-то еще. — Ты можешь рассчитывать на меня! Я не скажу ни одному человеку! — Казуя думает, что было бы убедительнее, если бы Савамура не выкрикивал это изо всех сил посреди ночи. — Ты должен просто забыть об этом и сосредоточиться на важных вещах, — Казуя бросает на Савамуру один из самых самодовольных взглядов, пульт все еще тяжел в руке. — Как победить Аояму. Он ожидает, что отвлечет Савамуру по поводу завтрашней игры, но Савамура просто смотрит на него. — Ты назвал его «этим человеком», — он наклоняется вперед, ища что-то на лице Казуи. — Ты… — Савамура останавливается, зевает и трет глаза ладонями. — Тебе действительно стоит пойти домой и поспать. Савамура кивает, затем, прерывая движение, чтобы встать, надувает щеки и указывает на Казую. — Я передумал! — Что? — Казуя внимательно наблюдает за ним. — Идти домой? — Нет, ты не приготовишь для меня. Я больше не хочу этого! — Я все равно не собирался готовить, — мягко отвечает Казуя. — Надеюсь, тебе понравился сегодняшний ужин, потому что это самое близкое, что ты получишь! — Вместо этого я хочу готовить с тобой! — его палец тычет Казую в грудь. — Я потрясающе кипячу воду! Они напишут статьи в газете о том, насколько я хорош в этом, вместе с моим питчингом! Тоджо сказал мне в прошлом году, что мои навыки рамена не имеют себе равных, пока я не перевариваю… — Этой историей ты действительно вселяешь уверенность в свое кухонное мастерство, Савамура, — Казуя хватает палец Савамуры и по какой-то причине держится за него. — В чем разница? — А? — Я говорю, почему «с» вместо «для»? Какая разница, если я все равно делаю всю тяжелую работу? — Потому что… — Савамура высвобождает палец, осторожно сжимая его. — Я не знаю, я просто понимаю, что ты сам приготовил много еды и… — он смеется странным, задушенным звуком. — Это нехорошо! Моя мама всегда говорила, что готовить веселее, если у тебя есть помощник! — Ты хочешь быть моим помощником? — Казуя не мог не спросить, даже когда его легкие заклинивает, слова Савамуры лишают их возможности работать так, как они должны. «Ребенок всегда такой», — думает он. Человеческий таран у дверей крепости Казуи. — Я знаю, тебе нравится, когда люди говорят, что делать, Савамура, но… — Нет! — кричит Савамура, вставая на ноги. — То есть, ну да! Но только на кухне! — Может быть, на твой день рождения, — отвечает Казуя, что не дает Савамуре пузыриться и вспениваться, как будто он сам горшок с пережаренным раменом. — Не обещаю, — он отворачивается от внезапного блеска в глазах Савамуры. — Ловлю на слове! — с этими словами Савамура выходит из гостиной Казуи в холл. Он надевает грязные бейсбольные бутсы без носков, и цепляется за сумку со снаряжением. — Увидимся утром! Будь готов удивиться! — Ты правда собираешься простудиться, — говорит Казуя, идя за ним, все еще немного задыхаясь от общей эмоциональной травмы, которую Савамура нанес ему сегодня вечером. — Я бы дал тебе что-нибудь надеть, но кто знает, когда ты вернешь это. — Я вернул твою форму! — А как же моя ветровка? Рука Савамуры замерзает на полпути, когда он поворачивает замок, а его шея на затылке напоминает летний загар. — А, она… Я верну тебе ее завтра! Затем он выходит за дверь, оставляя Казую смотреть на грязные следы, оставленные его шиповками, и гадать, почему он вообще позволил Савамуре войти. Слабый, думает он. Ты совсем размяк. Казуя никогда не хотел ослаблять бдительность. Если и есть что-то, что Казуя знает, так это то, что ничего хорошего из этого не выйдет. Он убирает грязь с пола, когда Курамочи возвращается домой. Курамочи с любопытством смотрит на него сверху вниз. — Ты подобрал бродягу? — Близко, — отвечает Казуя. — Савамура был здесь. — Ты все исправил? — Курамочи сбрасывает пальто и, огибая Казую, идет на кухню и открывает холодильник. Он наливает стакан воды перед тем, как повернуться и откинуться на стойку, чтобы дождаться ответа. Казуя хмурится, когда он берет грязное бумажное полотенце и тоже идет на кухню. — Нечего было исправлять. — Раз ты так говоришь, — Курамочи слегка бьет его по плечу, когда он бросает бумажное полотенце в мусор. — Тогда я рад, что ты ничего не исправил. — Я ненавижу тебя, — говорит Казуя, и смех Курамочи разносится по квартире. — Нет, — говорит Курамочи. — На самом деле, не ненавидишь, — затем он стучит костяшками пальцев по кухонной стойке позади него. — Я начинаю думать, что ты лаешь и не кусаешься, Миюки. — Бред. — Конечно, конечно. Ты продолжаешь себе это повторять, — Курамочи указывает на два набора свежевымытых палочек для еды на сушилке. — Может быть, у тебя просто слабость к маленьким оленям. Казуя проводит рукой по волосам. — Я иду спать, — говорит он, оставляя Курамочи на кухне и уходя в темноту спальни, надеясь, что он достаточно устал, чтобы заснуть сразу.

⚾

В семь часов следующего утра Казуя наблюдает из-за забора, как Савамура бросает в сетку слайдер с перекрестной подачей. Выглядит… довольно полезным, и Казуя задерживает взгляд на широких плечах Савамуры, когда он снова замахивается. — Он не переутомится? — Казуя смотрит налево и видит помощника тренера Нумамото, стоящего по другую сторону забора с планшетом в руке. — Я так не думаю, — отвечает Казуя. — Савамура рассказал мне о руке. Нумамото приподнимает брови. — Он был довольно категоричен в том, чтобы мы не говорили людям, но я не должен удивляться, что ты исключение. Не зная, как реагировать, Казуя просто вздыхает и идет дальше. — Не похоже, что это будет проблемой. У него никогда не было UCL, поэтому она не восстанавливается после травмы, — он сгибает руку с перчаткой. Савамура еще не заметил его, но Казуя не находится в прямой видимости, так что это не такой уж большой сюрприз. Тем не менее, Казуя должен пойти и прервать его, чтобы они могли разогреться вместе, прежде чем Савамура должен будет остановиться, чтобы сохранить руку для игры. Ему все равно придется снова разогреваться через пару часов, и Казуя не хочет тратить слишком много стартовых подач вне иннингов перед обязательно сложной игрой. — Что вы думаете? — О слайдере с перекрестной подачей? — Нумамото мычит. — Он, вероятно, будет эффективен против бэттеров Аоямы по крайней мере в первой половине игры, особенно учитывая, как поздно Савамура доводит мяч. Кажется странным даже классифицировать его как перекрестный, учитывая то, как он его подает, но для всех намерений и целей, он именно такой. — Я планирую смешать его с двухшовником, и, надеюсь, мы действительно сможем их запутать, — Казуя выпрямляется, отрываясь от ограды. Прошлой ночью он спал всего шесть часов, но не чувствует усталости, и хотя все еще остается узел беспокойства, завязанный неуместными чувствами, которые он испытывает к Савамуре, ему всегда удавалось отложить личные чувства в сторону от бейсбола. — Никто никогда не видел ничего подобного. Сегодня мы победим. Нумамото кивает. — Я тоже так думаю, — он усмехается. — Тебе лучше пойти и пообщаться с ним, прежде чем мы встретимся на автобусной стоянке. Казуя проскальзывает через ворота и медленно идет к Савамуре, который уже выглядит взъерошенным, с растрепанными волосами и розоватым от раннего утреннего холода. На нем снова куртка Казуи. — Как ты должен вернуть ее мне, если она на тебе? — спрашивает Казуя, и Савамура от удивления чуть не роняет бейсбольный мяч, который он крутит. — Не подкрадывайся ко мне! — он надувает щеки, в глазах воинственный блеск. Тонкий блеск пота на его лице привлекает внимание Казуи к гладкой линии переносицы Савамуры, отшелушенной и усеянной новыми веснушками. Шея красная от напряжения. — Да где ты был?! Я думал, мы встретимся в семь! — Я некоторое время наблюдал за тобой, Савамура. Я не виноват, что ты мешок с валенками и не заметил, что мы с Нумамото стоим там. Савамура кладет руки на бедра, выцветшая черная кожа его перчатки темнеет на фоне белого цвета униформы. — Почему ты был там вместо того, чтобы ловить подачи?! — Я хотел понаблюдать, как ты выполняешь перекрестную подачу немного на расстоянии, — говорит Казуя. По крайней мере, частично это правда. — Думаю, мы можем его использовать. А теперь, когда ты разогрелся… — Собираешься ловить сейчас?! — Савамура снова ухмыляется, наклоняясь в пространство Казуи, кладет руку без перчатки на его плечо, касаясь большим пальцем шеи. Савамура смотрит на него сверху вниз, возбужденный и бодрствующий, и у Казуи падает живот. — Давай, Миюки Казуя, приготовься удивляться! — Ты знаешь, что удивленный и впечатленный — это не одно и то же, да? — спрашивает Казуя слишком высоким голосом. Но Савамура, похоже, этого не замечает, и следующие слова Казуи звучат именно так, как он хочет. — Я буду удивлен, если ты вообще подашь мне, Савамура. Он толкает Савамуру назад и бросает сумку между ними, вытаскивая нагрудный протектор. Ему понадобится снаряжение для такой подачи. — Конечно, подам! — Савамура бормочет, пытаясь удержать равновесие. — Я ас! Моя работа — найти твою перчатку! Казуя смотрит на него сквозь отросшую челку, улыбка играет в уголках губ, даже когда он игнорирует покалывание в изгибе, где шея встречается с плечом, воспоминания о руке Савамуры достаточно для того, чтобы его сердцебиение участилось. — Да неужели? — он надевает нагрудный протектор через голову. — Что ж, моя работа — заставить питчера сиять. Так что давай посмотрим, что у тебя есть. Ответная улыбка Савамуры, решительная и торжествующая, заставляет Казую смотреть на него. Вместо этого он опускает взгляд и сосредотачивается на креплении щитков на голенях устойчивыми руками, его очки запотевают от холода, когда он выдыхает. Первый слайдер с перекрестной подачей, который через пять минут врезается в его перчатку, когда пылающий питчер все еще находится в расслабленной позе, — идеальный страйк. — Как тебе, Миюки Казуя?! — Савамура кричит ему с горки. Он светится, и его улыбка показывает все зубы. — Я думаю, — отвечает Казуя, дыхание перехватывает у него в груди, — что левши-убийцы Аоямы ошибаются, если думают, что сегодня они пробьют нашу защиту. — Ты меня хвалишь?! — Если ты не можешь сказать, я не собираюсь тебя просветлять, — он ухмыляется в ответ на рычание Савамуры, бросает ему мяч и бьет кулаком по руке. — Дай мне еще один. Нам нужно немного поработать над твоим прицелом, если мы хотим полностью разрушить их веру. — Иногда мне нравится твой мерзкий характер, — со смехом говорит Савамура, легко ловя мяч протянутой перчаткой, складывая его в карман и подтягивая к груди. — Ой? — Казуя говорит легким и насмешливым тоном. — Как лестно ~! Глаза Савамуры сужаются. — Но не тогда, когда он проявляется против меня! — Думаешь, ты можешь выбирать сейчас? — Казуя сигнализирует о подаче во внутренний угол. — Это не так. Все или ничего, Савадурок. Савамура чешет щеку левой рукой, оставляя на коже полосы канифоли, похожие на порезы. Он наклоняет голову набок, поджимая губы. — Тогда я возьму все на себя, — наконец отвечает он, а затем поднимает ногу, чтобы перейти к следующей подаче. Казуя едва ее ловит, хотя она идет именно туда, куда должна. После десяти или более мячей Казуя останавливается и снимает маску. — Достаточно. У тебя сегодня еще целая игра. — Тренер Маэда собирается начать с нас? — Савамура кладет перчатку в сумку, а затем наклоняется, чтобы вытащить крем для руки. Встав из приседа, Казуя начинает снимать собственное снаряжение, поскольку Савамура неэффективно закатывает вверх компрессионный рукав и рукав куртки Казуи. Свернутая ткань врезается в его толстый бицепс, когда он отвинчивает крышку тюбика. — Таков план, — говорит Казуя, ненадолго замирая и наблюдая, как Савамура осторожно начинает втирать крем. Пальцы правой руки Савамуры, по крайней мере, чистые от канифоли, думает он, наблюдая, как тонкие мозолистые пальцы спускаются вниз по гладкой, загорелой коже подающей руки Савамуры по направлению к локтю. Покачивая головой, Казуя снова переключает внимание на снятие нагрудного протектора и безопасную упаковку для игры. Его все еще воспаленные после вчерашней игры бедра немного гудят, когда он снова приседает, чтобы снять ножное снаряжение. Он был только в семи из девяти иннингов, но они были длинными, и Казуя может быть в отличной форме, но он все еще чувствует натяжение, когда играет чрезмерно долгие иннинги. Ничто не повлияет на него на поле сегодня, но это заметно. Он вздыхает, и очки опять запотевают от горячего воздуха. Внезапно утренний солнечный свет исчезает, и его место занимает тень Савамуры. — Разве они не неудобные? — Разве неудобно что, Савамура? — Казуя смотрит на него. — Иметь дело с питчерами-первокурсниками, которые всегда забывают про почетное обращение? — Нет, засранец, твои очки! — Савамура садится на корточки перед ним, слишком близко, его колени втыкаются в Казую, и он протягивает руку к оправе очков Казуи, прежде чем он успевает среагировать. — Они снова запотели. Кончики его пальцев, мелькнувшие на мгновение, холодные на фоне теплой кожи. Дыхание Савамуры пахнет мятной зубной пастой, когда он выдыхает через рот, а не через нос. — Вот что происходит, когда холодает, — Савамура расплывается перед ним. — Отдай их, паршивец. — Ты действительно слепой без них, да, Миюки Казуя? Ты всегда носил очки? — Я ношу очки с шести лет, — его мать заметила, что он слишком сильно щурился, глядя на страницу. Он вспоминает, как она убрала волосы с его лица и мягко сказала «как твой отец», а затем позвонила по телефону, чтобы записаться на прием к окулисту. — Если бы я мог видеть без них, я бы не стал их носить. Савамура аккуратно кладет их обратно на нос Казуи, протирая с гораздо большей точностью, чем в прошлый раз, когда он снимал очки Казуи на полу гостиной Ичиносе, пьяный и глупый. — Так лучше, — мягко говорит он, снова посылая мяту. — Я могу сам протереть очки, — говорит Казуя, сжимая руки на бедрах, пальцами впиваясь в мышцы. — Я делаю всю жизнь, — он не смотрит в глаза Савамуре, глядя мимо него, в сторону пустого поля, когда поднимает ладонь, чтобы поправить очки на носу. — Ты выглядишь моложе без очков, — Казуя с удивлением бросает взгляд на Савамуру, пойманный любопытной яркостью. — Или нет, не моложе. Старше. — Ух ты, Савамура, делаешь такие категорические выводы утром. Савамура облизывает потрескавшиеся пересохшие губы, затем хмурится, его нос раздраженно морщится. Он не выпрямляется и не отступает, и Казуя тоже не отодвигается, пытаясь придумать, как оттолкнуть их лица хотя бы на пятнадцать сантиметров, чтобы не выглядело так, будто он сбегает. — Заткнись, я пытаюсь понять, о чем говорю! Казуя хихикает, несмотря на то, что его сердце быстро бьется внутри. — Большинство людей думает, прежде чем открыть рот, идиот. — Твое лицо меня отвлекает! — Савамура горячо отвечает, а затем краснеет. — Не подумай, Миюки! Я имею в виду, что твои очки снова надеты, и теперь твое лицо стало нормальным! Казуя резко сглатывает. — Ты знаешь, что мои настоящие черты лица не меняются, когда я надеваю очки, да? — Очевидно, — фыркает Савамура, наклоняясь ближе, упираясь коленями в колени Казуи, когда он начинает жевать нижнюю губу. «Если он будет делать так чаще, начнет кровоточить», — думает Казуя, проводя языком по зубам. Шея становится горячей, и он надеется, что лицо не покраснело. Во всяком случае, он никогда не краснел. — Я имел в виду, я не знаю, без них ты выглядишь мягче или что-то типа того, — затем Савамура тычет Казую в лоб указательным пальцем левой руки. — Менее злым. Казуя неожиданно смеется, выпуская воздух, которого не заметил, как заложника в легких. — Я точно такой же злой с ними или без них, Савамура, — он ухмыляется, затем кладет одну руку на грудь Савамуры, толкая его с такой силой, чтобы отбросить обратно на задницу. Савамура кричит, напряжение полностью исчезает, и он визжит, удерживая свой вес обеими руками. — Сволочь! — Ну, ну, не злись из-за такого небольшого падения, — протягивает Казуя, и Савамура, как обычно взволнованный и перевозбужденный, смотрит на него, когда Казуя быстро заканчивает снимать защиту для ног, выпрямляясь с еще одним жжением в квадрицепсах. — Побыстрее забери свои вещи, чтобы мы могли пойти на парковку. — Всего восемь! — он поднимается, отряхивая грязь на передней части своих форменных штанов, оставляя коричневые отпечатки ладоней на белом. — Нам нужно встретиться со всеми без пятнадцати девять! — Ой? — Казуя приподнимает бровь, глядя на него. — Ты не хочешь что-нибудь поесть? — Савамура вылупляется на него, как будто мысль о завтраке полностью выскользнула из его головы за всю его целеустремленную практику перекрестной подачи, и Казуя закатывает глаза. — Разве не было бы забавно, если бы ты проголодался в середине игры и стал еще хуже отбивать? Если это вообще возможно, — он бросает снаряжение в сумку и поднимает ее на плечо, застегивая молнию, пока Савамура суетится, чтобы подобрать свои вещи. — Моя специальность — банты! Банты! — Все, что помогает тебе спать по ночам! — Казуя направляется к воротам, зная, что Савамура его догонит. Вес рук на плечах останавливает его, и синий материал его куртки, теплой от тела Савамуры и пахнущей шампунем Савамуры, падает на руку слева и накрывает сумку со снаряжением справа. — Не забывай свою куртку, придурок. Руки исчезают, и Казуя борется с желанием откинуться назад в поисках их. — После того, как ты надевал ее во время тренировки? Грубо, Савамура. — Я постирал ее прошлой ночью! — жалуется Савамура, торопясь шагнуть рядом с ним. — Ух! Ты худший! — несмотря на все это, он по-товарищески толкает Казую плечом, и Казуя бросает на него веселый взгляд, который возвращается с нерешительной гримасой. Казуя немного беспомощно задается вопросом, как они дошли до того, что Савамура думает о Казуе как о друге, а не враге, а Казуя думает, что Савамура может выглядеть красиво, если его поцеловать. — Хочешь пройти мимо круглосуточного магазина? Возможно, Уэхаре-сан еще рано идти на смену. — Как насчет кофейни на стоянке? Ты можешь купить мне американо в благодарность за то, что я терплю тебя в семь утра. — Только если ты не соврешь о том, что хотел эспрессо, когда я дам тебе его! — Савамура одаривает его самым грязным взглядом, и Казуя разражается смехом, держась за бока, его куртка почти падает на землю. — Не смешно, что ты самый большой засранец в мире! — Да, это так! — Казуя вытирает слезящиеся глаза. — Тебя так легко разозлить! Это определенно смешно! — Тебе повезло, что мы друзья! — Савамура скрещивает руки и надувается. — Ты на самом деле самый худший. — Мы не друзья, — Казуя грозит ему пальцем. — Я твой семпай. — Тогда партнеры! — Да, да, — говорит Казуя, думая о том, как Савамура накричал на него прошлой ночью, как идиот, в коридоре, пока Казуя не впустил его в свою квартиру. Возможно, это Казуя был идиотом, думая, что сможет игнорировать кого-то вроде Савамуры, который получал слишком много его внимания, даже когда Казуя на самом деле не был его кетчером, и Фуруя должен был заполнять его время. Савамура — тот человек, на которого действительно нужно смотреть, и бороться с ним — в лучшем случае бесполезный жест. — Партнеры. — Не забывай об этом, — бормочет Савамура, в основном себе под нос. Демонстративно игнорируя, Казуя смотрит на чистое небо, даже когда у него переворачивается живот. Никакие облака не портят серовато-синий цвет раннего утреннего Токио. — Хорошая погода для игрового дня, — говорит он, и когда он снова смотрит на Савамуру, то обнаруживает, что Савамура смотрит на него со странным выражением лица, его губы слегка хмурятся, глаза полуприкрыты тяжелыми веками, ресницы опущены. — Что? — Ничего, — говорит Савамура, встряхиваясь, как мокрая собака, прежде чем усмехнуться. — Скорее в кафе! — он рывком устремляется к воротам. — Не всем нравится бегать, идиот! — Казуя кричит ему вслед, но увеличивает свой темп до легкой пробежки, чтобы убедиться, что Савамура не уйдет слишком далеко вперед.

⚾

Савамура с хлопьями круассана, прилипшими к уголкам рта, засыпает на нем примерно через пять минут после того, как они садятся в автобус, прежде чем даже отправятся, захватив руку Казуи под собой. — Боже, — говорит Курамочи, перекинувшись через спинку сиденья перед Казуей, чтобы ткнуть Савамуры в щеку. — Без задних ног. — Он тратит слишком много энергии в повседневной жизни, — говорит Казуя, ерзая на месте, пытаясь устроиться поудобнее, пока локоть Савамуры впивается в бок. — Какой идиот. — Ты мог бы его разбудить, — говорит Курамочи, когда Казуя вздыхает и вытаскивает телефон из кармана пиджака, прокручивая до электронной почты. Фуруя прислал ему длинный текст, полный информации о его текущем режиме тренировок и о том, что он лучше, чем у Савамуры. — Ты знаешь, он всегда вялый, когда просыпается. — Я разбужу его за десять минут до того, как приедем, — рассеянно отвечает Казуя, переключаясь на другое письмо от профессора журналистики с его отредактированным предложенном проектом. — Мы встали рано, так что, наверное, лучше дать ему немного отдохнуть. — Забота ~, — поет Санджо, садясь на сиденье рядом с Ичиносе, через проход от Казуи и Савамуры. Казуя искоса смотрит на него, но Санджо невозмутим. — Здорово, что Савамура в этом году здесь. — Потому что мы выигрываем? — спрашивает Курамочи, когда Кумай и Такарада входят в автобус, каждая несет рюкзак больше ее самой, вероятно, наполненный полотенцами и аптечками. Они устраивают их на самые передние сиденья, а затем Кумай садится рядом с Ширасу, а Такарада направляется обратно к пустому месту рядом с Курамочи. — Нет, — говорит Санджо, — потому что мы наконец-то увидим, как Миюки делает что-то помимо того, что небрежно оскорбляет людей. — Я бы хотел думать об этом как о своем лучшем качестве, — легкомысленно говорит Казуя. — Кроме того, я небрежно оскорбляю Савамуру больше, чем кого-либо другого, — он делает паузу, якобы задумавшись. — За исключением, может быть, Курамочи. — Да, но Савамура заставляет тебя смеяться по-настоящему и приходить на командные вечеринки, — говорит Такарада, имитируя позу Курамочи, ее пальцы обвиваются вокруг спинки сиденья, чтобы удержаться на коленях. — Как я уже сказала в первый день практики, он оживляет тебя, — она смотрит на спящее лицо Савамуры с нескрываемым обожанием, и Казуя глубоко вздыхает, когда чувствует неоправданное сжатие в животе. — Так было и в старшей школе, — Курамочи снова тычет Савамуру в щеку. — Между Савамурой и Фуруей у Миюки не было ни единого шанса, — он тычет сильнее. Такарада хлопает его по руке. — Дай ему поспать, — упрекает она, и Курамочи пожимает плечами и плюхается обратно на сиденье лицом вперед, Такарада садится рядом с ним и препирается. Санджо, чувствуя, что шоу окончено, заводит разговор с Ичиносе, разговаривая не только руками, но и ртом, отчасти как Савамура, но не как рыба, вытащенная из воды. Казуя фыркает. Он снова смотрит в телефон, планируя ответить на электронное письмо Фуруи, в котором будет как раз нужное количество насмешек и ободрения. Он открывает черновик, но прежде чем он начинает писать, заводится двигатель автобуса, толкая его к окну. Савамура тихонько мычит и наклоняется. Казуя закрывает глаза, когда Савамура сопит, затем перекладывает одну руку на бедра Казуи и поворачивается еще больше на бок, его лицо вжимается в изгиб шеи Казуи. — Миюки Казуя, — бормочет он, потрескавшиеся губы цепляются за шею компрессионной рубашки Казуи. — Я буду асом… — остальное теряется в ткани униформы Казуи, и тепло дыхания Савамуры и вес руки ниже на бедрах, что вызывает неприятный прилив тепла в нижней части его живота. Казуя сглатывает, немного сдвигаясь на сиденье, и Савамура неосознанно пользуется преимуществом, прижимаясь к нему ближе, полностью вжимаясь в него. — Что, черт возьми, ты делаешь, Савамура? — шипит он себе под нос, не желая привлекать чье-либо внимание, и даже не совсем уверенный, что хочет, чтобы Савамура вообще просыпался, пока они вот так запутались. Савамура только спокойно воркует в ответ на тычки Казуи. От него уже пахнет потом и полем, и Казуя чувствует себя чрезмерно теплым, его сердце колотится. Он смотрит в окно, когда знакомые здания на пути к стадиону пролетают мимо них. В воскресенье утром много пробок. Он полагает, что это должно быть сочетание голодных до распродаж домохозяек и людей, собирающих первые осенние листья в парке. Такарада и Курамочи тихо обсуждают впереди Кумай и Ширасу, и Казуя пытается обратить внимание на них, а не на Савамуру, но когда автобус проезжает выбоину, подбрасывая, волосы Савамуры начинают щекотать его ухо. Он поднимает руку, чтобы смахнуть их, касаясь кончиками пальцев виска Савамуры. Волосы Савамуры такие же пушистые и мягкие, как кажутся, и Казуя пропускает несколько прядей сквозь пальцы. — Оуу, — доносится голос Такарады сверху, и Казуя вздрагивает, услышав звук камеры телефона. — Удали его! — огрызается он, и она ухмыляется, не раскаиваясь. — Это историческое событие, — говорит Такарада. — Я делаю снимок, чтобы позже напомнить себе, что не было галлюцинации. — Ничего особенного, — Казуя бросает на нее взгляд. — Лучше эту фотографию не публиковать в Интернете, Такарада, — если бы он не был уверен, что Савамура проснется и устроит сцену, он бы вырвал телефон из ее самодовольных ручонок и удалил ее. — Я серьезно. — Не волнуйся, дальше меня она не пойдет, — она делает паузу. — Знаешь, это милая картинка, — она поворачивает к нему экран телефона, но Казуя отказывается смотреть. Он не хочет видеть, как Савамура вписывается рядом вот так: горячее дыхание на его горле, теплая щека там, где он упирается в изгиб шеи. Он не хочет видеть, как он смотрит на Савамуру. — Твоя дружба с Савамурой действительно часто бывает неожиданно милой. — Почему неожиданно? — Голос Казуи звучит совсем не так, и он надеется, что Такарада воспримет его как нежелание разбудить Савамуру. — Потому что, несмотря на то, что девушки необъяснимо находят тебя горячим, Миюки, ты не милашка, — она слегка улыбается ему. — Или, на самом деле, все это хорошо в дружбе. Итак, как Санджо сказал ранее, видеть, как ты с Савамурой… ну… — она смеется, ее тихий смешок заглушается шумом в передней части автобуса. — Правда что-то новое? Ты не притворяешься, когда разговариваешь с ним. — Ты когда-нибудь разговаривала с Савамурой по телефону? — спрашивает Казуя, сердце застревает в горле. — Он невыносимо громкий. Вживую, по крайней мере, я могу выделить немного физического пространства… — Не так громко, — бормочет Савамура, и его губы скользят по линии подбородка Казуи, заставляя дрожать. — Заткнись, сволочь. — Ты наконец закончил использовать меня как подушку? — Казуя пяткой руки надавливает на лоб Савамуры, поднимая его со своего плеча. — У нас скоро игра. Савамура сонно улыбается ему. — Спасибо, что дал мне поспать, — бормочет он, а затем трет глаза, глядя на окружение, как один из «Потерянных мальчиков Питера Пэна», как будто ему четырнадцать на тренировке в шесть утра, полный нежности и тепла. Несмотря на крепкие мышцы и щетинистые щеки Савамуры, в такие моменты он все еще может казаться таким молодым. Автобус останавливается на стоянке стадиона, и Казуя одним из первых направляется к туалету. Он обливает лицо холодной водой и смотрит в зеркало. — Что ты собираешься делать? — спрашивает он отражение, сложив очки на краю раковины перед ним. — Разговор с самим собой — опасный знак, — говорит Учида, проходя мимо него к кабинкам. — Мы бы очень не хотели потерять тебя из-за стресса менее чем в середине сезона, Миюки. Или, может быть, ты просто подбадриваешь себя? Казуя быстро сглатывает, а затем выуживает из кармана пенал с контактными линзами. Он быстро вставляет линзы, надевает спортивные солнцезащитные очки. — Ну, ты знаешь, просто проверяю лучшего игрока в команде, — он проводит рукой по слишком длинным волосам. — Чтобы выиграть и все такое. — Осел, — фыркает Учида из-за двери кабинки. — Между прочим, Савамура искал тебя. Лучше найди своего питомца, пока он не заблудился в поисках. — Я не держу домашних животных, — коротко отвечает Казуя, а затем вылетает из туалета, прежде чем Учида успевает ответить. — Куда ты ушел? — спрашивает Савамура, хватая его за рукав, когда он снова присоединяется к команде, направляющейся к дагауту. — Не твое дело, — отвечает Казуя. Чтобы отвлечь питчера, он берет бейсболку, которую Савамура держит в руках, и набрасывает ее на непослушные кудри Савамуры. — Руки крепки после ленивого сна? — Нет, придурок! — усмехаясь, говорит Савамура. — Я готов надрать им задницу! Вот что делают асы! — Что ж, Савамура, давай сделаем так, чтобы они сегодня даже близко не приблизились к победе, — он щелкает по козырьку. — Давай раздавим их. Улыбка Савамуры становится немного безжалостной, и у Казуи приливает кровь. — Ты худший. — Тебе это нравится, — говорит Казуя, когда они бросают сумки на пол перед скамейками. Савамура смотрит на него краем глаза. — Ага, — прямо говорит он, засасывая нижнюю губу в рот. — Думаю, да. Казуя притворяется, что не слышит его, отодвигается, чтобы сесть рядом с Ширасу, когда они вдвоем готовятся первыми отбивать.

⚾

Выражение лица Зайзена, когда Савамура выбивает его в аут причудливым перекрестным слайдером, идеально. — Вы ведь не думали, что мы так легко сдадимся, да? — спрашивает Казуя, и Зайзен рычит, когда Савамура лучезарно смотрит на него, как какая-то сверхновая звезда с питчерской горки. — Хорошая подача, — кричит он, и, если возможно, Савамура становится еще ярче. Вместе они выбивают в страйк-ауты второго и третьего игрока Аоямы, дополняя их двумя ранами перед вторым иннингом. Савамура павлиньей походкой идет обратно к скамейке, идиот, и Казуя хихикает, когда садится, Савамура без промедления садится рядом с ним. Казуя сильно наклоняет на край кепки Савамуры, закрывая его блестящие хищные глаза. — Не будь самоуверенным, Савадурок, — поддразнивает он, адреналин позволяет ему оправдать повышенный пульс после игры. — Есть разница между самоуверенным и подготовленным! — Савамура поправляет кепку, произнося. — Да, но знаешь ли ты, в чем разница? — Казуя приподнимает бровь и снимает маску, когда Курамочи выходит, чтобы отыграть свою первую атаку на бите. — Мой дедушка говорит, что «подготовленный» — это когда ты знаешь не только собственные способности, но и способности противника, и уверен, что соответствуешь им, но самоуверенный — это… самоуверенный — когда думаешь, что будешь лучшим, независимо от того, что у твоего оппонента в рукаве! — Савамура кивает, удовлетворенный ответом, и Казуя наклоняется вперед, чтобы опереться локтями о колени и внимательно изучить Савамуру. — Ой, хо? — он поддается импульсу и смотрит прямо в глаза Савамуре. — Так какой ты? — Если бы был только я… — Савамура прислоняется к стене. Октябрьский ветер дует в дагаут, взъерошивая его волосы и распушая их по лбу там, где их нет под кепкой. — Если бы был я один, эта команда была бы слишком сильной. Но это не только я. У нас есть Курамочи-семпай и Ширасу-семпай, а также все третьи и четвертые курсы! Такарада тоже болеет за нас вместе с остальными менеджерами, и их боевой дух не стоит упускать из виду! Казуя наклоняет голову. — А что я? — он слышит треск мяча о биту, но звук не тот. Флай тип и легко поймать. Савамура смотрит в потолок, затем потирает шею в неожиданном проявлении робости. — Что ж, я знал с первой нашей встречи, что если питчер заставит тебя ловить его, они могут победить кого угодно, — говорит он, скривив губы в углу. Несмотря на то, что Савамура не смотрит на него, Казуя внезапно рад, что перед игрой надел затемненные спортивные очки. — Разумеется, — говорит он после слишком долгой паузы. — Не зазнавайся, сволочь, — отвечает Савамура, опять глядя на Казую, и его ухмылка снова превращается в нечто довольное и лишенное всякого самодовольства. — Я, — грубо говорит Казуя, затаив дыхание, — подготовленный. — Не трать время зря, Савамура! — рука Курамочи перекидывается через плечо Казуи. — Я говорил ему это годами, но этот парень был дерзким все время, что я его знал! — Всего на год дольше, чем я! — Савамура надувает щеки. — И почему ты уже вернулся! Тебя уже выбили?! — Он отбил мяч, но его поймала третья база, — говорит Казуя, ухмыляясь, когда Савамура изумленно смотрит на него, потому что он ни разу не взглянул на поле. — Впечатлен моей ситуационной осведомленностью, первокурсник? — он постукивает Савамуры по низу подбородка. — Залетят мухи, если будешь вот так держать рот открытым. Курамочи смеется. — Почему ты не смотришь игру, Савамура? — поддразнивает он, помахивая пальцем в шутливом упреке. — Не обращай внимания на этого красавчика-кетчера и больше следи за тем, что происходит с твоей командой на поле! — Да! — Савамура краснеет темным, темно-красным, сжимая белые, меловые руки в кулаки на коленях. — Извините! — его голос ломается, и он бросает на Казую вопросительный, украденный взгляд, который Казуя не совсем понимает. Курамочи хихикает, крепче обнимая Казую за плечи. — Чего ты такой красный, Савамура?! — он наклоняется к Савамуре, увлекая за собой Казую. — М? Ты выглядишь так, будто у тебя на шее лопнули все кровеносные сосуды, и твоя голова вот-вот взорвется! — Какие прекрасные образы, ​​- легкомысленно замечает Казуя, когда Савамура скалит зубы перед Курамочи. Казуя снова в старшей школе. — Я не красный! — Савамура краснеет, потирая щеки и оставляя белые канифольные отпечатки пальцев на все еще веснушчатых щеках. — Я просто полон сил! Для бейсбола! — он вскакивает с места, когда Нумамото зовет его. — Просто… сосредоточен на победе! — С кем ты говоришь, малыш?! — Курамочи выглядит положительно довольным тем, что попал под кожу Савамуры, все еще громко смеясь в ухо Казуе, даже после того, как Савамура уходит в другой конец дагаута. — Савамура — всегда бунтарь. Казуя согласно мычит, прищурившись, глядя на поле. Санджо готовится отбивать, раскачиваясь взад и вперед от носков ног до пяток, пока кетчер и питчер совещаются у горки. — Хотя не люблю, когда ты отвлекаешься во время игры. — Я не отвлекаюсь, — Казуя поправляет солнцезащитные очки. — Я знал, что происходит. — Только потому, что ты хорош в многозадачности. Ты уделял Савамуре гораздо больше внимания, чем игре. У Казуи сжимается живот. — Не совсем. Смех над идиотом стоит, скажем, лишь двадцати процентов моего внимания. — Тогда почему он получал девяносто процентов? — Курамочи проводит рукой по волосам. — Ты… — его прерывает чрезмерно веселое текстовое сообщение, которое звучит так, будто пришло прямо из аниме. — Это твой телефон? Казуя удивленно смотрит на него, а затем наклоняется вперед, чтобы вытащить телефон Савамуры, лежащий на его сумке. На экране высвечивается 1 Новое сообщение. «Аотсуки Вакана». Рука Курамочи наконец опускается с плеч Казуи. — Совершенно нелепо, что за Савамурой бегают две горячие девушки! — он выхватывает телефон прямо из рук Казуи, пристально глядя на новое сообщение, как будто взгляд достигнет подруги Савамуры сквозь пространство в Нагано, и нажимает кнопку «Домой», чтобы открыть экран блокировки. — Как ты думаешь, он поменял пароль со школы? — Ты знал его пароль? — Как еще я мог отвечать за него на все его сообщения? — Курамочи усмехается. — К сожалению, похоже, он поумнел. — Жаль, — невозмутимо отвечает Казуя. — Подумай о сотнях безответных сообщений, которые ты мог бы прочитать. — Он правда иногда отвечает, — Курамочи чешет шею. — Ты просто не можешь вести с ним срочные диалоги большую часть времени. На это уходят часы. Это заставляет Казую вспомнить, как он отправился ужинать с отцом в Тамагаве, и Савамура неожиданно написал ему, а затем продолжил. Казуя ухмыляется. Он действительно должен был подарить Савамуре что-нибудь с пчелами только поэтому. — Может быть, если бы мы сказали ему, что ответы на сообщения могут сделать его лучшим питчером. Курамочи фыркает. — Может сработать. Целеустремленность — определенно одна из его сильных сторон, — покачивая головой, он бросает телефон Савамуры обратно на его сумку. — И в таком случае, может быть, нам повезло, что у Савамуры нет девушки. Можешь себе представить? Казуя вроде как может. Он задается вопросом, будет ли Савамура смотреть на нее так, как он смотрит на Казую, когда они оба выходят на поле, готовые отправить кого-нибудь в аут. Если бы он посвятил себя другому человеку так, как посвящает бегу и силовым тренировкам, а также бросанию мяча в сетку поздно ночью, даже когда рядом нет никого, кто мог бы ему помочь. Оно растекается в животе, как простокваша. Казуя сглатывает. — Савамура, вероятно, никогда не будет встречаться ни с кем, кроме бейсбола, — наконец говорит он. — Его любовь к тому, чтобы быть первоклассным питчером, довольно необычна. Снова смеясь, Курамочи тычет Казую в руку. — Пора снова надеть маску. Похоже, Шибу выбили, а Савамура ждет тебя там, рядом с тренером Маэдой. — Тот же план, что и в прошлом иннинге? — спрашивает Савамура, когда Казуя собирается уйти с ним. — Твои фастболы внутрь страйк-зоны и грязные перекрестные слайдеры, — соглашается Казуя. — Давай оставим их равными нулю до конца игры, чтобы расплатиться за вчерашний день. Савамура надувает щеки, затем делится заговорщической ухмылкой. — Я не могу дождаться, чтобы написать этому ублюдку Фуруе по электронной почте и рассказать все о моей ноу-хит игре! — Тебе нужно закончить ее, прежде чем начать кому-либо хвастаться! — Казуя бьет Савамуру в грудь перчаткой и поворачивает к домашней тарелке. — Разве ты не сказал мне только что?! — Савамура кричит ему вслед. — Проклятый мудак! Казуя усмехается. Они выигрывают восемь ранов, и шокированные лица Аоямы в конце игры настолько восхитительны, как и надеялся Казуя. — Молодец, — говорит Маэда Казуе, когда Шиба и Ичиносе по очереди изводят Савамуру и бьют его по спине. — Думаю, эксперимент с перекрестной подачей удался. Однако нам нужно что-то еще, чтобы назвать эту подачу, кроме перекрестного. — Его контроль мог бы быть лучше, — несмотря на ветерок, волосы Казуи прилипают к шее и щекам от пота. — Но его было достаточно, чтобы остановить Аояму сегодня. Он остановит их завтра на тай-брейке, и они это знают. Когда Савамура вытащил козырь из ниоткуда, он поднял боевой дух всей защиты. Аутфилд был на высоте. Савамура оказывает влияние, если вы ставите его, — уголки губ тянутся в улыбке. — Кажется, ты можешь, — Казуя удивлен, когда вместо того, чтобы отпустить, Маэда пристально смотрит на него. — Твое игровое призвание исключительно. Ты — правильный выбор для нашего стартового кетчера, не то чтобы в этом действительно были какие-либо сомнения. В конце концов, именно поэтому мы завербовали тебя, — он говорит так прямо, как будто это факт, а не похвала. Казуя уже знает; он такой же хороший кетчер, как и Крис, во многих отношениях, и Крис уже становится звездой в высшей лиге. — Тем не менее, я не рассматривал тебя как капитана, несмотря на твои способности и предыдущий опыт работы капитаном в старшей школе. Не ожидая подобного, Казуя крепче сжимает сумку со снаряжением. — Тренер? — в некотором смысле Казуя всегда думал, что его сделают капитаном — это вопрос времени. Не потому, что он имеет на это право, или даже не потому, что он действительно хочет взять на себя ответственность, а потому, что капитанство дает ему больше контроля над командой и над игрой. Оно ставит его в положение, в котором он не должен вписываться, только быть ответственным, и Казуе нравится такая позиция. Вот почему он в первую очередь кетчер. Тишину между ним и тренером нарушает Савамура, громко кричащий Курамочи, чтобы тот отпустил его, а Нумамото тщетно пытается быть услышанным из-за суматохи. Смех Такарады эхом разносится по землянке, вплетенный среди криков, и Казуя, впервые за долгое время, предпочел бы быть с шумной группой игроков, чем наблюдать за ними со стороны. — Однако это потому, что я думал, что ты не знаешь, как общаться с другими людьми за пределами поля. Капитан — больше, чем просто звездный игрок, — он долго смотрит на Казую, и Казуя снова вспоминает Набэ. Вспоминает, каким беспомощным он чувствовал себя, глядя в пустые глаза Савамуры, когда он начинал кричать. Вспоминает, что не знал, как обращаться с командой, глядящей на него, будто его практичность сделала его злодеем, хотя он всегда считал, что жертвовать тем, что нравится, — жертва, которую он готов принести, чтобы победить. — Я пересмотрю это. Маэда машет рукой, обозначая конец разговора и жестом подзывая Ичиносе поговорить, и Казуя снова и снова повторяет диалог, пока они собираются уходить. — Почему у тебя такое лицо?! — спрашивает Савамура, плюхаясь в автобус рядом с Казуей. С тем же успехом, размышляет Казуя, они могли бы распределиться так, чтобы все сидели каждый раз на одних и тех же местах. — Генетика, — отвечает Казуя. — Извини за твое, но ты не виноват, — он рассеянно похлопывает Савамуру по спине, все еще думая о том, что сказал Маэда. — Не нужно ревновать. По крайней мере, ты выглядишь лучше, чем Курамочи. — Пошел ты! — говорит Курамочи, сидя перед ними, но это едва прерывает его разговор с Такарадой. Казуя усмехается, и Савамура надувается. — Я не имею в виду твое настоящее лицо! — Савамура тычет челюстью. — Я имею в виду натянутые желваки на твоей челюсти, как будто случилось что-то плохое. Мы же победили? — Ты все еще не уверен? — Казуя приподнимает бровь. — Ты хотел уроки счета наряду с твоими уроками английского? Я уверен, Такарада будет рада помочь. — Ты невозможен! — Савамура розовеет от раздражения, и это действительно уродливая гримаса, которую он делает. Тем не менее, она все еще милая, и Казую раздражает такое наблюдение. Казуя откидывается на сиденье. — Тогда почему ты так стараешься? — Усердие — важная часть совершенствования! Казуя недоверчиво смотрит на Савамуру. — Совершенствование меня? Савамура закусывает губу, прежде чем нахмуриться, сердито окидывая взглядом Казую, наверняка, предназначенным только для него. — Ненавижу тебя. Казуя просто хихикает, когда Такарада оборачивается, чтобы посмотреть на них обоих. — Вы препираетесь, как маленькие дети из-за торта на вечеринке по случаю дня рождения, — ее взгляд задерживается на Савамуре, прежде чем она успокаивается. — Я бы никогда не стал спорить из-за торта, — Казуя снисходительно шевелит ей пальцами, и она закатывает глаза, снова поворачиваясь вперед, когда Савамура бросает на него еще один недовольный взгляд и наклоняется через проход, чтобы поговорить с Ичиносе. Команда гораздо более веселая, когда они возвращаются на стоянку легкоатлетов. — Идешь поесть с нами? — спрашивает Кумай, прислонившись к непоколебимому Ширасу, когда Курамочи и Санджо решают на камень-ножницы-бумага, в какой ресторан они пойдут. — Не в этот раз, — отвечает Казуя. — Работа. Завтра игра. — Что насчет тебя, Савамура? — спрашивает Шиба, натягивая ремешок на сумке Савамуры. — Если ты пойдешь с нами, мы не задержимся допоздна! — Что это должно означать?! — Что ты такой же шумный, как скорая помощь, и тебя вышвырнут! — Казуя рефлекторно уклоняется от удара Савамуры по голеням, делая три шага назад. — Удачи ~ — Я тоже не могу пойти, к вашему сведению! — Савамура морщит нос. — У меня задание по английскому. По книге динозавров. — Тебе нужна помощь? — Такарада кладет маленькую руку на локоть Савамуры, и Савамура не замечает прикосновения. Он просто улыбается ей. — Все в порядке! Всего лишь одна из записей в дневнике, а не серьезное задание для сочинения. Она кивает. — Удачи! — она краснеет. Казуе не нравится предательский спазм в груди, и он разворачивается в направлении поля для бейсбольных тренировок и квартиры. — Увидимся завтра, — говорит он с натянутой ухмылкой, поправляя сумку и не дожидаясь ответов, чтобы начать поспешный отход. Громкие глухие шаги, догоняющие его, заставляют замедлиться, и Савамура фыркает. — Ты мог подождать! — Но ты так любишь бегать, — отвечает Казуя, позволяя Савамуре толкнуть его локтем. — Зачем мне лишать тебя такой радости? Савамура разрывается между смехом и разочарованием, и Казуя вынужден отвернуться, потому что в любом случае лицо Савамуры краснеет. — Тренер тебе что-то сказал? Казуя почти пропускает шаг, но приходит в себя, рисуя на лице привычную ухмылку. — У нас был целый разговор. У двух умных людей бывает такой. — Так могут два не-придурка! — Савамура хватает пригоршню куртки Казуи. Казуя не осознавал, что ему холодно, пока не почувствовал тепло суставов Савамуры на боку. — Он сказал что-то плохое?! Мы что-то не так сделали во время игры?! — Мы выиграли, — Казуя смотрит прямо перед собой. — Мы все сделали правильно. Перестань кричать! — Я собираюсь снова пнуть тебя! — Савамура дергается, и Казуя спотыкается, пытаясь сохранить равновесие, держась за плечо Савамуры. Он горячий под ладонью Казуи, и на талии, где другая рука Савамуры немедленно оборачивается, чтобы поймать, его правая рука все еще сжимает пригоршню куртки Казуи достаточно крепко, чтобы разорвать ее. — Партнеры, помнишь? — Как бы тебе ни нравилась моя куртка, — скрипучим голосом говорит Казуя, — ее нельзя хватать, когда захочешь, — Савамура пристально смотрит на него, и Казуя снова попадает в ловушку его свирепого взгляда. Савамура, решает он, не может быть ничем, кроме настойчивости, с такими глазами. — И партнеры не означают приятелей по сплетням. Губы Савамуры тонкие. — Батарейка не может работать, если энергия не течет от одного конца к другому! — Настоящая наука? — рука Савамуры на его талии сжимается, и Казуя чувствует, как жар приливает к лицу. Он ненавидит это, но по какой-то причине не может заставить себя оттолкнуть Савамуру. Вероятно, из-за сочетания того, насколько он теплый и пахнет потом и бейсбольным мячом, и как он выглядит каждый раз, когда Казуя пытается отгородиться от него. В старшей школе было легче, когда Казуя находил его забавным и умеренно милым, а не… таким, как сейчас. — Какая разница?! — Я просто подвергаю сомнению твою идею, — Казуя облизывает губы. — Я не… умею ладить с людьми. — Ни хрена, — соглашается Савамура, авторитетно кивая головой. — Это то, что сказал тренер. Я не стану хорошим капитаном, потому что, не важно, как я хорош в бейсболе, это не то же самое, что быть капитаном, — Казуя вздыхает. — Он прав. Я не был примерным капитаном в старшей школе. Глаза Савамуры наполовину закрываются, ресницы отбрасывают тень, отражая последние лучи вечернего света и блеска. Они добираются до бейсбольных полей, прежде чем останавливаются, и Савамура смотрит на них страстным взглядом, прежде чем оторваться и встретиться взглядом с Казуей. — Ты засранец, — говорит он. Казуя изо всех сил старается не вздрогнуть. — Ты дразнишь людей, потому что тебе нравится видеть, что им неудобно, и ты вроде, — Савамура искажает лицо, — тыкаешь людей в больное место, пока им не станет хуже, когда не знаешь, что еще делать, — он выдыхает. — Ты можешь быть вежливым, если хочешь, но обычно ты не хочешь, и ты чертовски злишься, когда думаешь, что люди подходят к тебе слишком близко, — он скрещивает правую руку на груди и усмехается. — Ставишь стену, — затем Савамура морщит лоб, его густые брови сходятся. — Но. — Но? Савамура наклоняется, и его дыхание пахнет соевым соусом и рисовым уксусом из бенто, которое они все ели на обед. — Но кто-то должен быть большим идиотом, чем я, чтобы думать, что тебе наплевать на кого-то или на команду, — Казуя видит поры на коже Савамуры. Его последний загар сошел, и остались только пятна веснушек и розовые потрескавшиеся губы. — Все, что ты делаешь, не придавая особого значения, это то, что делает тебя капитаном, — Савамура прищуривается. — Не то чтобы я хотел, чтобы за меня отвечал такой дерзкий ублюдок! Даже не мечтай! Казуя чувствует одышку. — Я бы не посмел. — Ты всегда приглядывал за Фуруей, понимаешь? — Савамура опускает руки и смотрит в небо. — С лаком для ногтей и прочее. И ты позаботился о том, чтобы Крис заботился обо мне, даже после того, как он ушел из команды. Глаза Казуи расширяются. — Ты… Савамура одаривает его небольшой загадочной улыбкой, которой Казуя никогда раньше не видел. — Ты не такой подлый, Миюки Казуя! — Для тебя Миюки-семпай, Савамура, — протягивает он, немедленно скрывая удивление. — Ты должен уважать меня, — он опускает руку с плеча Савамуры. — Тем более, что я такой капитан. Савамура так сильно краснеет, что Казуя действительно беспокоится, что он потеряет сознание. — Я больше никогда не скажу тебе ничего хорошего! — его руки сжимаются в кулаки, и он смотрит в землю. — Ты уже достаточно высокого о себе мнения! — Но ты же сказал мне, что люди хотят, чтобы их хвалили, когда у них все получается! — сердце Казуи снова бьется слишком быстро. По крайней мере, его рот все еще работает, даже если мозг спотыкается о то, как сильно он хочет протянуть руку и обхватить щеку Савамуры одной из холодных рук, чтобы узнать, такая ли она теплая, как кажется. — Потому, что ты меня почти никогда не хвалишь, даже когда я классный! Засунув руки в карманы, Казуя усмехается. — Есть много других людей, которые хвалят тебя. — Они не ты! — Савамура застегивает куртку на три четверти вверх. Несмотря на широкие плечи, он выглядит большим; вероятно, потому что Казуя так привык к тому, как выглядит Савамура в его ветровке. — Не то, чтобы ты считал меня хорошим! Это просто! Если да, то ты должен так сказать! Казуя протягивает руку и застегивает куртку на последние несколько сантиметров. Указательный палец щекочет нижнюю часть подбородка Савамуры, касаясь нежной кожи с легким намеком на растительность на лице. Мягкий, удивленный выдох Савамуры согревает его пальцы. — Ты хорошо подавал сегодня, Савамура, — говорит он, и, увидев довольное сияющее выражение лица Савамуры, Казуя мягко толкает его. — А теперь ложись спать пораньше, а завтра не лажай. Он направляется к своей квартире, оставляя Савамуру на главной дороге, чтобы вернуться домой. — Ты всегда все портишь! — Савамура кричит на него, и Казуя снисходительно машет рукой, не оборачиваясь. — Не убился бы, просто сделав мне комплимент, сволочь Миюки! — он не выглядит таким расстроенным, и Казуя не собирается разбираться или делать что-нибудь. «Флиртовать с ним так же глупо, как и игнорировать его», — говорит он себе, поднимаясь по ступенькам. Он все еще может чувствовать жар Савамуры и видеть покраснение его щек. «Миюки Казуя, что ты делаешь, будучи таким глупым?» И действительно, разве не глупее всего хотеть Савамуру?

⚾

мы выиграли вчера, пишет он Крису на следующее утро. Савадурок вытащил из своей задницы перекрестный слайдер. Ты впечатлен, - отвечает Крис. Все еще заманчиво? — Да, — бормочет Казуя. — Ты переписываешься с Крисом-семпаем? — спрашивает Курамочи, затаскивая его в магазин. — Почему он вообще не спит? — Даже у профи бывают утренние тренировки, — взгляд переводится на стойку, где Уэхара наблюдает за ними обоими. Схватив обычную банку Босса, он приближается к ней с притворной беззаботностью. — Как дела, Уэхара? — Прекрасно, — говорит она на удивление твердым голосом. Она встречает его взгляд, и, опешив, Казуя смотрит на нее на мгновение, прежде чем улыбнуться. — Приятно слышать, — говорит он, передавая ей три монеты, чтобы заплатить за кофе. Она уверенной рукой возвращает ему сдачу. — Поздравляю с вчерашней победой, — говорит она, когда он открывает крышку банки с кофе и ждет, пока Курамочи поймет, чего он хочет. — Ты приходила? Улыбка Уэхары слегка шаткая. — Я как бы… теперь люблю бейсбол, — признается она. — О? — он делает глоток холодного кофе. Пора переходить на горячий, пока не наступит весна. — Могу я задать тебе вопрос? Уэхара поправляет воротник форменного фартука. — Конечно, Миюки. — Что мой идиот младшеклассник сказал тебе на днях? Губы Уэхары изгибаются в крошечной улыбке. — Мне не разрешено говорить, — ее улыбка становится все шире, когда Курамочи протягивает через прилавок огромный онигири и два спортивных напитка, хотя он и Казуя только что позавтракали. — Савамура сказал мне, что это наш секрет. Курамочи с любопытством смотрит на них двоих. — У тебя есть секреты с Савамурой? — она отсчитывает Курамочи сдачу и тоже одаривает его легкой улыбкой. Его губы удивленно приоткрываются, когда он смотрит на нее. — Уэхара, верно? Она кивает. — А, не секреты. Только один. Он говорил со мной после… — она сглатывает. — Легко понять, почему он нравится Такараде. — Нравится? — спрашивает Курамочи с выражением любопытства и отвращения на лице. Он берет один из своих спортивных напитков и отпивает его. — Савамура почти так же популярен, как и ты. — Почти ключевое слово, — говорит Казуя. — Но я думаю, что тебя беспокоит то, что он намного популярнее тебя! — Давай посмотрим, понравишься ли ты девушкам мертвым! — Курамочи бросается на него, и Казуя уклоняется ровно настолько, что рука Курамочи обвивается вокруг его плеча, а не шеи. — Ну, ну, у нас сейчас тренировка. — Миюки, ты можешь не успеть потренироваться, — ворчит Курамочи, и Уэхара смеется, когда они выходят, складывая онигири и другие спортивные напитки в сумку. — Ты, должно быть, действительно не был жестоким. — Что ты имеешь в виду? — Казуя переводит взгляд в сторону Курамочи. — В том онигири тунец с майонезом, он испортится, если ты его сейчас не съешь. — Савамура сказал, что ты не выглядел злым, когда разговаривал с ней. Я сказал ему, что ты не всегда бываешь злым нарочно, — Курамочи мычит. — В наши дни Савамура хорошо тебя знает, — он косится на Казую, когда они подходят к забору. — И что бы там ни было, через час все не испортится. — Если ты отравишься и умрешь, я буду смеяться, — Казуя освобождается от руки Курамочи. — Уэхара мне кое-кого напоминает, — неопределенно говорит он. — Это все. — Конечно, ты бы рассмеялся, ты чистое зло. Савамура тебе тоже кого-то напоминает? — Этот идиот единственный в своем роде, — Казуя пожимает плечами. — Ага, — соглашается Курамочи. — Он действительно идиот, — он бьет Казую по плечу. — Готов к сегодняшней игре? Ты и ребенок собираетесь совершить еще одно чудо? — Нам не нужно чудо, — отвечает Казуя. — У нас есть я. Курамочи закатывает глаза. — Очаровательно. — Извини, я не слышу тебя из-за романтических вздохов моих поклонниц. — Самое худшее, — мрачно говорит Курамочи, вытаскивая онигири из сумки и демонстративно откусывая, размазывая майонез по нижней губе. — Не напоминай мне.

⚾

Аояма сопротивляются и кричат бэттери Савамуры и Казуи, а ведущие бэттеры Мэйдзи демонстрируют исключительную игру. Это не та проверка, как в воскресном матче, и они получают несколько хитов по синкеру Савамуры, но этого недостаточно. Казуя на высоте после победы, а Савамура не находит себе места настолько, что требуются Учида и Санджо, чтобы успокоить его, скрестив руки на плечах. Повод для волнения — пока не побеждены только Мэйдзи и Васэда, и вполне естественно, что они встретятся друг с другом в конце сезона. Игра так близка, что Казуя может ее чувствовать. — Можешь немного половить подачи сегодня вечером? — спрашивает Савамура, когда они выходят из дагаута. — Немного, просто… — Много лишней энергии? — Казуя смотрит на него. Савамура трясется, будто собирается выпрыгнуть из кожи. — Тебе действительно нужно купить шину, чтобы изнурять себя без меня. — Да или нет?! — Ты правда думаешь, что в наши дни у тебя есть право на мое время, да? — Нет, — нетерпеливо отвечает Савамура. — Но если ты готов отдать его мне, я возьму его! — Питчеры такие жадные, — говорит Казуя. — Жадные и эгоистичные! — Так?! — Савамура смачивает губы розовым языком, и во рту у Казуи пересыхает. — Я знаю, сегодня понедельник, но я… — Завтра рано утром у нас тренировка, Савадурок. Конечно, ты можешь подождать? — Хорошо, — ворчит Савамура. — Просто… — он останавливается и моргает, и Казуя следит за его взглядом. Нарумия Мэй прислоняется к стене, скрестив ноги, его форма Васэды все еще в первозданном виде. Казуя внезапно вспоминает, что они сегодня играют во второй половине дня — против Риккё. Мэй надувается, когда видит их, его глаза слишком долго — правда, слишком обиженно — задерживаются на Савамуре, прежде чем он заговорит. — О, это снова ты, — говорит он Савамуре, его губы хмурятся. — Следующий Нарумия. Как будто когда-нибудь может понадобиться еще один. — Разве у тебя нет игры? — спрашивает Казуя, когда Савамура ощетинивается, как собака, охраняющая дверь хозяина. Мэй пожимает плечами. — Немного, — он наклоняет голову. — Видел твою игру сегодня, Казуя, — его взгляд возвращается к Савамуре. — Это тот, кого ты хотел? — О чем ты говоришь?! — Савамура вздрагивает, и Казуя вздыхает, натягивая край кепки Савамуры так, чтобы она закрыла его лицо и заглушила крики. — Чего ты хочешь, Мэй? — Хотел посмотреть, из-за чего весь ажиотаж, — его мальчишеская улыбка всё такая же. — Все еще не понимаю. — Ты поймешь, когда мы победим тебя, — говорит Казуя с собственной усмешкой, и Мэй усмехается, глядя на них обоих. — Казуя, Казуя, ты теперь в несбыточных мечтах? — он отталкивается от стены и встает в пространство Казуи. — Еще не поздно перейти к Васэде ~ — Вы не заберете моего кетчера! — бейсболка Савамуры хрустит в руках. Его волосы — вспотевшие, взлохмаченные, грязные, примятые на макушке. — Я не принадлежу тебе, — Казуя толкает его локтем. — В любом случае, если ты продолжаешь спрашивать, Мэй, думаю, ты в отчаянии. — Я просто не понимаю. Ты упустил шанс присоединиться к лучшей команде Большой шестерки, чтобы пойти к Мэйдзи и работать с питчером, который даже не был твоим асом в Сейдо. Это бессмыслица. Если только… — Это не имеет ничего общего с тобой, — немедленно отвечает Казуя, прерывая Мэя, прежде чем он успеет сказать то, что Казуя не хочет, чтобы он говорил. — Все, что касается того, каким кетчером я хочу быть. Я уже говорил тебе. Мэй снова надувается, и Казуя поднимает брови, когда Мэй внезапно фыркает с улыбкой. — Прекрасно, неважно, твоя потеря, — он проходит между ними и спускается к землянкам, где, вероятно, уже собралась остальная часть его команды. — Ты мог пойти в Васэду? Казуя косится на Савамуру. — Ты мог пойти к Риккё. — Но я не пошел! — Савамура покусывает губу. — Я пошел в Мэйдзи! — Я сделал также. — Почему? Казуя пожимает плечами, затем смотрит через плечо туда, где Мэй все еще идет по коридору, весело насвистывая, его светлые волосы торчат сзади. — У меня были причины. — Какие причины? — Не твое дело! — Казуя щелкает Савамуру по носу, и Савамура следует за пальцем, как будто собирается его укусить. — Все еще не выдрессирован? — Я не собака! — Савамура кричит, и Казуя оставляет его кричащим позади, пока идет к автобусу снаружи, где их, вероятно, ждут остальные.

⚾

Казуя выходит с курса римской истории с зарождающейся головной болью, напряжением в спине и урчащим животом. Он вытаскивает телефон, чтобы проверить электронную почту, когда идет к главному вестибюлю, удаляя два спам-сообщения и открывая одно от Фуруи только для того, чтобы обнаружить, что это одно из его редких длинных сообщений, полное привычных опечаток. Казуя задается вопросом, как у Фуруи дела с его английским, без Такарады, присматривающей за ним. — Я не знал, что ты бываешь здесь по четвергам, Миюки! Я тоже! Ты должен был сказать мне! Казуя отрывается от телефона и видит Савамуру с еще одной девушкой, которую не знает, стоящих в вестибюле, каждый из которых несет стопку бумаг толщиной в три сантиметра. Савамура снова в бейсболке Сейдо и с ужасным зеленым рюкзаком. Девушка, как обычно бывает с подругами Савамуры, выглядит абсолютно влюбленной в него. — Откуда мне знать твое расписание занятий? Мало того, что я знаю твое бейсбольное расписание. — У нас оно одинаковое! Казуя приподнимает бровь. — Очевидно, Савамура, — от боли в голове он морщится. — Что случилось? — внезапно Савамура оказывается перед ним, его большие золотые глаза по-совиному мигают в непосредственной близости. — Почему ты корчишь такое лицо! — Не так громко, — Казуя съеживается, делая шаг назад. — Что ты здесь делаешь? — Плакаты! — девушка улыбается ему, не с той же мощностью, какую она обращает к Савамуре. — Для литературного клуба. Ты Миюки, верно? Из бейсбольной команды. Думаю, ты знаешь Юкими. Она упоминала тебя. Она работает в мини-маркете. Уэхара Юкими. Казуя сглатывает. — Я- — Он мой кетчер, — говорит Савамура, прежде чем Казуе потребуется социально приемлемый ответ. — Нет, — поправляет Казуя, убирая телефон и поправляя рюкзак, чтобы скрыть облегчение. — Не твой, идиот, — он трет висок. — Для чего плакаты? — Ты заболел? — рука Савамуры прижимается ко лбу, полностью жесткая и теплая. — У тебя лихорадка? Казуя хватает запястье Савамуры и тянет вниз. — Просто головная боль. Наверное, напряжение. Держу пари, это мое тело говорит мне, что я слишком часто тебя вижу. Может быть, аллергическая реакция, — он отпускает Савамуру и сует руки в карманы толстовки. — Ты в литературном клубе, Савамура? — Нет! — Савамура краснеет. — Я просто… иногда читаю книги. И, может быть, зимой схожу еще на несколько встреч, и, я… Ну, это не значит, что я отдаю бейсбольному клубу все сто процентов, Миюки Казуя! — Я надеюсь, по окончании сезона ты будешь чаще посещать встречи, — говорит девушка. — Мы любим тебя! — Блеск в ее глазах был бы поводом для поддразнивания, будь рядом Курамочи, но он просто оставляет кислый привкус на глубине языка Казуя, когда это всего лишь Савамура, не обращающий внимания на его обаяние. Пытаясь убедить себя, что не ревнует, Казуя снова смотрит на плакаты. — Похоже, у тебя много работы, и мне нужно домой… — Эй, ты собираешься вернуться домой? — Савамура теперь косится на него, надуваясь. — Ты- — Я не болен, идиот, — прерывает Казуя, затем поднимает руку и массирует себе шею. — Развлекайся, рекламируя кампус! — он усмехается, кивает девушке и выходит из здания в холодный полдень. Он добирается до задних ворот, прежде чем его настигает знакомый шум шагов. — Подожди! — Ты оставил ту девушку со всеми теми плакатами? — Ах, ну да, но они были ее ответственностью. Я просто столкнулся с ней, когда уходил с занятия по экологии, и она попросила меня пойти с ней и повесить их! — объясняет он впопыхах, выдыхая серое облако в воздухе. — Она забрала их, когда я сказал, что хочу пойти за тобой! — Мне не нужен эскорт домой, — на этот раз он поднимает обе руки, чтобы потереть виски. — Я все равно провожу! — Савамура идет рядом с ним так близко, что их руки касаются при каждом шаге. — Господи, Миюки, ты не умрешь, если позволишь проводить тебя домой. — Может быть, — говорит он. — Поскольку ты явно доставляешь мне головные боли… — Придурок, — без особого энтузиазма отвечает Савамура. — У тебя дома есть обезболивающие? — Я их не принимаю, — отвечает Казуя. — Сна хватит. Савамура замолкает, остаются только его шумные шаркающие шаги, и на автопилоте Казуя возвращается к дому, периферийно осознавая, насколько близко Савамура идет к нему, и насколько ему тепло. Когда они подходят к зданию Казуи, он поворачивается, чтобы попрощаться с Савамурой, но обнаруживает, что тот смотрит на Казую с решительным лицом, которое наполняет Казую трепетом. — Что? — Я иду с тобой. — Собираешься уложить меня? — И что, если собираюсь?! — Савамура надувает щеки. — Я не могу допустить, чтобы ты заболел, когда мы в разгаре бейсбольного сезона! — Я не заболею, — снова говорит Казуя, в его голосе звучит нетерпение, когда он поднимается по лестнице, Савамура идет за ним по пятам. — Я плохо спал, Савамура, и из-за этого у меня заболела голова и спина, и твоё присутствие не поможет. — Мышечное напряжение? — Савамура задумчиво мычит. Казуя открывает дверь, тайком наблюдая, как Савамура прислоняется к стене. На нем еще один мешковатый свитер, и даже через свободный крой Казуя может видеть выпуклость его бицепса. Еще хуже то, что воротник свободно свисает, обнажая ключицу и горло. — На самом деле, я могу помочь, так что вот! — Нет, спасибо, — говорит Казуя. Он сбрасывает обувь и идет на кухню. — Иди домой. Сегодня нет тренировки, так что можешь позвонить Такараде или что-то типа того и приступить к домашнему заданию, как хороший первокурсник, — он достает из холодильника немного жареных овощей, приготовленных вчера вечером, и бросает их в миску, пригодную для использования в микроволновой печи. — Я уже все сделал, — быстро отвечает Савамура. Казуя чувствует на себе его взгляд, когда включает рисоварку, чтобы разогреть рис, сваренный сегодня утром. — Даже по английскому. — Вау, когда ты стал таким прилежным? Литературный клуб, выполненная наперед домашняя работа… Где идиот, который никогда бы не сдал вступительные экзамены Сейдо? — Эй! — Савамура кричит слишком громко для дома. — Не будь придурком! Я стараюсь, хорошо? Мои оценки были лучше, чем у Фуруи! — Тем не менее, Фуруя сдал вступительный экзамен Сейдо, — Казуя думает о е-мейле, который не дочитал, и немного улыбается. Затем Савамура с его солнечно поцелованной кожей и веснушчатым носом возвращается в поле зрения Казуи, и от раздраженного розового цвета его щек у Казуи скручивается живот. — Да, да, — ворчит Савамура. — Как бы то ни было, сволочь. У тебя хорошие оценки? — Несомненно, лучше, чем твои, — отвечает Казуя, когда пищит микроволновка. Он подходит, достает миску из микроволновой печи и ставит на стол, накладывает немного теплого риса с завтрака в миску поменьше и ставит ее тоже. Он садится, а Савамура устраивается напротив него, скрестив руки на столе и подперев подбородок. Он смотрит на Казую сквозь челку, край бейсболки отбрасывает тень на глава. — Не смотри, как я ем, это стрёмно. — Могу я немного попробовать? — Савамура садится прямо и протягивает руку через стол, чтобы сунуть пальцы в миску Казуи, зажав между пальцами ломтик перца и сунув его в рот, не дожидаясь ответа. — Хорошо, — говорит он, жуя. Немного липкого соуса прилипает к его нижней губе. — Ты приготовил? — Если бы это сделал Курамочи, мы бы оба были мертвы прямо сейчас, — проговаривает Казуя, отрывая глаза от рта Савамуры, чтобы посмотреть на свой обед. Он берет огромный кусок риса, чтобы успокоить голодное ворчание в животе. — Отравились бы. — Он так плох? Может, тебе стоит его научить, — Савамура снимает кепку и кладет на стол. — Ааа, когда мы будем вместе готовить? — Я до сих пор не согласился, — напоминает ему Казуя. — Ты никогда ни на что не соглашаешься, потому что ты придурок, который принципиально любит быть упрямым! — Савамура усмехается ему. — Кроме того, мне любопытно! — Твое любопытство не обязывает меня, — Казуя ерзает на стуле, его спина так напряжена, что даже сидеть прямо неудобно. Голова теперь тоже пульсирует. — Твоя спина правда доставляет проблемы, а? — губы Савамуры надуваются. — Я могу- Его прерывает звук дверного звонка, и они оба в унисон поворачиваются, чтобы посмотреть в сторону входной двери. Казуя вздыхает, вставая и кладя палочки на чашу. У двери стоит курьер, одетый в бежево-зеленую униформу Yamato Delivery и держащий толстый мягкий конверт и блокнот. — Миюки Казуя? Пакет для вас, — он протягивает планшет. — Распишитесь за него. Казуя кивает, берет блокнот и ручку и нацарапывает первые иероглифы фамилии в оставленной крошечной рамке, прежде чем принять мягкий конверт. — Спасибо, — рассеянно говорит он, закрывая дверь и возвращаясь на кухню. Взяв ножницы из дальнего отсека, он разрезает его, и написанная от руки записка выпадывает на пол у ног Савамуры. Савамура поднимает ее и прищуривается. — Еще раз спасибо, Казуя, — читает он, нахмурив брови. — Что это? — Ты сегодня ужасно агрессивен, Савамура, — говорит Казуя, вынимая из конверта рельефное приглашение на торжество. Как будто на сегодня недостаточно. — Сегодня ты не похож на себя, — тихо говорит Савамура, и когда Казуя резко отрывается от приглашения, Савамура кусает губы и становится еще ярче, чем Казуя видел его за последние годы. — Я не хочу, чтобы ты пропускал тренировки, вот и все! — Понятно, — говорит Казуя, сердце сжимается в груди. Хуже всего, думает он, что, даже когда он чувствует себя ужасно, он все равно не может придумать того, чего бы ему хотелось больше, чем приподнять подбородок Савамуры и поцеловать его. Он задается вопросом, будут ли потрескавшиеся губы Савамуры грубыми по сравнению с его собственными, или… Он снова смотрит на приглашение. — Мой папа хочет, чтобы я посетил гала-вечер пятого числа. Они чествуют… Ну, кое-кого умершего, кого я знал. Казуя откладывает приглашение между ними и возобновляет трапезу. Теперь рис полностью остыл, а овощи мокрые. Он достаточно голоден, чтобы съесть их в любом случае. Савамура несколько секунд задумчиво всматривается в него. — Кто-то, кого ты знал, а? — говорит он. — Вы были близки? — Нет, — отвечает Казуя. — Не совсем. Я ни с кем не близок, — он вздыхает. — И мой отец тоже, но я думаю, старик Касуда исключение или что-то вроде. — Никого не подпускает? — Савамура усмехается. — Действительно звучит знакомо. Казуя давится кусочком лука, глядя на нахально ухмыляющегося Савамуру поверх оправы очков. — Да, — говорит он после того, как сглатывает. — Досталось по наследству. Савамура начинает длинную обличительную речь о вещах, которые он каким-то образом унаследовал от отца («но не его волосы, они ужасны, как у дедушки»), и Казуя просто слушает его, пока заканчивает обед, размышляя о том, насколько удобно сидеть напротив Савамуры за столом, кушая, несмотря на кипящее влечение. Он задается вопросом, не является ли это еще одним талантом Савамуры. Кажется нелогичным, насколько Савамура хорош в раздражении людей, но легко ослабляет бдительность рядом с ним. Слишком легко. Он ставит посуду в раковину, пока Савамура продолжает маячить, а затем, развернувшись, несколько секунд смотрит, как он жестикулирует руками, а затем кашляет, прерывая его на полуслове. — Я иду спать, Савамура. Уходи. Увидимся на тренировке утром. — Еще нет, — говорит Савамура. — Мы должны избавиться от головной боли и напряжения в спине. — Мы? — Казуя закатывает глаза, но затем моргает, когда Савамура ведет его в спальню, дергая за толстовку. — Что ты делаешь? — Снимай, — настаивает Савамура, — и ложись в постель. Казуя прерывает шутку о том, что ему сделали предложение, и вместо этого недоверчиво смотрит на Савамуру, когда поднимает толстовку, почти захватывая рубашку. Он сам отбрасывает ее, чтобы не потерять очки из-за энтузиазма Савамуры. — Что ты делаешь, Савамура? — Ложись на живот, Миюки Казуя! — лицо Савамуры находится слишком близко, и Казуя отступает назад, чтобы дать себе возможность дышать. Одна из рук Савамуры ложится на ребра, уводя назад, и Казуя задается вопросом, чувствует ли Савамура его учащенное сердцебиение. — Питчеры всегда такие требовательные, — бормочет он, затаив дыхание, но позволяет Савамуре надавить на плечи и ложится на живот без особого сопротивления, вздыхая с облегчением, когда вытягивается, прижимаясь лицом к подушке. — Я лег. Что теперь, доктор Савамура? — Не доктор, — говорит Савамура. — На самом деле, это семейное, — кровать прогибается, когда Савамура опирается на колени рядом с ним. — Папа сильно нервничает, и когда у него болит голова, мама всегда массирует его шею и использует, я не знаю, точки давления, — рука Савамуры слегка покоится на его шее. — Итак, я подумал, может, я смогу…? Мать Савамуры во всех историях, рассказываемых ему Савамурой, всегда звучит милой. Чуткой. Савамура тоже удивителен в таких вещах, несмотря на эгоизм и упрямство. Может быть, это тоже унаследованная черта, вроде испорченного характера Казуи. Казуя не уверен, что он перенял от матери. — Кто-то в твоей семье нервничает? Я в шоке. Пальцы Савамуры остаются нежными, даже когда он рычит. — Замолчи. Казуя вздрагивает, сильнее вжимаясь лицом в подушку. Он хочет сказать что-то едкое; что-то, что заставит Савамуру хмуриться, пыхтеть и ворчать, но слова застревают в горле, когда кончики пальцев Савамуры, горячие и грубые, скользят по затылку, пока не достигнут растянутого воротника футболки. — Осторожно, Савамура, ты звучишь нервно. — Так неудобно, — говорит Савамура, на этот раз игнорируя его, рука опускается ниже, чтобы отдохнуть между лопатками Казуи. — Нет рычагов. — Рычагов? — Казуя собирается спросить, но затем вес Савамуры смещается рядом с ним на кровати, балансируя, одна рука задевает его ребра, в то время как другая держится в центре спины, горячая сквозь хлопок рубашки. Дыхание Савамуры отчаянно обдает его шею сбоку. — Эти двухъярусные кровати такие низкие, — жалуется он, и Казуя может чувствовать слова, от которых у него дрожит спина. Головная боль, напряжение в спине и торжественное мероприятие ассоциации внезапно становятся последними вещами, о которых он думает, поскольку каждый сантиметр его кожи реагирует там, где касается Савамура, и в некоторых местах, где он этого не делает. — По ним я не скучаю после Сейдо. — Они занимают мало места, — говорит Казуя, сжимая ладони в простынях. К сожалению, в животе скапливается тепло. Физическое влечение сейчас досадно — так же досадно, как и тогда, когда он спал в старшей школе на двухъярусной кровати Сейдо. Даже тогда он смирился с тем, что отталкивать подобные чувства намного труднее, когда Савамура, кажется, не может следовать неписаным правилам Казуи, бьет слишком близко, желая слишком многого. — Если она тебе не нравится, иди домой. — Ты напоминаешь мне главного героя в романтической манги, которую я люблю читать, — говорит Савамура, сильно прижимая большие пальцы рук к шее Казуи. Больно ненадолго, но затем Казуя заставляет себя расслабиться, даже когда во рту пересыхает. — Ты можешь признать, что тебе нравится, когда я рядом, Миюки! — Ненавижу питомцев, — говорит Казуя, закрывая глаза, пока Савамура развязывает узлы у основания шеи. — Не напрягай пальцы. У нас всего одна неделя. — Просто заткнись и смирись с массажем! — Ты очень упрям, — слова Казуи заглушаются подушкой. Ему приходится стиснуть зубы от возбуждения, когда рука Савамуры на мгновение скользит по волосам. Казуя должен остановить его. Казуя должен остаться во всеоружии, как когда он раньше пытался оттолкнуть Савамуру. Он должен вернуться в прошлое и никогда не отдавать Савамуре свою куртку, не позволять Савамуре перешнуровывать его перчатку, или сидеть рядом с ним на подушках пола, когда он изливал душу из-за отца, как никогда не делал ни с кем, кроме Курамочи. — Потому что… я ненавижу, когда ты так выглядишь. Казуя должен был взглянуть на Савамуру, стоящего там в первый день тренировки, все того же шумного ребенка, но со сглаженными чертами, и найти способ стать кетчером Учиды. Но так же, как Казуя всегда любил работать с Фуруей, простым для понимания и думающим, как сам Казуя, часть его всегда хотела приложить руку к формированию Савамуры, обрезая лишние ветви и выращивая из него самое сильное возможное растение. С того момента, как Савамура ухмыльнулся ему из-под знакомой кепки, он знал, что собирается заявить о своих правах на него как на питчера. Ему правда следовало рассчитывать, что теплый характер Савамуры немного его растопит, следовало рассчитывать на все это. У Савамуры есть способ превзойти даже ожидания Казуи. — Как выгляжу? — Побежденным, — говорит Савамура, и рука, которой он бросает мяч, которая была в опасной близости от игры с волосами Казуи, теперь оказывается у ребер, прямо там, где они болят. — Уставшим. Это напоминает мне о том времени, когда тебе было больно, и ты не хотел, чтобы кто-нибудь об этом узнал. — Никто не должен был знать. Это отвлекло бы вас всех от игры, а игра — вот что важно. — Все знали, кроме меня, — отвечает Савамура. — В конце концов, все, кроме меня… — он останавливается, и Казуя ждет, когда он начнет снова, но он только сердито вздыхает. — Во всяком случае, твое лицо сегодня выглядело таким, когда я тебя видел. Как я должен развешивать плакаты, когда ты корчишь такое лицо? — Я сказал тебе, что не болен. — Я не верил тебе, пока ты не получил то приглашение. От твоего отца. Ты просто выглядел… хуже, поэтому я решил, что твои мысли больны. Казуя облизывает губы. Хах, мысли? Савамура всегда проницателен в худшие времена. — Значит, ты толкнул меня и взял в заложники комплексной лечебной практики в моей собственной постели? И она должна помочь моим «больным мыслям»? — Я могу избавиться от твоей головной боли! — Савамура наклоняется вперед, затем снова вздыхает, дыхание взъерошивает волосы Казуи, когда он движется одной рукой, чтобы схватить его запястье и повернуть ладонью вверх. Затем он нажимает между указательным и большим пальцами Казуи. — Здесь точка давления. Когда я был маленьким, мама нажимала тут, когда у меня болела голова, поэтому… — он выдыхает. — Я ни с кем таким же непростым, как ты, Миюки, не общаюсь. Я не знаю, как подбодрить тебя, так что это должно помочь! — О чем ты говоришь, Савамура? — Казуя слишком хорошо осознает, что вес Савамуры прижимает к кровати, опирающегося бедрами по обе стороны от его бедер, и левая рука Савамуры все еще слегка держится за его руку, пальцы вжимаются в мясистую часть ладони, когда большой палец правой руки Савамуры одновременно начинает массировать то, что должно быть другой точкой давления прямо под его лопаткой. Дыхание Савамуры слабо пахнет жареным маслом Казуи, соевым соусом и перцем. — Мне не нужно «поднимать настроение», — руки Савамуры на нем больше, чем Казуя может сопротивляться. — Особенно не тобой. — Нужно, сволочь! Я бы спросил, не хочешь ли ты мороженого, но оно тебе никогда не нравилось так сильно, как Мочи-семпаю, — Казуя пытается рассмеяться, но, когда Савамура сидит на нем, ему не хватает воздуха, чтобы справиться с этим. — И я бы спросил, не хочешь ли ты пойти выпить, как по телевизору, но я еще недостаточно взрослый, и еще ты не пьешь, — Савамура слегка скатывается с Казуи и ложится наполовину на него, наполовину на скомканные одеяла. — Потому, что алкоголь вреден для спортсменов? — Потому, что когда пью, я… — Казуя пристально смотрит на наволочку. — Я действую по-другому. Принимаю решения, которые обычно не принял бы, — рука Савамуры скользит по его спине, находя обнаженную кожу там, где задернулась рубашка, и Казуя сдерживает вздох. — Я не продумываю игровые ходы. Он фрагментарно вспоминает крохотные кусочки одного вечера, когда некоторые из старых товарищей по старшей лиге жаловались на выпускной: выбор бара в районе, который не был известен проверкой документов, Карлос, протягивавший ему пиво, то, как Мэй дал ему что-то более сильное в рюмке, ощущение обжигавшего ликера в горле, когда Мэй с мерцающими глазами и мягкими светлыми волосами рассказывал обо всех подачах, которые он ни разу не бросал Казуе, и сидел так близко, что Казуя чувствовал запах геля для душа. Они вышли на улицу, и Мэй, подвыпивший, покачивавшийся, долго смотрел на Казую в свете уличных фонарей. — Иногда ты похож на хорошенькую девчонку, — сказал Мэй, потянул Казую вниз и поцеловал. Казуя, впервые пьяный и непривлекательный для девочек, выбывший из школьного бейсбола, что казалось более страшным, чем оно было на самом деле, поцеловал Мэя в ответ на несколько слишком долгих секунд, чтобы когда-либо забыть о чувствах к нему. Казуя помнит, какими гладкими были губы Мэя, и как он требовал больше, чем давал, прямо как на поле, язык заскользил между губ Казуи и украл стон, который Казуя не хотел издавать. Казуя помнит, как мир вращался, как он оттолкнул Мэя, чтобы удержать равновесие. — Что за херня? — сказал Казуя, и Мэй невозмутимо рассмеялся. — Не так хорошо, как целоваться с девушками, правда? Извини, Казуя. И еще Казуя помнит, как алкоголь внезапно ощущался тяжелее всего в желудке, как куча камней со дна реки, и что он четыре раза чистил зубы и все еще ощущал вкус Мэя. Самое главное, он вспоминает следующее утро, когда с головной болью, сухими глазами и тошнотой, которая не проходила полностью даже после тридцати минут рвоты над унитазом, он думал про себя, что целовать Мэя ему было гораздо приятнее, чем когда-либо целовать девушку. — Мне не нравится чувство, — говорит Казуя, вырываясь из воспоминаний. К его удивлению, голова болит гораздо меньше, а натянутость в спине утихла, даже если теперь его внутренности завязаны в узлы. — Чувство неконтролируемости. — Думаю, не так уж удивительно для кого-то вроде тебя, — медленно говорит Савамура. — Потому что ты немного помешан на контроле на поле и все такое, а еще иногда бываешь придурком. Я хочу быть игроком, который принимает важные решения, — говорил он себе в средней школе. По крайней мере, на бейсбольном поле я могу быть тем, кто определяет, как все обернется. — Теперь будешь моим терапевтом? Сегодня ты раскрываешь все виды неизведанных глубин, — Казуя собирается с силами и отбрасывает Савамуру, заставляя его повалиться в сторону. Матрас скрипит, и Савамура недоуменно вскрикивает, глядя на Казую с нового места. Их ноги путаются, и теперь дыхание Савамуры щекочет нос Казуи. — Признаю, твоя настойчивость — хорошее качество для игры питчером, но, черт возьми, это действительно слишком. — Ты точно придурок, — говорит Савамура, его ресницы трепещут, щека прижимается к подушке Казуи. Теперь Казуя знает, как выглядят волосы Савамуры на фоне мягкого хлопка его простыней. — Но еще ты мой напарник! И ты тот, кто сказал мне, что я не смогу победить Азуму в одиночку! И ты тоже не сможешь, как бы хорош ты ни был! — Моя жизнь — не бейсбол, Савамура. Перестань их сравнивать, — он снимает очки и складывает их в руке. Теперь веснушчатый нос и длинные ресницы Савамуры расплывчаты, и этого могло бы быть достаточно, чтобы успокоить сердцебиение, если бы голень Савамуры не зажимала его ногу. — Если бы так было… — он не заканчивает, позволяя словам повиснуть. — Если бы так было, что тогда? — Глаза Савамуры по-прежнему такие красивые, пронзительно-золотые. — Что бы ты сделал? — Пропустил бы тот гала, — отвечает Казуя. — Он попросил меня выступить. Определенно четыре бола. — Четыре бола? — Савамура колеблется. — Ты ловишь или отбиваешь? — Отбиваю. Мой отец питчер похуже тебя, когда ты пришел в Сейдо, слишком увлеченный своими проблемами и не знающий, как менять хват. — Эй! — Хмурый вид Савамуры не нужно видеть. Казуя слышит его, и он заставляет его ухмыльнуться. — Я узнал! Я все еще учусь! — То, что у тебя получается лучше, чем у моего старика, — он фыркает. — Я имею в виду учиться, — когда он плохо видит, всегда легче представить, что другие тоже не могут его хорошо видеть, даже если он знает, что у Савамуры глаза лучше, чем у большинства людей, которых он знает, и в последнее время у него появилась тревожная тенденция видеть Казую лучше. — Но он почти никогда меня ни о чем не просит, и хотя мне больше не кажется, что я ему чем-то обязан, полагаю, я не могу сказать «нет». Савамура смеется. — Ты все время говоришь мне нет! — его смех согревается в груди Казуи. — Потому, что ты все время просишь меня ловить, идиот, — он мычит. — Я нелюбезный. — Но ты можешь быть любезным. Ты был любезен с Уэхарой. Ты был так любезен с ней, что я подумал, может быть, она тебе нравится. — Нет, — коротко отвечает Казуя. — Уэхара не такая, как ты с твоей твердой головой, что потребуется молоток, чтобы донести до тебя что-нибудь. Мне было… легче быть любезным. — Ты не хотел, чтобы она плакала, — говорит Савамура и снова нажимает Казуе между большим и указательным пальцами. Казуя не осознавал, что Савамура взял его руку, настолько отвлекся на глаза питчера, которые теперь почему-то стали ближе, яснее из-за недостатка расстояния. — У тебя не так много подруг, да? Просто Такарада, да? — Я не… У меня вообще мало друзей, разве ты не заметил? — Потому, что ты ужасен, — говорит Савамура. — Острый и колючий с любой стороны. Никто не хочет обнимать дикобраза. — Тогда почему ты почти обнимаешь меня? — У нас в саду жил дикобраз, знаешь? Папа нашел его однажды, после того, как он прогрыз связку маминых японских кленов, — большой палец Савамуры массирует его ладонь длинными грубыми кругами. — Наверное, какое-то время он думал, что у нас термиты или что-нибудь такое, но… Но однажды дикобраз заболел, и я заставил папу принести его в сарай. — Думал, ты живешь не на ферме. — Но мы живем на сельскохозяйственных угодьях, Миюки Казуя! Дай мне закончить рассказ! — Верно-верно, — Казуя вздыхает. — Во всяком случае, мой папа сказал мне… Ну, он сказал, что это моя ответственность. Но дикобраз боялся меня, всегда раскрывая шипы, когда я пытался его покормить, пока я не испугался, понимаешь? И папа сказал мне тогда, что обо всем труднее заботиться, когда ты боишься, что они собираются причинить тебе боль, и они боятся, что ты навредишь им! И Курамочи-семпай сказал… — Савамура колеблется. — Когда ты не разговаривал со мной, он сказал, что ты не хочешь, чтобы кто-то узнал тебя, потому что можешь пострадать, и поэтому ты такой злой, — он делает паузу. — Что-то вроде того дикобраза! — Здесь не о чем узнавать, — говорит Казуя после долгой паузы. — Ты уже знаешь мой характер, Савамура. Не говори мне, что ты обнимал того дикобраза. — Я не обнимал! — Рука Савамуры сжимает руку Казуи немного сильнее. — Обнимал! — Казуя громко смеется, потому что, конечно же, Савамура собирает жуков и обнимает дикобразов, потому что он идиот, даже если на удивление наблюдательный идиот. — Было больно? — Я не обнимал его! — Савамура кричит, перекрывая продолжающийся смех Казуи. — Не в этом суть! — В чем тогда был смысл, Савамура? А затем Савамура прижимается лбом к лицу Казуи, сталкиваясь носами, когда он смотрит в глаза Савамуры. Савамура смотрит на него, в него, как будто пытается понять Казую. — Так ты дикобраз, Миюки Казуя? — его ресницы темнее волос и длинные. Так близко, что Казуя может их сосчитать, только это странно, а Казуя не… не мягкий, не романтичный. — Я думал, я тануки, — отвечает он, и взгляд Савамуры на мгновение опускается вниз, прежде чем вернуться в глаза Казуи. Слишком громко бьющееся сердце Казуи останавливается, запинается, а затем заходится снова, быстрее и сильнее. — Определись. — Уже, — говорит Савамура, — почти все, — затем он переворачивается на спину, глядя на верхнюю койку. — Ты точно должен пойти на тот гала? — Да, — Казуя пытается перевести дух и следить за сменой тем. — Если нет, он… ну, забавно, но… думаю, я буду жалеть, если не пойду. — Ты можешь взять кого-нибудь с собой? — взгляд Савамуры скользит назад, чтобы встретиться с ним. — Что, думаешь, мне следует позвать Уэхару? — Казуя рассеянно тянется, чтобы коснуться своего лба, где он все еще может чувствовать отголосок Савамуры. Савамура краснеет. — Нет, — говорит он, запутавшись в простынях Казуи. — Я думал о себе? Казуя ухмыляется, даже когда тело вспыхивает холодом, и снова поправляет очки на носу. — Значит, собираешься быть моей парой? — Я только имел в ви-! — он бормочет, краснея. — Как друг, я имею в виду, я не… — Твое лицо! — Мудак! — Савамура выглядит так, будто хочет задушить его. У него такое большое разочарованное лицо. Казуя неуверенно сгибает пальцы ног, и теперь напряжение в его спине улетучивается. Странная штука с точкой давления Савамуры сработала. — В любом случае, — говорит Савамура, менее уверенный в этом, чем в том, что Казуя был засранцем. — Почему бы мне не пойти с тобой? — Что? — На штуку с твоим отцом. Поскольку ты правда не хочешь идти, но тебе правда нужно, я пойду с тобой. Мы можем просто… — он хмыкает. — Мы можем просто поговорить со всеми о бейсболе, и ты можешь винить в этом меня! — Савамура взволнованно садится и бьется головой о край верхней койки. — Ужасная идея, — Казуя поворачивает голову в сторону, чтобы взглянуть на Савамуру уголком глаза. — Ты знаешь, это ужасная идея, — он прочищает горло. — Ты бы их возненавидел. Это группа парней, у которых лучше получается управлять бизнесом, чем быть частью семьи, как и мой отец. — Еще одна причина пойти с тобой! — Савамура все еще трет свою голову, где остается легкое покраснение от удара о металлический каркас верхней койки. — По крайней мере, у тебя там будет друг, если я пойду. Дело в том, что было бы лучше, если бы Савамура был там. Идиот, вероятно, упустит все социальные сигналы и оттопчет всем ноги, но никто никогда не сможет злиться на социальную неуклюжесть Савамуры, потому что он чертовски серьезен. Он будет грызть кожаные туфли каждого из соратников его отца, и ни один из них не будет обижаться. Но. — Ты все время говоришь, что мы друзья, — медленно говорит Казуя, дыхание перехватывает у него в горле, когда рука Савамуры снова пробирается к его собственной, сжимая точку давления прямо тогда, когда пульс Казуи снова начинает восстанавливаться. — Я что-то не помню, чтобы соглашался на это. — Потому, что ты засранец! Разве я не сказал это только что? — Мудак, с которым ты вызвался пойти на гала, — поддразнивает Казуя. — Ты хочешь надеть костюм, Савамура? Разве ты не называл их костюмами пингвинов, когда мы ходили на свадьбу Рей-чан прямо перед моим выпуском? — Да, я надену, — говорит Савамура, а затем отворачивается, его лицо полностью скрыто волосами и наклоном туловища. — Для тебя. Сердце Казуи останавливается. — Тогда ладно, — говорит он голосом, который не похож на собственный. — Можешь пойти со мной. Позже, после дремоты, он звонит отцу по поводу Савамуры и слышит только голосовую почту. — Я беру с собой друга. Не надо перезванивать, просто сообщаю тебе, что использую вариант «плюс один».

⚾

Савамура сведет меня с ума, пишет Казуя в ответном электронном письме Фуруе на следующее утро. Просто постскриптум; большая часть его сообщения посвящена остальным их матчам в этом сезоне, а также итогу игр в серии Аоямы, и Казуя должен признаться в этом, а о Крисе и Курамочи не может быть и речи, поскольку они оба попробуют вникнуть глубже. Спросят почему. Казуя не знает, как кто-то вроде него насобирал в жизни таких любопытных людей. — Ты идешь на тренировку или нет? — спрашивает Курамочи, заглядывая в комнату, звук умирающих зомби, наконец, стих. Курамочи всю ночь играл с братом, и у него адские темные мешки под глазами, даже если он не такой уставший. — Или ты все еще пишешь роман по электронной почте? — Только ты мог подумать, что страница или около того — это роман, — отвечает Казуя, закрывая ноутбук и вставая. — Просто наверстываю упущенное с Фуруей. — О да, твой второй первокурсник. — Фуруя больше не учится в колледже и не занимается со мной. Совсем не первокурсник, — Казуя хватает бежевую шапочку и натягивает на уши. Он будет мерзнуть, пока они не закончат бегать круги, а сейчас шесть утра, так что солнце едва достаточно проглядывает, чтобы согреть осенний воздух. — И Савамура не мой. — О, он твой, — говорит Курамочи. — Ты должен быть слепым, чтобы не замечать, как он обращается с тобой, как будто ты капитан, даже когда спорит, плюется и шипит на тебя, — он поворачивает край кепки и искоса смотрит на Казую. — И, Миюки, ты можешь носить очки с такими толстыми линзами, что они подойдут для телескопа, но ты не слепой. Казуя ухмыляется, чтобы скрыть тревожную собственническую дрожь, которая пробегает по нему, как когда Савамура носит его куртку, и застегивает молнию, просто чтобы напомнить себе, что он носит эту куртку прямо сейчас. — Ты должен рассказать все это Савамуре. Буду рад, когда он на тебя накричит. — Эх, не знаю, — говорит Курамочи, следуя за Казуей по коридору к входной двери. — Думаю, он бы не стал слишком сильно протестовать, — он усмехается. — Засранец преданный как минимум. — Он много чего еще не стал бы, — Казуя с сожалением закусывает губу и быстро думает, запирая дверь. — Кроме отбивания. — Ты спросил Криса-семпая о помощи, когда мы пошли ужинать тем вечером, да? — Он сказал мне сделать все самому, — Казуя сует руки в карманы ветровки. — Хотя он знает, что лучше всех подбирается к Савамуре. — Могло быть правдой до этого сезона, — Курамочи шагает через два. — Сейчас может быть не так. Ты смотришь на него иначе. — Ой? — Казуя смотрит прямо перед собой, во рту пересыхает. — Он по-прежнему громкий, эгоистичный и надоедливый. — Но теперь, — говорит Курамочи, толкая входную дверь их дома, позволяя холодному утреннему воздуху пропитать, — он также твой ас. Облегчение и чувство вины смешиваются в груди Казуи, горящие, как порыв свежего воздуха после того, как ветер выбивает из его легких на спуске домой. — Возможно, — сухо шипит он, когда в поле зрения появляются идущие, одетые в нижнюю одежду члены команды по легкой атлетике, вместе с Такарадой, уже весело болтающие с Ширасу.

⚾

Странный звонок от бабушки застает поздно ночью, спустя много времени после того, как Казуя засыпает. Сначала он вообще не слышит звонка, но потом Курамочи стучит по металлической раме. — Миюки, — стонет он, — подними чертов телефон. Казуя ощупывает все вокруг, пока не находит мобильное устройство, сжимая его пальцами, щурясь на сенсорный экран и размышляя, не проигнорировать ли. Тот факт, что не у многих людей есть его номер, заставляет в конечном итоге нажать синюю кнопку, чтобы принять вызов, не удосужившись прижать нос к экрану, чтобы прочитать. — Миюки Казуя говорит, — сонно говорит он, прилипая губами к наволочке и бормоча. — Казуя? — Голос бабушки тревожный. — Мне жаль будить тебя, но… Прилив адреналина из-за ее голоса заставляет его полностью открыть глаза. — Что случилось? — Твоя мать, — говорит она. — Нам пришлось отвезти ее обратно в клинику. Страх ползет по спине, невесомое паучье касание невидимо в темноте, и Казуя дважды сглатывает, прежде чем сможет сформулировать ответ. — Зачем? — говорит он тихо, не желая, чтобы Курамочи проснулся, и прижимает телефон к уху. — Ты не догадываешься? — она звучит одновременно напряженно, сердито и грустно, и да, Казуя догадывается. Не впервые бабушка звонит так, даже если в последний раз это было спустя год после ухода матери, и звонок был адресован его отцу, а не ему, оставлен на автоответчике для человека, который не приходил домой до следующего утра в мятой форме, когда Казуя шел в школу с обедом, неуклюже собранным своими руками. — Она… ты должен увидеться с ней, Казуя. — Она не сильно ранена, правда? — Нет, но… — она неуверенно выдыхает. — Было близко. Я не запираю ее дверь в последнее время, когда мы ложимся спать, и если бы я не услышала шум снаружи… Что ж. Ты знаешь, как она иногда путается. Она вышла из дома, — долгая минута тишины, пока они оба обдумывают последствия. Казую может вырвать, волна тошноты нарастает и разрывает, когда он сжимает трубку. — Тебе следует приехать к ней. — Я только расстрою ее еще больше, — он против воли вспоминает ее белое лицо и синие губы, белки глаз, красные от усталости. Вспоминает, как она ослабила хватку на руке бабушки только тогда, когда он отошел от кровати и скрылся из виду за неповоротливым телом деда. Тот день был хуже, чем предыдущий визит, когда она смотрела сквозь четырнадцатилетнего сына, а не на него. — Вид меня всегда почему-то расстраивает ее. Легче не станет, если я буду рядом. Он хочет, чтобы это помогло. Он хочет поговорить с ней или увидеть ее; мельком встретить женщину, чья фотография все еще висит на комоде в старом доме, которая читала ему и пела вполголоса, когда снились кошмары, и часто говорила, что любит его волосы, что он стал носить их более косматыми, чем другие мальчики в школе, пренебрегая дресс-кодом и едва избегая наказания. Он хочет поговорить с ней, и, хотя Казуя делает вид, что не испытывает чувств к большинству людей в своей жизни, он знает, что это неправда. В первый раз, когда Казуя отбил бейсбольный мяч правильно, во всю силу деревянной биты, он пересек двор и попал прямо в окно кухни соседа. Он не собирался этого делать, но все равно был наказан. — Ты не можешь бить стекла, - сказала мать, взъерошивая его волосы. — Даже нечаянно. Окна хрупкие, — она засмеялась. — Особенно бейсбольными мячами, отбитыми будущим профессионалом! - тогда она засмеялась громче, ее рука скользнула вниз, чтобы пощекотать более длинные пряди на шее, и улыбнулась ему. — Не переживай слишком сильно. Ты не можешь бить стекла, но окна можно починить. Когда дело доходит до матери, Казуя — то же стекло, но его, в отличие от окон, нельзя починить. На данный момент он даже не уверен, что хочет, чтобы его чинили. Скорее всего, он просто снова сломается, а оно того не стоит. Никогда не стоит слишком привязываться. Проще предложить поговорить с ней по телефону. Редко, когда бабушка позволяет ему поговорить с ней, он слушает, как она тихонько бормочет о телешоу или о вязании, или о приготовлении рисовых лепешек из сладкого консервированного кокосового молока, а когда ему не нужно на нее смотреть, он представляет себе их обычные отношения: он просто нормальный мальчик, посещающий школу, а мама ждет, когда он вернется домой на каникулы, или… Что его мама такая же, как у Курамочи или Савамуры. Или, ну, раньше представлял. Больше он так не делает. Это по-детски, а Казуя уже давно не ребенок. — Казуя? — Я здесь, — его ресницы тяжелеют ото сна. Он так устал, но сердце бьется так быстро. — Ты знаешь, это не имеет к тебе никакого отношения, она просто… — она прерывает себя. — Ну, она просто. — Ага. Его бабушка вздыхает. — Она была так счастлива, когда ты родился. Тогда я подумала, что хоть что-то хорошее получилось из ее брака. — Если я единственное хорошее, ты знаешь, дела плохи, — говорит он, стремясь к невозмутимости, которая никогда не перестает вызывать у кого-то желание ударить его. Он говорит горько и кисло, на вкус как умэбоши в центре рисового шарика. Будучи ребенком, он всегда отделял их. Теперь это его любимая часть, и умэбоши он приберегает напоследок. Кажется, его вкусовые рецепторы отражают то, как он изменился. — Это не из-за тебя, Казуя, — снова говорит она тише, и Казуя смотрит на стальной каркас койки над ним, но не видит его. Он видит только пустой обеденный стол, за которым долгие годы мечтал увидеть кого-то еще, и то, как он вскользь упоминает мать, когда кто-то подходит слишком близко, чтобы спросить о ней. — Это не значит, что стало менее хреново, — его шепот резок в неподвижном ночном воздухе, он все еще осознает беспокойное ворочание Курамочи над ним, чувствуя желчь в горле. — Я не хочу с этим разбираться. Не обязан разбираться. — Она твоя мать, — вот оно. Он ждал разочарования. Казуя всегда думал, что это несправедливо, что его жизнь развалилась из-за людей вокруг него, которые должны были заботиться о нем, когда ему было всего двенадцать, и все же он всегда знал, что он станет взрослым. Что он должен поступать правильно. Он хотел бы, чтобы было легче чувствовать то, что он должен. — Ты не можешь отказаться от своей матери. — Почему нет? — он закрывает глаза, чувствуя начало головной боли. — Она больна, Казуя, — теперь его бабушка сурова, гнев направлен на него, а не на мир, и Казуя стискивает челюсти. Мигрень от напряжения, которая почти прошла благодаря удивительно эффективному массажу Савамуры, возвращается с удвоенной силой, пульсируя за правым глазом. — Думаешь, я этого не знаю? — голос еле слышен, но бабушка должна услышать, потому что она громко выдыхает, но не ругает его. Сжимая кулаки в простынях, Казуя удерживает остаток того, что хочет сказать, и напрягается. — Я сяду на первый поезд, ладно? — Хорошо, — смягчается она. — Не знаю, как она отреагирует на вашу встречу, но то было… было давно. Может, сейчас будет лучше? — Постараюсь не рассчитывать на это, — отвечает Казуя, обрывая разговор так, что он наверняка получит выговор позже. Это будет не первый и не последний раз, когда кто-то обвинит его в грубости. Миюки Казуя и его ужасный характер. Он задается вопросом, был бы он более вежливым, если бы не проводил столько времени в одиночестве, без кого-либо, с кем можно было бы быть вежливым. С другой стороны, возможно, Казуя не был создан для того, чтобы хорошо разбираться в людях. Некоторое время глядя на телефон, он анализирует дрожь в животе, страх и гнев, обвивающие друг друга и шипящие, пока он пытается успокоиться. Это не помогает, и он садится из-за необходимости сбросить простыни. Они падают на пол скомканной кучей, когда он трет глаза, и наступает на них, вставая с кровати, чтобы пойти за очками. Он снова проверяет время. Четыре часа утра, что означает три часа до тренировки и восемь часов до занятий. В поезде ему нужно будет написать обоим преподавателям по почте. — Что происходит, Миюки? — стонет Курамочи, поворачиваясь на бок, подальше от света, проникающего через единственное узкое окно. Казуя сглатывает. — Семейные дела, — отвечает он. — Я пропущу тренировку. Курамочи мычит в знак согласия, а затем через три секунды вскакивает, чтобы посмотреть на Казую с верхней койки, как будто внезапно сложил воедино фрагменты подслушанного разговора. — Подожди, все в порядке? — Все в порядке, — отвечает Казуя, пробегая пальцами по волосам, чтобы расчесать самые спутанные волосы, прежде чем натянуть шапку на беспорядок, закрывая уши. В комнате холодно, что значит на улице, вероятно, субарктика, поэтому он натягивает самый объемный свитер поверх футболки с длинными рукавами, которую надел перед сном, а затем просматривает ящик в поисках пары толстых носков, которые согреют ноги в ожидании поезда. — Спи, Курамочи. Я позвоню позже, чтобы спросить о тренировке. — Миюки, кто… — пауза. — Кто всегда расстраивается, когда видит тебя? Нет. Казуя не хочет сейчас это обсуждать. Честно говоря, он вообще не хочет когда-либо это обсуждать, но сейчас особенно, когда он весь разорванный и обеспокоенный. — У меня нет времени играть в двадцать вопросов, — резко отвечает он. — Я сказал, что позвоню позже. — Ладно, — медленно говорит Курамочи, как будто слышит, насколько Казуя близок к препирательству. Наверное, слышит. Курамочи — еще один человек в жизни Казуи более наблюдательный, чем следовало бы. — Тебе, наверное, стоит позвонить Савамуре. Он забеспокоится, когда ты не придешь. Казуя игнорирует это и выдыхает, оглядывая комнату, пытаясь отыскать кошелек. Он находит его на полу рядом с бейсбольной сумкой. Он поднимает его и сует в карман вместе с телефоном, а затем направляется в ванную, чтобы почистить зубы. Получается у него дерьмово, и на поверхности зубов все еще остается тонкий налет, но он действительно чувствует себя немного бодрее. Он украдкой смотрит в зеркало и тут же жалеет, потому что выглядит как призрак, с темными мешками под глазами и волосами, явно вьющимися от сна. «Как будто это важно», — думает он, стирая зубную пасту с губ. Он не прощается с Курамочи, когда уходит, бросая последний взгляд на свою бейсбольную сумку и бутсы, прежде чем запереть дверь. Он спускается по ступеням через две, гадая, почему спешит, когда до первого поезда еще много времени. Он быстро идет к вокзалу, всю дорогу дрожа от утреннего холода. Мало людей начинает так рано, только четверть часа, и те немногие, что находятся на улицах, либо только возвращаются домой, спотыкаясь, пьяные, либо рано приступают к работе на тех работах, на которых вынуждены сидеть весь день намного лучше, чем получается у Казуи. Он жалеет, что еще не распаковал зимнюю одежду, все еще хранящуюся в Сэтагае. Он надеется, что к тому времени, как он доберется до деревни, снаружи потеплеет; там зимы мягче, ветер менее суровый, не задерживаемый высокими зданиями. Пополнив проездной и сев в метро в Мейдайме, он едет в течение двадцати минут, необходимых, чтобы добраться до вокзала Токио, с наушниками в ушах, пока созерцает свои кроссовки, чтобы не думать ни о чем другом. Он сидит ближе к двери, в то время как другие бедняги в поезде в это раннее время сменяют друг друга, пока поезд движется к Огикубо. Сердце все еще колотится слишком быстро, и на плечах тяжко лежит груз, связанный с тем, что как бы сильно он не хотел отдалиться, также сильно ему это нужно. «Может, сейчас будет лучше», — сказала бабушка. Казуя облизывает потрескавшиеся губы и прижимает руку к груди, чтобы заставить сердце успокоиться. Он покупает билет на поезд в заброшенном автомате, давая ему съесть купюру в 1000 иен и выплюнуть маленький оранжевый незарезервированный билет. У него немеют пальцы ног, пока он ждет на платформе тридцать три с половиной минуты первого поезда, идущего на полуостров Босо, рядом с пожилой парой, весело пьющей чай из термоса, как будто они всегда бодрствуют в этот безбожный час утра. Кроме них троих, больше никого нет, и он сжимает билет в холодной руке и смотрит на рельсы, пытаясь сохранить пустоту в голове. Мысли возвращаются к Курамочи. Он понятия не имеет, как все ему потом объяснит, и он знает, что это слишком — надеяться, что его друг не спросит. Он не хочет говорить с Курамочи о своей матери; он никому не хочет говорить о своей матери. Ему удавалось избегать этого большую часть жизни, начиная со средней школы, когда люди спрашивали, почему его родители никогда не ходили на игры. После одного или двух отказов говорить об этом журналисты или любопытные зрители всегда отвечали бормотанием извинений и сменой темы, боясь задеть за живое. Казуя никогда не обладал подобной деликатностью. Он просто никогда не говорит о ней, а с подростками часто хватает упоминания того, что он не хочет поднимать эту тему. Он почти уверен, что большинство друзей думает, что его мать умерла. Эгоистично, иногда он думает, что ему было бы легче, если бы так и было. Но в большинстве случаев, когда он думает об этом, желчь поднимается по задней части горла, и он выходит на улицу и бьет по бейсбольным мячам алюминиевой битой, пока на ладонях не загорят мозоли, а руки не потеряют чувствительность от плеча до локтя, хотя он знает, что это так же опасно, как растяжение мышц живота. Поезд прибывает на станцию ​​Токио чуть позже 5:30 утра с тихим гудком, играет салонная музыка, когда он находит место в почти пустом вагоне. Казуя давно не ездил в Ичиномию, но каждый раз, когда ездил с мамой, они садились в последний вечерний поезд, и когда он приезжал ночью, то обнаруживал дедушку, ждавшего его с руками в карманах и приподнятыми от веселья бровями, точно такими же, как у Казуи. (Казуя решает, что это черта, которую он унаследовал от матери.) Устроившись на своем месте, Казуя сутулится, жалея, что ему не пришло в голову взять книгу или несколько учебных докладов. Вместо этого он достает телефон, батарея которого сейчас заряжена только на 80%, и перезванивает бабушке. — Я в поезде, — говорит он, когда она отвечает. — Линия Сотобо. Приеду через час или около того. — Один из нас встретит тебя, — отвечает она, и Казуя завершает разговор, прежде чем сделает что-нибудь глупое, например, спросит, знает ли его мать, что он придет, или он может просто развернуться сейчас и отложить поездку. Следующие десять минут он тратит на составление писем двум профессорам и куратору, в самых расплывчатых выражениях объясняя, почему он пропустит занятия. Затем составляет еще одно сообщение тренеру Маэде, такое же прерывистое и содержащее еще меньше информации, но более искреннее в извинениях в конце. Казуя ненавидит пропускать тренировки, даже если их следующий матч не раньше следующей субботы, и он против Токийского, худшей команды лиги. Закончив с ними, он наблюдает, как стерильные, скучно серые деревни превращаются в низкие зеленые холмы сельской местности, прикусывая нижнюю губу, прежде чем начать последнее сообщение, на этот раз Ичиносе, в котором подробно излагается, над чем он хочет, чтобы Савамура поработал сегодня, и просит его убедиться, что Савамура не переусердствует. Он уверен, что Ичиносе будет дразнить его по этому поводу позже, поскольку он, кажется, находит общение Казуи с Савамурой в целом забавным. Практически достаточно, чтобы Казуя не отправлял его, но, как и присуще Савамуре, чувство самосохранения Казуи, кажется, полностью подавлено. Время близится к шести утра, когда Казуя получает сообщение от Курамочи. ты отправился в Сэтагаю? нет, Казуя печатает в ответ. в ичиномию а что там?! Курамочи, кажется, сверлит взглядом, и он может представить нетерпеливое изгибание рта Курамочи в голове, точно такое же, как когда Казуя говорит что-то, что он не особо одобряет, или когда он беспокоится и думает, что Казуя тоже должен больше переживать о здоровье или о команде, или что-то в этом роде. я не обязан отчитываться перед тобой, отвечает Казуя, небрежно набирая текст, чтобы Курамочи не подумал, что Казуя задумался над ответом. надеюсь, все в порядке, все, что Курамочи отвечает. Казуя вздыхает, чувствуя запах прохлады раннего утра, свежевымытого поезда и чей-то кофе, и засовывает телефон обратно в джинсы, батарея разряжается до 72%. Дедушка Шинода ждёт его на станции Казуса-Ичиномия в сорок пять минут седьмого (как в старые добрые времена, думает Казуя, внезапно осознавая, что раньше он совершал это путешествие один только дважды), когда Казуя уверенно выходит к их обычному месту встречи рядом со старым, выкрашенным в белый цвет зданием вокзала, через эстакаду от единственной платформы вокзала. Его дедушка носит саржевую кепку, которая не закрывает уши, а пигментные пятна, похоже, покрывают больше кожи на подбородке и шее, чем раньше. Он выглядит таким усталым, и, по крайней мере, думает Казуя, они подходят друг другу, с их сдвинутыми бровями и енотовидными глазами. — Привет, дедушка, — говорит Казуя с робкой улыбкой, не затрагивающей глаза. — Ты стал выше, — грубо отвечает дед, его теплое на вид пальто с задранными рукавами открывает запястья утреннему воздуху. Здесь теплее, думает Казуя, но недостаточно, и засовывает руки глубже в карманы. — Ты будешь выше меня. — Я больше не расту, — говорит Казуя, улыбка становится более искренней. — Не думаю. — Я вырос на пять сантиметров, когда мне исполнилось двадцать четыре, — говорит его дед, не совсем нежно, но близко к тому, проходя мимо Казуи, чтобы отвести его к машине. От него пахнет свежестью, утренней землей и мятой. Казуе всегда нравился запах. Он всегда любил дедушку, на самом деле, намного больше, чем человека, никогда не любившего Казую. — Еще есть время. — Я достаточно высокий, чтобы играть кетчером, — отвечает Казуя, открывая пассажирскую дверь старой машины. — Это самое главное, верно? Двери никогда не запираются; Казуя почти уверен, что кто-то должен быть не в своем уме, чтобы угнать ее. Старая Тойота, сделанная в 1980-х годах, бежевой модели, которую почти любой поменял бы. Однако она проехала всего сто тысяч километров и использовалась для поездок на эту станцию ​​и обратно все время, что была у бабушки и дедушки. На ферме стоит старый грузовик, на котором они ездят на рынок, с открытым кузовом, круглый год заваленным деревянными ящиками с дынями. Дед Казуи часто шутил, что когда-нибудь научит его водить машину, но тогда они были ближе. Или, ну, Казуя был ближе. Проводил здесь время с матерью, пачкая колени в грязи в начале зимы, руками перебирал листья низкорослых растений в поисках клубники, а она смеялась и учила его, как определить, когда они созрели. Но сейчас дедушка и бабушка Казуи то понимают, то обвиняют его в том, что он не появляется здесь чаще. Он знает, что они думают о нем. Вырос таким же, как его отец, да? Безразличный, холодный, непонимающий значения сыновнего долга. Казуя всегда считал, что избавляться от эмоций легче, чем чувствовать их. Он научился защищать себя, и часто это означает закрытые двери, когда другие люди предпочли бы, чтобы он оставил их открытыми. Кроме того, ему не нравятся все воспоминания об этом месте, как не нравится дом в Сэтагая-ку. Ему не нравится смотреть вокруг и видеть тени того, как мать заставляла его мыть грязные руки в раковине или читала ему, или пела, или сидела с ним по вечерам, когда он переодевался в пижаму, вместо того, чтобы смотреть мимо него, как будто она не рожала его и не выбирала имя. (Казуя, в честь ее любимого игрока из Lotte Marines, как она сказала ему однажды, держа бейсбольный мяч, разместив пальцы для двухшовника.) Но иногда Казуя скучает по этому месту так же, как скучает по дому детства, и хочет научиться водить ту старую машину так же, как хотел бы любить девушек, или что он мог бы привести Сейдо к победе на Кошиене вместо того, чтобы наблюдать за тем, как это делают Канемару, Савамура и Фуруя, подавая в финальной игре Окумуре на месте Казуи. Он обвивает пальцами ремень безопасности, пока они едут по ухабистой дороге. — Прошло много времени с тех пор, как ты был здесь, — говорит дед после долгих нескольких минут тишины, выезжая на дорогу. — Годы. У Казуи тяжелеет язык во рту. — Я был занят, — говорит он, зная, как это звучит, и ненавидя то, что ему небезразлично. Пейзаж снаружи остается зеленым даже в середине осени. — Бейсбол. Школа-интернат. Университет. Дедушка Шинода прочищает горло. — Слышал, у твоей команды дела идут хорошо. Ваш питчер… Ты ходил с ним в старшую школу, да? — Ага, — говорит Казуя. — Савамура Эйдзюн. Подавал в прошлом году на Кошиене, — дед кряхтит в знак признательности, свернув с главной дороги на немощеную, широкую и неровную, трясущую их обоих. — Он хорош. — Он кажется хорошим ребенком. Казуя смотрит в окно, чтобы скрыть выражение лица, не зная, что он должен сказать. Он видит увядшие растения питайи с соседней фермы, ставшей ненадолго неплодородной, пока погода не потеплеет и снова не пойдут дожди. — Да, — отвечает Казуя, думая о большом пальце Савамуры, прижимающемся к его ладони, или о губах, находящихся справа от горла Казуи, когда они лежат рядом. — Эгоистичный, но усердно работает, — вспомнив, он добавляет, — он из деревни. — Хорошо. Минута тишины, пока его дед выруливает на этот раз на более гладкую дорогу, обсаженную с обеих сторон камнями, чтобы не дать домашним свиньям бродить перед редкими машинами. — Мы вместе смотрим твои игры, — говорит тогда дед. — Игры Лиги Большой шестерки транслируются каждые выходные. Мы смотрим. — Ты и бабушка? — Нет, — ответ, и Казуя настолько не готов к такому, что резко поворачивает голову и смотрит на деда. — О, — говорит Казуя, закрывая глаза, когда его грудь внезапно становится слишком маленькой клеткой для сердца. — Это… — он не заканчивает, ему действительно нечем закончить, и дед не разговаривает, пока они не припарковываются перед старым деревенским домом. Бабушка сидит на энгаве, рядом с ней стоит ​​корзина, розовая ткань которой сочетается с выцветшим розовым цветом ее куртки на молнии. Ее длинные волосы жестко стянуты назад, а лицо измученное и усталое. И она слабо улыбается, когда Казуя выходит из машины, чтобы коротко обнять его, всего на несколько мгновений перед тем, как она отступит, оставляя после себя землистый запах грецких орехов. — Поездка была легкой? — Она протягивает ему корзину. — Пусто, — отвечает он, возвращаясь к машине, на этот раз на заднее сиденье. — Сегодня будний день и ранний. Она кивает, забираясь на пассажирское сиденье, которое он только что освободил, и Казуя ставит корзину рядом с собой и кладет голову на изношенную ткань. У клиники припаркованы четыре автомобиля: два пикапа, старый седан и мотоцикл. Она не похожа на клиники в Токио — просто бетонное и кирпичное здание в стиле 1970-х годов с четырьмя широкими окнами, достаточно большими, чтобы вместить не более двадцати пациентов. Казуя был здесь дважды раньше. Его бабушка нажимает звонок и называет имена, их впускают через низкие серые ворота. Когда они проходят через скрипучую деревянную и стальную дверь, медсестра, работающая за стойкой регистрации, задумчиво смотрит на Казую, кивая его бабушке и дедушке, и он снимает очки, чтобы протереть их толстовкой, чтобы мог притвориться, что не заметил. — Я войду первой, — говорит бабушка. — Чтобы убедиться, что она не спит. Казуя сглатывает и кивает. — Хорошая идея, — говорит он, затем смотрит на деда. — Ты тоже можешь зайти, если хочешь. Обещаю не прятаться, — его телефон громко вибрирует при звонке в заднем кармане джинсов. — Я отвечу на звонок, пока жду. Не встречаясь с ними взглядами, он идет обратно по коридору к переднему вестибюлю, где стоят два стула по обе стороны от небольшого столика, заваленного рыболовными журналами. Он садится на ближайший к двери и смотрит на экран. Под индикатором времени, отображающем пятнадцать минут восьмого, — имя Савамуры. Он колеблется, смотрит на пустой коридор, откуда бабушка и дедушка уже зашли в комнату, а затем неохотно отвечает на звонок. — Что. — Где ты?! — Голос Савамуры громкий даже по телефону, особенно в тихом, безлюдном вестибюле клиники. Медсестра за столом удивленно смотрит вверх, и Казуя закатывает глаза, убавляя громкость в телефоне. — Как ты посмел пропустить тренировку во время турнирного сезона?! Ты заболел?! Тебе лучше не болеть!!! — Перестань кричать, — отвечает Казуя, откидываясь на стуле. Каким-то образом голос Савамуры, праведно возмущенный и слишком полный энергии для утреннего времени, успокаивает, к чему можно отступить прямо сейчас, пока он ждет. — Я не заболел, Савадурок. Что тебе до моего здоровья в эти дни? — Почему ты пропускаешь тренировку? Курамочи-семпай сказал, что не знает, а Ичиносе-семпай сказал, что ты написал ему сегодня утром на почту, что не разрешаешь мне подавать слишком много! — Савамура фыркает. — Что я бы не сделал, придурок, даже если бы ты так не сказал! — Не твое дело, — говорит Казуя, не отрывая взгляда от двери палаты матери. — И не притворяйся, будто тебе не нравится подавать, пока кто-то тебе позволяет, идиот. — Я должен учиться, иначе я никогда не исправлю обратный слайдер! — На заднем плане слышен свист помощника тренера Нумамото, и Савамура выкрикивает «Оши!» прежде чем возвращает внимание Казуе. — И, конечно, это мое дело! Ты мой партнер! Казуя ненавидит поток тепла, который разливается прямо в груди, как огонь, поднимаясь до самых щек. Даже здесь, в Ичиномии, ожидая у палаты матери в клинике, чтобы увидеть, готова ли она к нему, войдя внутрь, Савамура отвлекает, нотки раздражения слышны в его голосе. — Это не связано с бейсболом, — отвечает Казуя после нескольких секунд нерешительности. — Кто сказал, что ты можешь звонить мне? — Если бы ты не хотел со мной разговаривать, ты бы не ответил! — Савамура отвечает, и Казуя закрывает глаза и прислоняется головой к холодной стене. — Я не заметил, кто звонит. — Лжец! — Савамура кричит, и Казуя вздрагивает, даже когда на его губах появляется скупая улыбка. — Тебе лучше завтра прийти на тренировку, Миюки Казуя! — Ты снова забыл «семпай», — поддразнивает его Казуя и, услышав ворчливые ругательства Савамуры, облизывает губы. — И перестань называть мое полное имя. Я приду. Постарайся не скучать по мне слишком сильно ~ — Я не скучаю по тебе! — Савамура кричит, и… в его тоне есть что-то странное, но Казуя позволяет наблюдению ускользнуть, когда дверь открывается, и бабушка выглядывает, ища его. — Мне пора идти, — тихо говорит Казуя, тревога, на мгновение растаявшая в тепле голоса Савамуры, заставляет снова похолодеть. — Увидимся позже, к сожалению. — Да, ты должен помочь мне купить костюм, раз уж я вырос из старого! — Затем, более тихо, Савамура говорит: — Все в порядке, да, сволочь? Курамочи-семпай выглядел обеспокоенным. Стирая свободной рукой боль за глазами, Казуя сглатывает. — Все в порядке, первокурсник. Иди бегай, пока Нумамото не назначил тебе дополнительные круги за отлынивание. — Как ты узнал, что я должен бегать?! Казуя вешает трубку. — Она не спит, — говорит бабушка. — О, — отвечает Казуя. — Она… — Думаю, да, — говорит она, обвивая пальцами его руку, бросая на него твердый, серьезный взгляд, который почему-то напоминает ему Криса. — Входи, Казуя. Его мать не в постели. Она свернулась калачиком в кресле у окна, глядя на парковку. На ней повязки, идущие вверх по левой руке и лодыжке, и капельница с прозрачной жидкостью бледно-лилового цвета, закрепленная в сгибе. Должно быть, она видела, как они вошли в клинику через окно, думает Казуя. Знала, что он был здесь все время. Казуя задерживается в дверном проеме, все еще неуверенный в приеме. Он рад, что никто из команды никогда не увидит его таким: неуверенным, осторожным. Он не хочет, чтобы кто-то видел его таким, но для него особенно важно, чтобы они не видели, потому что он потратил годы на создание репутации, и не хотел бы, чтобы все это рухнуло сразу. Она оглядывается через плечо, ее длинные и волнистые волосы падают на ужасно бледную кожу, ставшей полупрозрачной, и одаривает его призрачной улыбкой. — Они длиннее, — говорит она, и ему кажется, что его ударили. — Твои волосы. Как когда ты был маленьким. Ее голос хрипит от неиспользования. — Я привыкаю к ним, — говорит он, внимательно следя за малейшим наклоном ее головы, читая так, будто она питчер чужой команды, а он на последнем ауте пытается предугадать, какой мяч она кинет. — Твои тоже длинные. Она наматывает прядь на тонкий палец и хмурится. — Я не заметила. — Думаю, так и было, — отвечает он и затем закрывает рот, прежде чем успевает ляпнуть что-нибудь еще. Это сложнее, чем разговаривать по телефону, да? Когда он видит, как она избегает его взгляда. Она закрывает глаза, и дед Казуи откашливается. — Твоя мама принесла завтрак, — говорит он ей, и Казуя прислоняется к дверному косяку, пока она медленно разворачивается в кресле, пододвигая его к узкому столу, который дедушка Шинода подтаскивает, чтобы поставить в центр комнаты. Бабушка достает из корзины запечатанные емкости, которые, оказывается, наполнены жареным тофу и салатами из свежих овощей с огорода. В термосе находится кукурузный суп, и когда она кладет четыре маленькие миски для риса, Казуя понимает, что он должен присоединиться к ним. Пододвинув последний свободный стул к столу, он садится напротив матери, которая дрожащими пальцами держит палочки. На внутренней стороне рук у нее бинты поменьше, крошечные коричневые пластыри, маскирующие следы игл вдоль вен, откуда медсестры брали кровь. Она такая маленькая и хрупкая, что Казуя едва ли может ассоциировать ее с женщиной, которая научила его держать бейсбольную биту. — Ты играешь в бейсбол, — говорит она, и Казуя поднимает голову, чтобы встретиться с ней глазами. Не устойчиво, и ее глаза отстранены, но она смотрит на него, и она не злится и не грустит. — Я думала, ты станешь питчером, когда ты был ребенком. Звук металлической ложки, ударяющейся о керамическую миску, когда его бабушка мешает рис, громкий и резкий. Казуя ссутулится. — Мог бы, — признает Казуя. — Я мог бы стать. Хотя мне нравится быть кетчером. Это позволяет мне управлять игрой. Ее рот скручивается. — Похоже на тебя. Казуя, поворачивая палочки в руках и беря тофу задними сторонами (как с незнакомцем, думает он), смотрит на завтрак, а не на нее. — Ты действительно недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы так говорить, — слова распространяются вокруг него, как лед, и его мать вздрагивает. Она кусает нижнюю губу, глаза широко раскрываются и внезапно становятся более ясными. — Пойдешь в профессионалы? — Если меня пригласят, — говорит Казуя, толкая рис, чтобы подцепить шарики сушеного тофу. — На самом деле, я думаю, у меня очень хорошие шансы. — Более того, — говорит его дедушка. — Сынок, они говорят о тебе, когда транслируют игры. О том, как ты хорош. Я сохранил несколько статей из MBK. Ресницы Казуи задевают линзы очков, когда он быстро моргает, просыпаясь. Он так устал, а это труднее, чем должно быть. — Что ж, сейчас я один из лучших кетчеров, играющих за университет, хотя Хидокоро не из тех, кого следует недооценивать. — Если ты станешь профессионалом, — говорит его мать, — я обязательно пойду на игру, Казуя, — ее взгляд обводит комнату. Дедушка резко вздыхает, а бабушка прикрывает рот рукой. Казуя роняет палочки на пол. — Не говори так, — отвечает он абсолютно ровным голосом, наклоняется и поднимает их, протирая кончики салфеткой. — Необязательно. — Я хочу, — говорит она. — Ты знаешь, я всегда любила… — ее глаза теряют фокус, и она рассеянно поднимает руку, чтобы потереть место, где капельница входит в руку. Она не очень хорошо выглядит, но и не похожа на женщину, которая сегодня утром снова оказалась на грани смерти. Она моргает. — Бейсбол. Хороший сын улыбнется и скажет, что с нетерпением ждет, когда она придет на его игру, но это не про Казую. Поэтому он просто тупо смотрит на нее, ничего не говоря. — Казуя, — грубо говорит дед. — Ешь свой завтрак. — Я серьезно, — настойчиво говорит мать, прорезается грубость, разрушая мягкий альт, которым она пела ему колыбельные. — Казуя, я обещаю… — Не обещай мне ничего, — говорит он, перебивая ее с комком в горле. — Я не хочу никаких обещаний от тебя. Ты не можешь вспомнить обещания. Давать их безответственно, — его глаза горят. Глупо, вот в чем дело. Ему следовало остаться в Токио, пойти на тренировку и отсидеть чертовы пятничные занятия. — Мне не нужно, чтобы кто-то приходил на мои игры. Просто позаботься о себе, — он делает голос настолько мягким, насколько может, но все равно выходит немного искаженным, немного странным, как и сам Казуя. Она мнется; не совсем, но достаточно, чтобы все заметили, и его бабушка бросает на него испепеляющий взгляд, от которого он отказывается вздрагивать, встречая лицом к лицу, пока она не отводит глаза. Затем свободной рукой он протягивает руку ровно настолько, чтобы кончики пальцев касались поверхности стола. — Я позабочусь, чтобы у тебя был билет, если решишь приехать, — говорит он. Она натянуто кивает, и Казуя задается вопросом, запомнит ли она это, или, если в следующий раз он увидит ее, она снова окажется в тисках невидимых монстров. Он убирает руку, не желая прикасаться к ней или вспоминать, как ее руки гладили его по волосам. У Казуи пропадает аппетит, но он пересиливает себя, продолжая засовывать кусочки риса между губами, пока его бабушка рассказывает о ферме и о том, как идут посевы в эту необычно холодную осень. Мать все еще молчит, пока бабушка собирает посуду. Ее миска с рисом почти не тронута. Может быть, она вообще не хотела есть, и миску поставили перед ней для приличия. Казуя не знает. Он ничего не знает о том, как обращаться с человеком, у которого болезнь, считаемая большинством людей в стране воображаемой, даже когда она пытается убить их. Он даже не знает, как общаться с людьми без нее. Входит медсестра, и только быстрый стук в дверь предупреждает их о ее появлении. — Нам нужно провести несколько тестов с Миюки-сан, — виновато говорит она. — Это займет всего час, если вы хотите подождать в холле. — Мы вернемся после обеда, — говорит его дедушка, вставая и подходя к двери. Казуя поворачивается спиной к бабушке, возящейся с волосами матери, расчесывающей их пальцами, как будто ей восемь, а не сорок. — До свидания, — говорит он, когда мать смотрит на него. Он осторожно ей улыбается. — У тебя длинные волосы, — снова говорит она ему, на этот раз с полной сосредоточенностью. С большим вниманием, чем чуть меньше часа назад, воспоминание мерцает в ее глазах. — Да, — отвечает Казуя. — Тебе все еще идет. Его язык слишком тяжел во рту. — Спасибо, — проговаривает он, а затем выходит из комнаты и останавливается в коридоре. — Мы можем вернуться днем, — говорит бабушка, когда они снова садятся в машину. — После ланча. — Нет, — слишком громко говорит Казуя и откидывается на свое место, когда дедушка и бабушка замирают на передних сиденьях. — Я не могу… — Днем она будет больше похожа на себя, — продолжает она. — Те таблетки, которые она принимает… — Я не могу остаться, — говорит он в гнетущем напряжении. — Мне нужно вернуться в университет. Я не брал официальный отпуск. — Ты мог бы, — бабушка оборачивается. — Ты мог бы остаться здесь на несколько дней. — Сейчас середина осеннего сезона. Я больше не могу пропускать тренировки. Хватило сегодняшней. — Я не должна удивляться, что ты оказался таким далеким, — говорит она, когда дед сдает назад и выезжает со стоянки клиники. Казуя ищет окно своей матери и представляет, как она смотрит в него, несмотря на то, что знает, что, вероятно, это не так. — Что именно, по вашему мнению, произойдет, если все бросят одиннадцатилетнего мальчика одного на долгие годы, чтобы он растил себя? — слова Казуи резонируют в замкнутом пространстве. Он борется с желанием выйти и прогуляться. Он не знает, почему он скучал по этой машине или по этому месту, когда его могут подловить вот так. — Не могли бы вы отвезти меня обратно на вокзал? — После обеда, — говорит его дед. — Ты пропустил десятичасовой, поэтому можешь вернуться домой на несколько часов и сесть на часовой поезд после обеда. — Хорошо, — соглашается Казуя, наблюдая за зелеными холмами из окна. Когда они возвращаются на ферму, дед заставляет его перебирать зимние дыни, отделяя идеальные зеленые от слегка пожелтевших. Сезон едва ли начался, поэтому белый пушок на кожуре все еще густой, и он щекочет его ладони, когда он берет одну, чтобы проверить спелость. Дедушка работает рядом с ним тихо, намного быстрее выполняя ту же задачу. У них похожие руки. Он унаследовал что-то еще. — Мы бы забрали тебя, если бы могли, — говорит дедушка Шинода, нарушая непрерывную удушающую тишину. — Но кто-то должен был позаботиться о твоей матери, и, учитывая то, как она реагировала на тебя, иногда и сейчас реагирует, это не было… твой отец был настолько непреклонен, что ты сможешь получить хорошее образование в Токио. Мы думали, что, по крайней мере, ему удастся позаботиться о тебе, если он не смог позаботиться о нашей дочери, как она. Дело в том, что Казуя определенно понимает. Для него глупо расстраиваться из-за этого, потому что если и есть что-то, что мир ему постоянно напоминает, так это то, что в нем очень мало вещей, которые он способен контролировать. — Он хорошо обращается с мельницей, — говорит Казуя. — Я слышал, что он также был отличным лидером бизнес-ассоциации и пользовался популярностью у публики по большей части в разгар всех этих протестов, — в левой руке он держит большую зимнюю дыню. Она тяжелее бейсбольного мяча. — Подобные вещи не оставляют времени ни на что другое. — Он всегда был предан своему делу, — дед ставит крышку на деревянный ящик и быстро прибивает ее двумя гвоздями. — Трудолюбивый. Когда она привела его домой, чтобы познакомить нас, она сказала, что «он из тех, кто полностью отдает себя», — он кладет молоток. — По крайней мере, он делает хорошее дело. И у него хорошо получается. Я солгу, если придется, и заставлю себя ненавидеть, если придется, - слышит Казуя собственные слова, и они звучат так же, как его отец. Что угодно, чтобы добиться успеха. — Да, — соглашается Казуя, потому что преданность отца делу перекликается с приверженностью Казуи к бейсболу, и Казуя чертовски хорош в том, что он делает, за счет всего остального. — Он такой. Они едят драконьи фрукты и бутерброды, сидя на подогреваемом одеяле на энгаве, глядя на акры сельскохозяйственных угодий, составляющих собственность его бабушки и дедушки. Затем дед отвозит его обратно на станцию ​​и снова останавливается прямо перед старым белым зданием. — Удачи на следующей неделе, — говорит он, когда Казуя пытается отпереть дверь. — Против Токийского. — Спасибо, — отвечает Казуя. — Я… — он делает паузу, сжимая ручку пальцами. — Я позвоню после игры. Чтобы узнать, как у нее дела. Медленно кивая, дедушка Шинода оглядывает его. — Я бы посоветовал заботиться о себе, но ты занимаешься этим годами, да? Казуя поправляет очки на носу и выходит из машины. Пятнадцать минут до его JR поезда. Поезд ждет еще много людей, на этот раз большинство из них несут продукты в мешках или сжимают сувениры из святилища Тамасаки. Он чувствует себя тяжелее от этой поездки, как будто он несет на спине коробку с зимними дынями, а его конечности вялые от такой нагрузки. Он продолжает слышать голос матери, говорящей: «Тебе все еще идет», и безвыходное негодование обвивает его шею пальцами и сжимает, когда он наблюдает, как маленький мальчик, ожидающий на платформе, играет с руками матери. Казуя лазает в телефоне, просто чтобы чем-то заняться, отвечая сегодня на сообщение от Курамочи, спрашивающего, когда он вернется, и проверяя результаты ночных игр NPB, пока ждет. Драконы одержали еще одну победу в выездном матче, поэтому он пишет Крису короткое поздравление. Вскоре он уступает свое место на скамейке старухе с ящиком ягод больше, чем она сама, и движется к дальнему концу платформы. Там, где он останавливается, расположен киоск, продающий газеты, жвачки и древние батарейки для часов, и Казуя размышляет о покупке спортивного напитка, прежде чем его взгляд замечает кучу брелков, наполовину зарытую под тремя экземплярами августовского выпуска «Нейлона». Это безвкусные желто-черные шмели. Казуя смеется, невидимые пальцы на шее расслабляются достаточно, чтобы отпустить. Позади них растут черные сосны Ичиномии, а на переднем крыле каждой пчелы нанесены выпуклые иероглифы. И, ну, однажды он сказал Савамуре, что привезет ему пчелу, раз ему просто нужен сувенир, да? — Сколько он стоит? — спрашивает он человека за прилавком, указывая на один из брелоков, уже выискивая мелочь в кармане джинсов.

⚾

Казуя возвращается в Токио незадолго до четырех часов дня. Он заходит в пустую квартиру и в тумане бредёт в спальню. Он сидит на краю кровати, все еще в кепке, играет с кольцом брелка в виде шмеля, свешивая его с пальцев, пока пытается раствориться в беспорядке запутанных покрывал. Такое ощущение, будто прошло много лет с тех пор, как он сегодня утром поднял трубку и вылез из постели, чтобы успеть на первый поезд. Он устал, но слишком полон беспокойной энергии, чтобы лечь и вздремнуть. Вращая шмеля по кругу, по очереди вытягивая ноги, гадает, чем занять остаток дня. Он мог бы, наверное, сделать уроки или посмотреть еще несколько интервью с прошлогоднего Кошиена, но его мысли разбросаны, маленькие кусочки все еще остаются на платформе в ожидании поезда в Ичиномию или в устрашающе тихой комнате матери в клинике. Он не должен был видеться с ней. Каждый раз, когда он думает о ней, он срывает корку до того, как кожа под ней заживает, а Казуя никогда, никогда не любил чувствовать себя огрубевшим. Время так и идет: солнечный свет, втекающий в окно, меняет углы, пока он смотрит в пространство. Звук открывающейся входной двери заставляет его напрячься, создавая правильное беззаботное, слегка веселое настроение, которое сойдет за его обычное. Взяв брелок, он кладет его обратно в небольшой бумажный пакет, который ему дал продавец, и встает, чтобы положить его в верхний ящик стола, среди маркеров, ручек и бейсбольных стикеров, которые Танба нехотя дал ему в качестве подарка, когда уходил из команды, которые Казуя использует в основном для того, чтобы писать Курамочи раздражающие записки по всей квартире, когда ему скучно. — Ты вернулся, — Курамочи бросает рюкзак у стола и осматривает Казую с ног до головы. — Выглядишь дерьмого, Миюки. — Понимаю, почему ты так популярен среди дам, — говорит Казуя. — С твоим словарным запасом, — он ухмыляется, ожидая, что заденет Курамочи, но Курамочи не клюет на приманку, продолжая искать что-то в лице Казуи, явно недовольный тем, что он видит. — Серьезно, ты в порядке? — на этот раз он тише. — Что-то происходит с твоим отцом, или… я не знаю, с твоими бабушкой и дедушкой или что-то в этом роде? У тебя же есть бабушка и дедушка? — Расскажи, как прошла тренировка. — Нет. Пока ты не скажешь мне, что с тобой не так. Ты выглядишь так, будто кто-то умер. «Нет, пока нет», — предательски шепчутся его мысли, и Казуя скрипит зубами. — Перестань пытаться влезть в дела, которые не имеют к тебе никакого отношения. — Ты не хочешь говорить об этом. Конечно. Ты никогда не хочешь говорить о чем-либо существенном, даже когда следует. — Верно, — отвечает Казуя. — Я не хочу об этом говорить, и если бы я сказал, почему ты так уверен, что это касается тебя? — Он говорит «тебя», словно Курамочи не его лучший друг и один из людей в мире, которые ему больше всего нравятся. Он говорит так, словно Курамочи — дождевой червь, вырывающийся из грязи на поле весной, не более чем что-то, что Казуя может раздавить, когда он идет к тарелке дома. — Неужели я выгляжу достаточно жалким, чтобы обратиться к тебе за разговором по душам? Курамочи на мгновение выглядит ошеломленным, но затем он, кажется, собирается с силами, выпрямляется и пересекает комнату, чтобы попасть в личное пространство Казуи. — Ладно, слушай, я не знаю, что с тобой сейчас творится, но перестань быть таким ослом! — Курамочи проводит рукой по волосам, растрепанные зелено-черные пряди торчат между его короткими пальцами. Его глаза сужаются, сверкают разочарованием и немного гневом, и лучше так, думает Казуя, чем густое уродливое беспокойство. Казуя не любит беспокойство. Ему оно не нужно. — Разве ты не знал? Я всегда осел. Я был ослом, когда мы встретились, и я буду ослом в обозримом будущем. Это не временное явление. Я не собираюсь его выключать, или вырастать из него, — и Казуя никогда не хотел быть похожим на отца, но, может быть, он и похож в худшие времена, когда дело доходит до отношений. Как сегодня утром. Как сейчас. — Я не собираюсь волшебным образом превратиться в кого-то другого, если ты узнаешь обо мне достаточно, окей? — Он говорит со всей холодной горечью, на которую только способен. — Так что ты можешь перестать так усердно пытаться найти какую-то скрытую часть меня, которая хочет рассказать тебе обо всех моих проблемах. Курамочи отвечает злостью, как всегда, рыча на него. — Ты не всегда осел, — говорит он, сжимая кулаки. — В основном, когда ты слишком боишься, что из-за милого настроя люди захотят узнать тебя, ты становишься таким противным, — он встает перед лицом Казуи. — Потому что ты чертовски храбрый, но ебаный трус в самом странном дерьме. — И что? — говорит Казуя, обеими руками отталкивая Курамочи назад. — Я не обязан тебе объяснять чувства только потому, что ты сохранил мой секрет пару раз, — он сглатывает, позволяя свету отражаться от очков, закрывая глаза. — Не путай вечные отношения с лучшими друзьями, Курамочи. У тебя никогда не было особой интуиции в отношении друзей, поэтому позволь мне заверить тебя в следующем: мы не так близки. Вздрогнув от упоминания школьных друзей, Курамочи на мгновение просто изумленно смотрит на него, а затем возвращается к жизни в едва сдерживаемом сильном гневе, который прогоняет опустошение Казуи и наполняет чувством тщетной беспомощности. По крайней мере, лучше так, чем то, что он чувствовал с тех пор, как увидел свою мать, но внутри него все еще ужас и темнота, растущие вместе с разочарованием Курамочи. — И чья это вина?! — Курамочи выглядит так, будто ему не хочется ничего, кроме как ударить Казую по лицу, пока он не узнает причину. — Ты просто сидишь и позволяешь весу мира сокрушить тебя. Я даже не знаю, почему меня это волнует, когда ты такой упрямый кусок говна! — Перестань волноваться, — говорит Казуя. Он хватает ключи со стола. — В любом случае, это то, что я хочу, чтобы все сделали. Не моя вина, что до тебя не дошло. — Пошел ты на хуй, — говорит Курамочи, когда Казуя проталкивается мимо него к двери. Казуя не хлопает дверью, но кажется, будто все равно хлопает, учитывая то, как коридор тих. Когда он выходит на улицу, едва ли смеркается, и небо завершающегося дня в Токио становится темно-бледно-лиловым. Он думает пойти в библиотеку и проверить ту книгу с анализом интервью для занятий журналистики или пойти в продуктовый магазин, чтобы пополнить запасы пустого холодильника, но он не хочет делать ни то, ни другое, и вместо этого просто бесцельно идет. Он знает, что Курамочи не хочет быть несправедливым, когда требует того, чего Казуя не хочет давать. Он только пытается помочь. Но Казуя не хочет, чтобы ему помогали, и ему не нужен друг, чтобы быть задушевным. Сглотнув, Казуя продолжает идти. Телефон вибрирует, когда он добирается до кафе в главном кампусе, где Такарада и Савамура всегда изучают английский за слишком маленьким столом, еле вмещающем учебники. Он вытаскивает его, чтобы увидеть новое сообщение, и на мгновение задумывается о том, что оно может быть от Курамочи. Но, когда он нажимает большим пальцем на кнопку блокировки, обнаруживает, что оно от Криса. В нем говорится, что Матч против Токио может быть подходящим моментом для того, чтобы протестировать новую стратегию игры с бэттером-Савамурой. Остановившись и прислонившись к зданию, чтобы ответить, Казуя вздрагивает, когда ветер обдувает щеки. Ему не следовало уходить без куртки, но сейчас не так холодно, как сегодня утром. Он обойдется без нее. У него все еще есть шапка, закрывающая уши. у нас правда есть лишние ауты, чтобы просто раздавать их? Ты с ним не работал? Казуя почесывает нижнюю часть челюсти, цепляясь ногтями за щетину. работаю над перекрестной подачей, отвечает он, не упоминая дни избеганий и свое общее нежелание пытаться чему-то научить Савамуру. Он не уверен, что действительно создан для обучения так же, как для совершенствования того, чему уже учили. Казуя полирует бриллианты; он точно не выкапывает из земли куски угля. Мой тренер посмотрел запись второй игры с Аоямой с прошлых выходных. Три точки символизируют то, что Крис обдумывает следующий текст. Я буду удивлен, если люди не попытаются задрафтить его до того, как он закончит учебу, несмотря на навыки отбивания. Что-то внутри Казуи колеблется при этой мысли. даже если они узнают о его руке? Он жалеет, как только отправляет его, но нет причин скупиться на слова, да? Крис, вероятно, знает об этом, даже если он не хотел рассказывать Казуе. Крис — настоящий кетчер Савамуры, не так ли? Тот, на кого Савамура смотрит горящими глазами и восхищается. Тот, кто может что-то вбить в голову. Крис не отвечает долгую минуту, достаточно, чтобы напомнить Казуе, как сейчас ветрено. Он снова начинает двигаться, не обращая полного внимания на то, куда идет, инстинктивно уклоняясь от людей, ожидая, пока телефон не уведомит его о новом сообщении. А что с его рукой? Казуя в легком шоке смотрит на слова, за которыми быстро следуют другие. Он тебе что-то рассказал? Он по-прежнему не хочет говорить со мной. Казуя облизывает губы и думает. Я имел в виду его ужасный прицел со слайдерами в половине случаев, печатает он. он не травмирован, расслабься, папа-медведь. Он издает короткий смешок, представляя слегка запорное выражение недовольства на лице Криса из-за того, что его называют «папа-медведь», и этого почти достаточно, чтобы отвлечь от извращенно довольной части себя, которой нравится, что Савамура сказал ему то, что он никогда не говорил Крису. такой же радостный и дебильный, как обычно Ты бы грустил, если бы он не был таким. он делает скучнейшие моменты тренировки немного живее. Казуя колеблется. он в порядке Кого именно ты пытаешься обмануть? Теперь он может представить себе прямой, непоколебимый взгляд Криса, и Казуя снова задается вопросом, сколько Крис заметил. Если Крис… Отбросив это, Казуя игнорирует последнее сообщение и кладет телефон обратно в карман джинсов. Затем он смотрит вверх и понимает, что находится перед зданием Савамуры. Он вздыхает. — Его, наверное, даже нет дома, — бормочет он себе под нос, прежде чем набрать запомненный дверной код и толкнуть стеклянную дверь, готовясь тащиться вверх по бессовестной лестнице Савамуры. Когда он подходит к двери Савамуры, на шее появляется тонкий слой пота, из-за чего волосы прилипают к коже. Он резко стучит, а затем расслабляет все тело, чтобы выглядеть как можно беспечнее на случай, если Савамура дома и ответит. Савамура по-совиному моргает, когда открывает дверь в низких трениках и в старой дырявой футболке, не совсем подходящей ему на талии, обнажающей добрые три сантиметра бледного, подтянутого живота и тонкую линию каштановых волос, которая спускается мимо пупка, чтобы пропасть в резинке нижнего белья. Казуя снова поднимает взгляд на лицо Савамуры, когда у него пересыхает во рту. Между губ Савамуры торчит мармелад клюквенного цвета в стиле анпанского человечка. — Э? Что ты здесь делаешь? — пока Савамура говорит, леденцы качаются. — Думал, тебя не будет сегодня. Казуя пожимает плечами, потому что, честно говоря, он не знает, почему он здесь. Он в стрессе и устал, а Курамочи злится, и каким-то образом ноги Казуи привели его в квартиру Савамуры, и он даже не думал об этом. — Тебе разрешено идти за мной до дома, но мне сюда нельзя приходить? — легко спрашивает Казуя, поправляя шапку и снимая очки. Его губы растягиваются в ухмылке, когда Савамура задумчиво сужает глаза. — Я этого не говорил! Обычно ты так не делаешь! — Савамура злобно отрывает голову леденцу Анпанмена, удерживая тело двумя пальцами. — Ты выглядишь как… Казуя ждет, что он скажет что-нибудь о темных мешках Казуи, или, возможно, об общем беспорядке внешности, но он просто жует мармелад и медленно осматривает Казую. — Как?.. Савамура пожимает плечами. — Как бы то ни было, ты сегодня пропустил тренировку, поэтому я даже не ожидал, что ты будешь рядом! Иначе я бы уже пришел и нашел тебя! — Действительно? — отвечает Казуя, засовывая руки в карманы. — У тебя с собой устройство слежения? Так ты всегда появляешься без приглашения? — Нет! Ты просто всегда в одних и тех же местах! — Тело Анпанмена следует за его головой в рот Савамуры. Казуя мельком видит язык цвета красного вина и ненадолго закрывает глаза. — Так что, ты хочешь половить?! Ичиносе ловил мои подачи сегодня, но я хочу, чтобы ты половил их! — Жадный, — говорит Казуя, внимательно наблюдая за Савамурой сквозь пряди волос, падающих ему в глаза. — Нельзя стать лучше без практики! Так дай мне побросать тебе! Десять мячей? Пять?! Казуя сгибает пальцы, пытаясь избавиться от холода в костяшках пальцев. — Вообще-то, — говорит он с минутной слабостью, — я бы хотел попрактиковаться в отбивании. Савамура усмехается. — Ты хочешь, чтобы я поделился потрясающей техникой банта или что-то типа того? Очень жаль, Миюки Казуя! Нужен особенный человек, чтобы бантовать так, как я! — Я уверен, — отвечает Казуя, позволяя легкости Савамуры вытащить из него все напряжение, как было сегодня утром по телефону. Для него внезапно становится понятно, почему тело привело его сюда. Савамура, несмотря на то, что его существование делает жизнь Казуи такой сложной, прямо сейчас, всегда находил способ общения с людьми, который заставлял их расслабляться, включая Казую. — Но на самом деле я научу тебя отбивать мяч, Савадурок. — Эй! — Савамура наклоняется вперед, выходит из двери в коридор. — Я в порядке! Возможно, я не выбиваю мячи из парка, как Фуруя, но я… — Дело не в Фуруе, — говорит Казуя, тыкая Савамуре в лоб вытянутым пальцем. Глаза Савамуры сводятся к носу, пытаясь взглянуть на него, и смех вырывается из горла Казуи. — Он лучший бэттер, чем ты, но у тебя более широкий выбор хватов. Ни один из них не является более ценным, — он морщит нос, сильно надавливая пальцем, пока Савамура не делает шаг назад в свою квартиру, а Казуя не входит вслед за ним. — Но он гораздо менее раздражительнее тебя! — Заткнись! — Савамура хватает его за палец, а затем держит, подвешивая между их телами на высоте груди Савамуры. Он снова слишком близко, и Казуя может видеть, как сильные мышцы левой руки Савамуры сгибаются, когда она парит, крепко держась за руку Казуи, когда он втягивает его внутрь. — Я не раздражаю! — он внезапно подходит ближе, протягивая руку мимо Казуи и закрывая дверь. От него пахнет дешевым шампунем и немного мисо. Казуя отталкивает эту мысль. — Ты бы знал, если бы раздражал? — он говорит еще более снисходительным тоном, просто чтобы позлить Савамуру. — Да! — Савамура морщит лицо. — Я имею в виду, наверное! — его лицо впадает в знакомое разочарованное хмурое выражение. — Хочешь воды или чего-то еще? — Нет, — Казуя смеется, выдергивая руку из рук Савамуры, вылезая из ботинок и попадает в гостиную квартиры Савамуры, дерево теплое под ногами сквозь толстые носки. — Ну так? — он смотрит через плечо, все еще посмеиваясь, и Савамура взъерошивает волосы, напоминая Казуе, что он до сих пор не причесал собственные. — Как насчет этого? — Как насчет чего? — Спортивные штаны Савамуры сдвигаются еще ниже, когда он, шаркая, возвращается в комнату. Казуя замечает, что он босиком, когда Савамура садится на край журнального столика и, поджав пальцы ног, смотрит на Казую с пустым выражением лица. Казуя осматривает квартиру. Теперь, когда Савамура пробыл здесь несколько месяцев, она стала более обжитой. Рядом с телевизором груды комиксов, а растения почему-то все еще цветут на каждом доступном подоконнике. Прямо у входа на кухню стоит большая картонная коробка, заполненная разнообразными бейсбольными вещами: полоски кожи со шнуровкой, журналы и что-то вроде… Он подходит к ней и берет горсть сложенных карточек сверху. — Они все еще у тебя? — он проводит пальцем по толстым квадратным иероглифам Савамуры, изображенным на тетради ученика начальной школы. — Конечно же, о тренировке с битой. Как насчет практики? Он оборачивается, но обнаруживает, что Савамура изучает его, нахмурив брови, глядя на руки Казуи. Его взгляд поднимается вверх, необъяснимо останавливаясь на горле Казуи, и, наконец, встречает взгляд Казуи. — Ой! — он слегка краснеет. — Извини! Я просто! Гм! Сердце Казуи сжимается, когда белые зубы впиваются в нижнюю губу Савамуры, и он с любопытством приподнимает бровь. — Хм? — Бить, а не ловить… Если ты так считаешь, нам следует этим заняться, — он чешет живот, ногти оставляют тонкие розовые линии на коже там, где футболка не закрывает. — Харуччи дал мне несколько советов, которые я должен попробовать, — он смотрит на себя, а затем берется за подол футболки. — Просто дай мне переодеться. — Тебе не обязательно, — быстро говорит Казуя, переводя взгляд на карту в руках. На ней написано четырехшовник. Он вспоминает, как Савамура думал, что все, что он бросал, было одним из видов непредсказуемого фастбола, и крепче сжимает карты, пока они не впиваются в слегка мясистую часть его пальцев. — Мы не собираемся на официальную тренировку или что-то такое. Просто надень обувь, идиот. Савамура мычит, снова вставая, и копается в карманах, вытаскивая оставшуюся упаковку мармелада с пятью конфетами типа Анпанмена, все еще в белых обертках. Он бросает их на стол, затем копается в другом кармане и выворачивает пустым. — Мне нужно найти телефон, — говорит он. — Так ты игнорируешь сообщения? Савамура смотрит на него восхитительно раздраженно. — Я когда-нибудь игнорировал твои сообщения, Миюки Казуя?! — Нет, — медленно отвечает Казуя. — Ой, Савамура, я особенный? Лицо становится таким же красным, как и его испачканные конфетами губы, Савамура стягивает воротник футболки. — Точно нет! Желудок путается в странной смеси удовольствия и замешательства, Казуя наблюдает, как Савамура с пыхтением уходит в спальню, на самом деле больше похожую на отдельный конец длинной узкой квартиры, чтобы найти куртку из кучи одежды у его кровати. Он выходит с черной пушистой толстовкой Университета Мэйдзи, которую продают в дни открытых дверей, и своей командной курткой. Он возвращается в гостиную и бросает командную куртку в Казую. — Надень ее! На улице холодно! — Удивительно, что ты беспокоишься о моем здоровье, — тянет Казуя, бросая карточки обратно в коробку, чтобы надеть куртку. Он поворачивается к Савамуре спиной, когда Савамура натягивает толстовку на голову, не желая видеть, как непростительно маленькая футболка ползет вдоль его подтянутого живота. — Ага, ну… — голос Савамуры ненадолго заглушается толстовкой. — Что это было? — рукава ветровки Савамуры щекочут костяшки Казуи, закрывая большие пальцы. Еще одно напоминание о том, что Савамура сейчас выше него, широк в плечах и совсем взрослый. Он вдыхает и с облегчением чувствует только легкий запах моющего средства. — Я не говорю по-тарабарски. — Я сказал, не больше, чем ты беспокоишься о моем! Казуя намеревается опровергнуть это, поворачиваясь к Савамуре теперь, когда он благополучно закутан в тяжелую черную шерсть, но что-то тяжелое стучит о бедро. Он лезет в карман и вытаскивает смартфон Савамуры. — Ой, смотри, я нашел твой телефон, — он нажимает центральную кнопку внизу, гадая, сколько непрочитанных сообщений от его не-подруги из родного города появится на экране. Однако вместо чего-то подобного на заблокированном экране высвечивается фотография, из-за которой земля уходит из-под ног Казуи. Это дурацкое фото после игры с Хосэем, сразу после того, как Уэхара пригласила Казую на свидание. Лицо Казуи на ней такое же ужасное, каким он его запомнил, слишком открытое и мягкое, когда он смотрит на Савамуру с неподдельным удивлением, с приоткрытыми губами и розоватыми щеками. Савамура выхватывает телефон из его рук. — Эй! Не смотри в чужие телефоны, засранец! — Просто твой экран блокировки, — с трудом отвечает Казуя. — Я не листал или что-то в этом роде. Савамура засовывает телефон в карман спортивной одежды, затем снова садится на край стола, чтобы надеть носки. Казуя видит, что его уши и шея красные. — Пока что! — Ты еще не удалил то фото? — Казуя не знает, как звучит его голос, но Савамура смотрит на него, глаза вызывающе вспыхивают, хотя щеки залиты розовым цветом. — Это моя фотография! Мне не нужно ее удалять! — он выпячивает губу. — Ты сделал ее без разрешения, — отмечает Казуя. Его пульс так громок в ушах. — Тебе бы понравилось, если бы я поместил ту фотографию, на которой ты ешь тушеное мясо, в качестве рабочего стола? — Не смей, Миюки Казуя! — О, ты теперь мой босс, первокурсник? — Казуя на мгновение наблюдает за раздражением Савамуры, прежде чем сделать три длинных шага к генкану, чтобы снова надеть кроссовки. Он приседает, завязывая их. Савамура подходит к нему сзади, их руки касаются друг друга, когда питчер тянется к своей обуви. — Мне нравится эта фотография, — тихо говорит он, пока Казуя небрежно завязывает шнурки на правой кроссовке. — На ней ты забыл быть таким отдаленным. Казуя медленно выдыхает. — Как бы то ни было, — говорит он, а затем толкает дверь в коридор, чтобы подождать. Начало дороги до тренировочного поля до странности неловкое. Гулять с Савамурой обычно не неловко, но сейчас он не заполняет тишину. Он просто идет, слегка ссутулив плечи, и кусает нижнюю губу. В вечернем свете Казуя не может разглядеть веснушки Савамуры. Казуя не хочет думать обо всем остальном, крутящемся в голове прямо сейчас, когда недостаточно отвлечен, поэтому он прочищает горло. — Ты все еще часто общаешься с Коминато. Савамура, пораженный, спотыкается, и, не задумываясь, Казуя хватает его за руку, чтобы поддержать, оценивая тепло предплечья под ладонью в течение нескольких секунд, прежде чем снова отпустить. — Гм, да, — говорит Савамура. — Со всеми одногодками, думаю, и с Крисом-семпаем, конечно. Маско-семпай тоже иногда пишет мне! К тому же у нас есть чат LINE, и… Ах, да, чат LINE. Казуя никогда не загрузит это приложение, даже если в этом году нехотя приобрел смартфон. — Я не просил весь список контактов твоего телефона в словарном порядке, Савамура, — он ухмыляется, когда говорит, зная, что Савамура услышит это по его голосу. Этого достаточно, чтобы Савамура снова закричал, и Казуя расслабляется, позволяя языку быть настолько острым, насколько он хочет, и позволяя присутствию Савамуры удерживать его от мыслей о чем-либо еще, что произошло сегодня. Они забирают снаряжение из раздевалки, Савамура с тоской смотрит на перчатку Казуи, когда Казуя засовывает ее обратно в шкафчик. — Возьми перчатку, — говорит Казуя, когда Савамура пытается уйти. — Если ты чему-нибудь научишься, позволю тебе бросить парочку, — он достает собственную, почти не используемую перчатку аутфилдера. Она выглядит совсем новой, и она намного больше, чем у Савамуры. — Похожа на перчатку Азумы-семпая, — Савамура выглядит довольным перспективой того, что Казуя использует перчатку того же размера, что и Азума. Савамура берет перчатку и надевает ее, удивляясь тому, как она сидит. Затем он кладет ее между колен, чтобы подержать, и косится на руку Казуи. Без предупреждения он обхватывает пальцами запястье Казуи, поднимает его и прижимает правую руку к руке Казуи, ладонь к ладони, складывая их пальцы вместе. «Тепло», — думает Казуя, глядя на их соприкасающиеся руки. Пальцы Савамуры толще, чем у Казуи, и немного длиннее, но ладонь уже. У них обоих мозолистые руки, но мозоли Казуи на правой, ведущей руке выражены больше, чем мозоли на руке Савамуры. — Думаю, сработает, — вслух размышляет Савамура, сгибая кончики пальцев, чтобы надавить на кончики пальцев Казуи. Казуя убирает руку. — Мне не нравятся такие маленькие перчатки, как твоя, — говорит он. Руку покалывает, и он сжимает ее, желая, чтобы это чувство исчезло. — Ты еще и подавать умеешь? — скептически спрашивает Савамура. Казуя закатывает глаза, хватает сумку и выходит на поле, зная, что Савамура последует за ним. — Посмотрим, да? Пойдем. — Эй, помедленнее! — Сумка Савамуры хлопает Казую по бедру, когда он догоняет его. Казуя натягивает шапку, демонстративно прикрывая уши. — Не шуми так громко, Савамура. Он бросает сумку рядом с клетками и включает свет. У них есть две машины с мячами, но тренер Маэда никогда их не включает, предпочитая, чтобы кто-то подбрасывал мячи со скоростью 50 км/ч отбивающим во время тренировок. Казуя рассматривает такой вариант, но думает, что это помогает бэттерам вроде Курамочи развить плохие привычки, даже если за этим весело наблюдать. Но Савамуре такие подачи помогут освоить новый замах. Савамура достает и надевает шлем, прежде чем вытащить алюминиевую биту. На ней все еще оригинальная лента для захвата, отслаивающаяся около широкого конца. — Хорошо! Покажи, на что способен, Миюки! Казуя расстегивает сумку и вытаскивает упаковку темно-синей ленты, подбрасывая ее вверх и вниз в одной руке, пока протягивает другую. — Дай мне свою биту. Савамура, не колеблясь, вращает ее в руке и протягивает Казуе рукоятью вперед. — Что ты собираешься с ней делать? — У тебя плохая хватка, — отвечает Казуя, садясь на землю и зажимая биту между бедрами. Он кладет упаковку ленты рядом с собой и срывает изношенную ленту на бите, пока не убирает ее. — Прежде чем мы начнем, надо ее заменить. — Плохая? — Савамура садится перед ним, скрестив ноги. Между ними хорошая пара метров, но интенсивный взгляд Савамуры заставляет казаться, будто он сидит ближе. Потирая ручку до тех пор, пока последний клей не отслоится, Казуя отмеряет полметра клейкой ленты с рулона, закручивая ее между пальцами липкой стороной наружу, пока не сделает тонкую веревку. Начиная с рукояти биты, он оборачивает спиралью, поднимаясь на две трети пути до того места, где заканчивается исходный захват, и затем прижимает ее. — Тебе нужно иметь удобную хватку на бите, если хочешь, чтобы твой свинг приносил пользу. Савамура наблюдает за его руками, пока Казуя отрывает еще один кусок ленты примерно того же размера и повторяет процесс, наматывая его на ручку биты в противоположном направлении. — Что было не так со старой рукоятью? — Во-первых, она была изношена, — Казуя использует рулон ленты, чтобы аккуратно обернуть ручку, захватив скрученные кусочки крест-накрест под наружным слоем. Он проводит по всей длине до верхней части рукоятки, а затем снова опускается, убедившись, что скотч плотно наложен на конец биты, сглаживая неровность. — Во-вторых, я думаю, твоим рукам нужен больший захват. Некоторые бэттеры используют очень узкие хваты, но у тебя мозоли от подач, поэтому, если мяч полетит внутрь, и тебе действительно каким-то чудом удастся его отбить, будет охренеть как больно. Кроме того, ты высовываешь мизинец, когда замахиваешься, и тогда лучше, если есть лента, — он постукивает по концу биты в том месте, где всегда трется мизинец Савамуры. — Я никогда не замечал, — говорит Савамура, задумчиво наморщив губы. Казуя рад, что здесь больше никого нет, чтобы обратить внимание на то, как много сам Казуя заметил в отбивании Савамуры. Используя немного отделочной ленты, он закрепляет захват и возвращает биту Савамуре. — Вот, — говорит он, и после того, как Савамура забирает ее, встает, вытирая руками перед джинсов. Савамура тоже встает, перемещаясь к домашней тарелке и принимая обычную дисбалансную позицию, задумчиво раскачиваясь, скручивая руки, чтобы подобрать хватку. Казуя отмечает положение пальцев Савамуры, его колен, бедер, каталогизируя вещи, которые хочет исправить. Затем, взяв себя в руки, он сокращает расстояние между ними, подходя к Савамуре. Он слегка тянет Савамуру за левую руку. — Ты держишь биту в ладонях, — говорит он. — А должен держать в пальцах. Савамура не учится словами. Казуя, возможно, не эксперт в нем, как Крис, но он, по крайней мере, знает, что Савамура может любить слова и читать все, от старых романов до комиксов о девочках-подростках, но он не учится через подробные объяснения. Он учится глазами и руками; через повторения и бросания в омут с головой. Итак, Казуя объясняет ему, но шевелит пальцами, когда говорит, давая Савамуре что-то осязаемое, чтобы сосредоточиться и связать слова. Савамура смотрит на него достаточно близко, чтобы Казуя ощущал каждое слово как выдох на щеке. — Босс Катаока однажды сказал то же самое, но я не понимаю, — он позволяет Казуе изменить его хватку на бите, выровнять костяшки пальцев, его лицо представляет собой маску сосредоточения, когда Казуя украдкой смотрит на него периферийным зрением. — Кончики твоих пальцев сильнее. К тому же более гибкие, — довольный новой хваткой Савамуры, он отступает. — Плюс хват ладонями напрягает спину и плечи. Раскачивайся. Савамура понимает, и его глаза расширяются от удивления. — Почему ты раньше никогда не говорил?! — Не думал до этого года, — признается Казуя. — Когда мы учились в старшей школе, у тебя было достаточно работы, чтобы заниматься питчингом! — Он был не так уж плох! — Савамура перебрасывает биту через плечо, как будто собирается ударить Казую по голове, используя его шею в качестве мишени. — До этого мне никто ничего не показывал! Я стал лучше! Казуя лукаво улыбается ему. — Ты научился таскать шины! Может, поэтому ты не хочешь свидания! У тебя уже есть настоящая любовь ~ Мятежный Савамура вонзает ведущую ногу в землю. — Тебе лучше бросить мне мяч, прежде чем я замахнусь на пару твоих! — Мои яйца сделаны из более прочного материала, чем алюминий, — отвечает Казуя, кивая подбородком. — Я же тануки. Я и понятия не имел, что ты хочешь подобраться к моим яйцам, Савамура… — Я не хочу! — его крик эхом разносится по пустому полю, смущенный и разочарованный, и Казуя смеется. — Расслабься, Савамура, я еще не закончил исправлять твой отвратительный свинг, — подойдя снова, Казуя встает у Савамуры за спиной, слегка положив руки ему на бедра. — Ты плохо центрирован. Твоя стойка недостаточно широка. Савамура вздрагивает, мышцы его спины заметно напрягаются, прежде чем он заставляет их расслабиться. — Что это значит? — Обычно бэттеры стоят, расставив ноги на ширине плеч, но для тебя этого недостаточно, так как ты машешь слишком сильно. Так что встань немного шире, — он толкает его вниз. — Наклонись немного ниже, для силы и баланса, — его губы чуть ли не касаются подбородка Савамуры, и он должен отступить. Он определенно должен отступить, но Савамура немного наклоняется к нему, прислушиваясь, и у Казуи отличный самоконтроль, но, видимо, не когда дело доходит до такого. — Будет легче перенести вес на заднюю ногу, когда подача будет идти прямо на тебя. — О, — хрипло шепчет Савамура, и Казуя сглатывает. — Что еще? — У тебя хорошее завершение, но убедись, что не заносишь слишком далеко эту ногу, — он скользит рукой по внешней стороне правого бедра Савамуры, чтобы похлопать по бокам, и мышца дергается под рукой, — когда на самом деле замахнешься. Затем он отступает, и вечер, настоящий вечер сейчас, без теплой спины Савамуры становится поразительно холодным. Савамура выглядит потерянным, с приоткрытыми губами и широко раскрытыми глазами, когда смотрит на Казую. В его глазах вспыхивает свет от прожектора. Казуя первым отводит взгляд. — Это начало, — говорит он в растягивающейся тишине. — Давай попробуем. Он идет обратно к их сумкам, приседая, чтобы вытащить перчатку аутфилдера, а также несколько бейсбольных мячей, засовывая по два в каждый карман куртки Савамуры и сжимая пятый, когда идет к горке питчера. Он надевает перчатку, вытягивая икры, когда вспоминает позицию для подачи. Он давно не подавал; ни разу с лета, когда помогал Курамочи восстановить потерянную уверенность в ужасной игре в летний сезон. Впрочем, у него всегда это получалось хорошо, как он и раньше говорил деду… Он стряхивает эту мысль и крутит мяч в пальцах. — Готов? — Теперь все наоборот! — Савамура улыбается ему в ответ, размахивая битой, его ноги на ширине, которую Казуя только что показал ему. И, о, Савамура светится так же ярко от домашней тарелки, как и от горки, когда Казуя машет ему перчаткой. Казуя правда должен был предвидеть, но такого он не ожидал. — Ты там! — Следи за мячом! — Казуя кричит ему, улыбка растягивается на собственных губах, когда он поднимает руку. Савамура не отбивает мяч, но его замах чистый, и он скользит по мячу, отправляя его в фол-зону с триумфальным ударом об забор. — Эта подача должна была быть болом, Миюки Казуя! — Ты замахнулся на нее! — Казуя вынимает из кармана еще один мяч, жалея, что ему не пришло в голову взять канифоль, и подбрасывает его в воздухе, ловя перчаткой. — Так что это страйк! — Разве мне нельзя немного свободы действий?! Казуя дразняще хихикает, готовясь к следующей подачи. — Я когда-нибудь даю тебе свободу действий? Савамура не начинает чудесным образом попадать во все подачи Казуи. Ему понадобится время против механических мячей и больше практики с лучшими питчерами, чем Казуя, прежде чем он приноровится. Тем не менее, Казуя может видеть изменения в замахе и расслабленность рук, когда он оценивает ощущения. «Это только начало», — думает Казуя, наблюдая, как Савамура еще несколько раз качает битой. Пот на его лбу заставляет волосы закручиваться в мягкие пряди. Рот застывает в решительной усмешке, а пространство вокруг него наэлектризовывается. Казуя не может отвести от него взгляда. Савамура — третьекурсник средней школы, кричавший в лицо Азуме, и первокурсник старшей школы, поклявшийся, что станет асом. Он второкурсник старшей школы с пустым взглядом, отказывавшийся бросать мяч внутрь, и он третьегодка, который использовал подачи вовнутрь, чтобы победить лучшую команду Японии и помочь Сейдо узурпировать их трон. Он на первом курсе колледжа, покупает Казуе кофе и учится контролировать перекрестные подачи в поздние часы ночи; лучший питчер Университета Мэйдзи, выполняющий обещания каждый раз, когда стоит на горке. Казуя видит все эти моменты, наложенные друг на друга, в этом мальчике, ставшем мужчиной, которого знает почти пять лет, и он догадывается, что ему повезло, что он только недавно впал в какое-то увлечение им, учитывая, насколько он был заинтригован Савамурой с первой встречи. Его подачей, его личностью и всем остальным. Казуя видит в Савамуре тысячу вещей, которые ему нравятся, и еще тысячу, которые он хочет. Так что, возможно, больше похоже на то, что Казуя не хочет отводить от него взгляд, даже когда знает, что должен. Савамура встречает его у их сумок с экипировкой. — Мне поднять мячи? — Темно, — отвечает Казуя. — Пусть полежат до утра. Подняв перчатку, Савамура вздыхает. — Думаю, мне действительно не стоит подавать сегодня, — он проводит по краю перчатки, пальцы скользят по шнуркам. Он складывает ее и сцепляет пальцы, прежде чем вытянуть руки над головой. Казуя бросает перчатку аутфилдера поверх своей сумки, и она даже выглядит новее по сравнению с перчаткой Савамуры с потертой кожей и замененной шнуровкой. — Тебе на самом деле стоит купить новую перчатку, — говорит он, поднимая ее и устраиваясь на траве, ложась на спину, несмотря на холодную землю. Дождя не было, по крайней мере, несколько дней, поэтому она твердая, и на Казуе все равно куртка Савамуры, слишком большая в плечах и с достаточно высоким воротником, чтобы защитить шею. — Эта перчатка — мое сердце, — говорит Савамура, падая рядом с ним, растягиваясь, как будто он собирается сделать снежных ангелов, и с громким фырканьем выдыхает весь воздух своего тела. — Ты не можешь легко купить новое сердце, Миюки! Тебе нужно заботиться о том, что у тебя есть, и чинить ее, когда шнурки порваны или изношены. Казуя фыркает, пробегая пальцами по потрепанному нижнему краю. Кожа стала мягкой, как масло. — И смазывать маслом, когда она высохнет? — Ага, — беспечно соглашается Савамура, полностью игнорируя сарказм Казуи, его глаза смотрят вверх на едва видимые звезды. — Но хорошая перчатка… Если ты позаботишься о ней, она может прослужить всю карьеру, верно? — он бьет себя кулаком в грудь. — Так же, как доброе сердце может сохраниться на всю жизнь! — Что, если это не лучшая перчатка? — спрашивает Казуя, зарываясь пальцами свободной руки в землю, цепляясь ногтями за мягкий грунт и корни травы. Он видит, как язык Савамуры высовывается, чтобы смочить нижнюю губу, и не успевает снова отвести взгляд, прежде чем взгляд Савамуры перейдет с неба обратно на Казую. — Что, если это перчатка, о которой уже давно никто не заботился? Савамура моргает, его глаза горят даже в темноте, янтарные и светящиеся всем внутренним огнем. — С твоей перчаткой все в порядке, Миюки Казуя, — его веки закрываются, и Казуя остается только с тенью ресниц на щеках. Казуя хочет протянуть руку и коснуться их; почувствовать, как они щекочут кончики пальцев. Вместо этого он засовывает пальцы между шнурками на перчатке. — Откуда ты знаешь? — В этом году я довольно хорошо узнал твою перчатку, — говорит он, снова открывая глаза и показывая зубы, когда улыбается. — Она хорошая, придурок. В ушах стучит пульс, Казуя глубоко вздыхает, пытаясь сбросить предательскую волну привязанности, которую испытывает к Савамуре прямо сейчас, здесь, в одиночестве, на пустом бейсбольном алмазе. Достаточно плохо, думает он, признать физическое влечение к Савамуре, но еще хуже — думать о том, как он полюбил глупые метафоры Савамуры и еще более глупую улыбку. О бесконечном оптимизме, непрекращающейся решимости Савамуры и его большом, полном надежд сердце, которое, кажется, более чем готово впустить Казую в него. Более чем опасно, как Савамура заставляет его чувствовать, потому что Казуя больше не нуждается в людях, с которыми он не может поддерживать контакт так, как он хочет. — Без уважения, — говорит он вместо спасибо или я хочу тебя поцеловать, гребаный придурок. — Здесь есть кто-то, кого я должен уважать? — Савамура самодовольно и торжествующе усмехается шутке, уши и кончик его носа розовеют от холода, а Казуя не думает о матери, о гала-вечере или о гневных словах Курамочи. Он думает о том, насколько на самом деле несправедливо, что из всех людей в мире, в которых он может влюбиться, это Савамура Эйдзюн, освещающий темные места внутри него своей сияющей улыбкой, как будто это проще простого. — Может быть, завтра я не половлю твои мячи, — говорит Казуя, едва отдышавшись от боли в сердце. — Ой, ой, ой! — Савамура сидит, широко раскрыв глаза. — Тебе лучше, Миюки Казуя! — Посмотрим, — отвечает Казуя, проводя языком по зубам, проводя большим пальцем по внешнему краю перчатки Савамуры, думая, что Савамура ужасно комфортно позволяет Казуе держаться за его сердце. Они покупают горячий шоколад и бутерброды в одной из закусочных недалеко от кампуса, которую, как вспоминает Казуя, любит Савамура. К лицу Савамуры прилипают панировочные сухари, и Казуя издевается над ним. — Я должен идти домой, — говорит впоследствии Савамура. — Мне надо сдать задание до полуночи. — Оставляешь на последок, да? — Казуя наклоняется вперед, опираясь всем весом на локти. — Ты мог сказать, что тебе нужно поработать. Савамура мычит, затем надувает щеки. — Но ты бы тогда ушел. — Да, — медленно говорит Казуя, как будто разговаривает с домашним животным, а не с парнем. — Чтобы ты мог сделать свое задание. — Я не хотел, — искренне отвечает Савамура, пристально глядя на Казую. — Я бы предпочел это. — Что «это»? — Тебя, привычным придурком, — отвечает Савамура, а затем сует остаток бутерброда в рот, как бы говоря, что еще я мог иметь в виду? Они расходятся в квартале от квартиры Казуи, Савамура что-то кричит ему вслед, или что-то в ответ на небрежно сказанное Казуей, и Казуя продолжает улыбаться, пока снова не оказывается возле своей квартиры. Курамочи сидит на кухне, когда Казуя открывает дверь. Он одет для сна, одет в фланелевые пижамные штаны и большую черную футболку с принтом в виде скелета спереди и сзади, подаренную ему Коминато Рёскэ в прошлом году на день рождения. Он агрессивно жует куски вяленой рыбы, глядя на стол со страдальческим лицом. Он смотрит вверх на стук двери, и его хмурый взгляд становится сильнее, когда он замечает Казую. — Ты вернулся? — Извини за это, — отвечает Казуя, ухмыляясь так сильно, что у него болит лицо, даже если все, что он хочет сделать, это залезть под одеяло. Он осознает, что это был очень долгий день. Курамочи хрюкает и встает, выходя из кухни, оставляя полиэтиленовый пакет с сушеной рыбой на столе. Казуя запечатывает его зажимом и наливает себе стакан воды, когда слышит, как в ванной течет вода, а затем идет вслед за Курамочи к яркому свету, льющемуся из открытой двери ванной. Он замечает напряжение в плечах Курамочи, когда тот слишком усердно чистит зубы, что заставляет его немного охнуть от боли, знакомым способом, ассоциирующемся с Курамочи. Чувство того, как кого-то подводишь, единственная причина, по которой Казуя в первую очередь не позволяет людям завышать ожидания. Курамочи редко когда-либо расстраивается из-за него; по крайней мере, не искренне. Они ссорятся достаточно часто, но ссоры никогда не длятся дольше момента. Он может сосчитать реальные споры по пальцам одной руки, и, с горечью, Казуя может определить себя как причину каждого из них. — Курамочи, — начинает он, когда Курамочи складывает ладони лодочкой и набирает достаточно воды, чтобы прополоскать рот. — Я… — он не сожалеет, вот в чем дело. Казуе не нравится, что Курамочи расстроен, и, чтобы заставить его отстать, он сказал несколько вещей, которые, как он знал, могут ранить, но он также знает, что секреты, которые не хочет раскрывать, принадлежат созданной для них клетке, и его извинений должно быть достаточно. Сгорбившись, Курамочи глотает воду и сплевывает обратно, несколько капель вылетает из его рта, оставляя бледно-голубую пену на подбородке. Казуя застегивает и расстегивает куртку Савамуры, понимая, что он все еще носит ее. — Я забочусь о тебе, потому что хочу, — говорит Курамочи в странной тишине после того, как смывает зубную пасту в раковину. — Но ты все равно меня бесишь, Миюки! — Твои извинения так же ужасны, как и твоя манера убеждения, — поддразнивает Казуя, вторя многолетнему разговору, когда вздрогнувшей рукой сжимает стакан с водой. — Разве ты не стал лучше? — Это ты не стал лучше, — говорит Курамочи, не отрывая взгляда от слива раковины. — Как заботиться о себе не только в готовке и стирке. Как хотя бы говорить с людьми, чтобы не быть чертовски одинокими все время, — он больше не злится. Он просто звучит с грустью, что намного хуже. — Было бы не так ужасно, если бы ты хоть немного мне доверился, Миюки. Возможно, Казуя придерживает ответ, крепко держа за зубами. Он ставит воду на край раковины, опасно близко к локтю Курамочи, и обеими руками убирает лохматые волосы с глаз. — Я доверяю, ты знаешь, — Курамочи поворачивается, чтобы посмотреть на него, и Казуя гримасничает. — Доверяю тебе. Больше, чем кому-либо другому. Рассказывать людям о проблемах… Я этим не занимаюсь, Курамочи. Я не хочу этого делать. — Если держать все внутри, ты сделаешь ужасные вещи, Миюки, — говорит Курамочи, но угол его рта дергается. — Ты всегда называешь других идиотами, но ты самый больший из всех. — Что и делает тебя моим другом? — Казуя сглатывает с покалывающими глазами. — Терпимый, — отвечает Курамочи. - Милосердный. — Я не спрашивал, что заставляет меня иметь дело с тобой… — Хрен! — Теперь брови Курамочи приподняты в полном веселье, хотя он все еще хмурится. Пузырь облегчения лопается в животе Казуи. — Я знаю, что у меня большой, — отвечает он, поворачиваясь, чтобы вернуться в их общую спальню, в последний раз расстегивая молнию на куртке Савамуры, — но во мне есть и другие вещи, на которые стоит обратить внимание. Например, мои превосходные характеристики отбивания… — Я собираюсь наступить тебе на лицо! — Курамочи угрожает. Казуя отчаянно усмехается. — Мне нужно мое лицо, чтобы играть в бейсбол! — Не целиком! — Курамочи захлопывает дверь ванной, но на этот раз не в настоящем гневе; просто бахвальство и поддразнивания. Он кладет телефон на стол. Одиннадцать процентов батареи. Подключает зарядное устройство, и загорается экран блокировки; аэрофотоснимок стадиона Мэйдзи Дзингу, который Тецу отправил ему в прошлом году по почте, когда он впервые переехал в эту квартиру. Он колеблется, затем включает телефон, заходит в настройки обоев и меняет изображение. Когда он снова выключает его, изображение Савамуры, поедающего тушеное мясо, с остатками лапши и овощей, украшающими его лицо, как какой-то художественный проект в детском саду, смотрит на него снизу вверх. «Так тебе и надо», — шепчет он телефону подергивающимся ртом, прежде чем повесить куртку Савамуры на спинку своего письменного стула и начать готовиться ко сну.

⚾

— Ты занят сегодня вечером? — спрашивает Такарада Савамуру, наблюдая, как он втирает ароматную мазь в руку. Казуя, поправив хват на штанге, снова приседает. Капля пота медленно ползет по спине, мышцы дрожат от напряжения. — Гм, — Савамура делает паузу, все еще рассеянно массируя кремом кожу, раздумывая. — Не совсем. Но у меня нет домашних заданий, поэтому нам не нужно заниматься сегодня! Ичиносе, который замечает это, давится смехом и ловит взгляд Казуи, скривив губы в ухмылке. Казуя в ответ приподнимает бровь, и они оба поворачиваются, чтобы увидеть, как Курамочи мрачно смотрит на Савамуру и Такараду. — О, — говорит Такарада, слегка сдувшись, — это не из-за учебы. Я просто подумала, что ты захочешь что-нибудь поесть после тренировки? — А! — Лицо Савамуры озаряется улыбкой. — Звучит весело, Такарада-семпай! — Закончив с мазью, он закрывает маленький контейнер и с улыбкой берет полотенце, которое предлагает Такарада. — Кто еще идет? Такарада гримасничает, и Казуя снова поднимает штангу, напрягая бедра. — Я… больше ни у кого не спрашивала, — говорит она. — Я хотела… — вздыхает она. — Неважно. Последовавшая за ней тишина заполнена только смущенным морганием Савамуры и темнеющим румянцем Такарады. — Во всяком случае, сегодня он на самом деле занят, — громко говорит Казуя. — У нас есть планы ~ — Планы? — Савамура теперь вытирает пот с шеи и ключиц, а Казуя сосредотачивается на своем последнем упражнении, а не на низком широком воротнике майки Савамуры. — Какие планы?! Ты не сказал мне, что у нас есть планы! — У нас нет планов, — отвечает Казуя, поставив штангу. Он расстегивает липучку спортивных перчаток и одаривает Савамуры легкой ухмылкой. — Если хочешь самостоятельно искать костюм пингвина… Савамура долго смотрит на него в недоумении, прежде чем его лицо внезапно проясняется, и в глазах просветляется. — Ой! Казуя хихикает. — Да, ой. — …костюм пингвина? — нерешительно спрашивает Такарада. — Это… кодовое название для чего-то? — Наверняка, — говорит Ичиносе. — Даже Савамура не стал бы покупать настоящий костюм пингвина. Особенно учитывая, что Хэллоуин был в субботу. — Вероятно, мы не хотим знать, — говорит Курамочи, подходя к Казуе сзади и кладя руку ему на плечо. Он бросает сердитый взгляд в сторону Савамуры, но без тени энтузиазма; Казуя гадает, привык ли он последним из всех, кого он знает, понимать атмосферу. — Иногда с Савамурой лучше не задавать вопросов. — Эй! — Савамура кричит, и когда он и Курамочи начинают игриво бороться, Ичиносе качает головой им обоим и направляется туда, где Кумай пытается достать дополнительные сложенные полотенца на верхней полке шкафа с припасами, чтобы помочь ей. — Знаешь, Савамура — простой парень, — говорит Казуя Такараде, которая все еще выглядит немного покрасневшей, даже если его вмешательство спасло ее от необходимости отказываться от неудавшегося приглашения на свидание. — Тебе, наверное, нужно просто сказать ему прямо, что хочешь пойти с ним на романтическое свидание, если хочешь, чтобы он понял, что это то, что тебе нужно, — он без сожаления улыбается ей, когда она стонет и закрывает лицо обеими руками. — Так очевидно? — Довольно сильно, — он толкает ее локтем. — Ты правда… Ты правда настолько влюблена, что правда хочешь с ним встречаться? Облизывая губы, она смотрит на Казую. — Наверное, — говорит она. — Я просто понятия не имею, заинтересован ли он вообще. «Он не заинтересован», — почти яростно думает Казуя, а затем глубоко вздыхает и передумывает. Конечно, Савамура так сказал, но это было несколько месяцев назад, и с тех пор он и Такарада проводили много времени вместе. Много времени учась и разговаривая за чашкой кофе в кампусе. Было бы необоснованно, если бы Савамура передумал, даже если часть Казуи ненавидит это признавать. В конце концов, не похоже на то, что Казуя — единственный человек, которому разрешено смотреть на рот Савамуры и гадать, как бы он себя чувствовал под его собственным. — Я тоже, — медленно говорит Казуя, поправляя очки на носу, глотая то, что снова кажется худшим коктейлем из разочарования и желания. — Любит он тебя таким образом или не любит, думаю, о вкусах не спорят! — Кто тебя спрашивал?! — Такарада слегка толкает его в плечо. — Мы все знаем, что ты не тот, кого можно спросить о совете в отношениях! — Она фыркает, откидывая волосы назад. Казуя, посмеиваясь, качает головой. — Во всяком случае, просто помни, что он не станет расчетливым. — Я тебя услышала, — говорит Такарада. — Кстати, а для чего нужен костюм пингвина? Убирая волосы с глаз, Казуя подмигивает ей. — Это между мной и Савамурой, — отвечает он и смеется громче, когда она разочарованно фыркает, возвращая взгляд туда, где Курамочи теперь держит взывающего о пощаде Савамуру под коленом на коврике. Раздевалка быстро пустеет, многие члены команды отправляются домой в душ, так как ни у кого из них нет грязной формы, которую можно стирать с полотенцами в дни тренажерного зала. Казуя планирует сделать так же: бросить свое грязное полотенце в корзину у двери, снова вытереть лицо, направиться к шкафчику, где он оставил джинсы и толстовку, в которой был сегодня на занятиях. Однако Савамура натягивает на голову тонкую белую футболку, под кожей перекатываются мускулы, а его сумка с принадлежностями для душа лежит на скамейке рядом со свежим чистым полотенцем. — Ты моешься здесь? — Половина седьмого, — говорит Савамура, удивленно оглядываясь через плечо. — Лучше здесь сесть на автобус, чем тратить время на то, чтобы идти домой! — Он усмехается Казуе. — В любом случае, до скольки открыт магазин, куда ты хочешь пойти? — Его влажные от пота волосы прилипают к щекам, и даже в жаре раздевалки твердые соски притягивают взгляд Казуи. Он прекрасно понимает, что они последние оставшиеся люди. — Кстати, когда ты спросил, свободен ли я! У меня могло быть что-то, я не знаю, важное! — До девяти тридцати, — медленно отвечает Казуя, приставив язык к небу. — И очевидно, что ты не был занят, если позволил пригласить себя на свидание… — Такарада не приглашала меня на свидание! — Голос Савамуры слишком громкий, он звенит по плитке. Сжимая руками ткань спортивных шорт, Савамура поворачивается и смотрит на Казую лицом к лицу. — …Не приглашала ведь? — Странный страх подобен холодному камню, опускающемуся на дно живота Казуи, потому что Савамура выглядит таким потерянным при самой идее этого. Казуя, не желая и дальше видеть его лицо, просто тянет край своей футболки, дергая, когда воротник задевает уши. — Хорошая идея сэкономить время, приняв душ здесь, — говорит он вместо ответа. Он поворачивается к Савамуре спиной, чтобы у него не возникло соблазна скользить взглядом по мышцам бедер Савамуры, когда слышит звук падающих на пол шорт. — Ты не ответил на мой вопрос! — Ты правда хочешь знать ответ? — отвечает Казуя, расшнуровывая спортивные штаны. Он медленно вылезает из них, не отрывая глаз от своего шкафчика. — Нет, — говорит Савамура. — Но я, наверное, должен, да? Казуя сглатывает, снимает очки и кладет их вместе с другими вещами, чтобы переодеться. — Иногда легче не знать. — Ага, — говорит Савамура. — Когда Вакана сказала мне, что я ей нравлюсь, в прошлом году я… я правда не знал, что делать, — он тяжело вздыхает, а затем хихикает. Звучит странно. Пусто. — Но! Я рад, что она сказала мне. Я имею в виду, что она чувствовала то же самое. Потому что… — он трет лицо. — Потому что она важна для меня, и я не хотел случайно ее ранить. Казуя берет мыло для тела и небольшой дорожный контейнер с шампунем. — Ты думаешь о ней как о сестре или что-то в этом роде? — он смутно помнит Вакану. Он помнит, что видел ее фотографии чаще, чем видел лично, когда они были поглощены турниром. — Ну, — говорит Савамура, — у меня нет сестер, так откуда мне это знать? Но Вакана — важный друг. У нас много общего, и она очень заботится обо мне, как и я о ней, — он мычит. — Я просто, знаешь, не хочу делать с ней… романтических вещей. Или целовать ее. Проходя мимо Савамуры в сторону душа, Казуя старается не смотреть на него, вешая чистое белое полотенце на один из крючков. — Ну, а что насчет Такарады? — Ее я тоже не хочу целовать, — говорит Савамура. — Я уже сказал! — Это было давно. Ты был пьян, — душевые выстроены вдоль дальней длинной стены, слив располагается между каждой парой душевых леек. Казуя кладет мыло и шампунь на маленькую полку рядом с самой крайней левой насадкой для душа. — Кто сказал, что ты не передумал теперь, когда знаешь ее лучше? — он включает воду. Некоторое время льется холодная, но Казуя напрягает челюсть и терпит, пока она не нагреется достаточно, чтобы он полностью ступил под брызги. — Возможно, Такарада — именно та девушка, с которой ты хочешь встречаться прямо сейчас! — Я не заинтересован в свиданиях с девушками! — Савамура подходит к душевой и включает воду рядом с ним. — Ни Вакана, ни Такарада, ни Сакамото из литературного клуба! — Он громко фыркает, и Казуя слышит, как он агрессивно моет волосы шампунем, пока Казуя мылится. — Ты никогда не хотел встречаться с девушками в старшей школе! Или с Уэхарой! — Сомневаюсь, что это происходит по тем же причинам, — говорит Казуя, прежде чем успевает подумать. Вода течет в лицо Казуе немного горячая, и он быстро промывает волосы, гораздо усерднее, чем следовало бы, осознавая Савамуру под душем рядом с ним. Даже краем глаза он может видеть, как вода собирается в изгибах и ямках ключиц и груди Савамуры и цепляется за линии мускулов. Сердце снова бьется в горле. Он не может к такому привыкнуть. Это как снова быть четырнадцатилетним и сидеть рядом с Крисом в дагауте, только нет ни капли поклонения герою, чтобы разувериться в том, как Казуя думает о Савамуре. Это просто влечение, и он задается вопросом, стоит ли ему снова переключить воду на холодную, когда чувствует, что член начинает твердеть. — Да, наверное, нет, — говорит Савамура. Вода почти заглушает его, но Казуя слышит громко и ясно. Он прикусывает губу, вслепую тянется к бутылке с шампунем, нащупывает ее кончиками пальцев, а затем крепко сжимает, пока Савамура продолжает. — Тем не менее, ты можешь понять, верно? — В любом случае, мы оба проводим слишком много времени на тренировках, — четко и уверенно говорит Казуя. — Перестань думать об этом. — Ты начал! — Затем внезапно к его лицу тянется нечеткая рука. Казуя вздрагивает, когда его нос покрывают большой горсткой пены от шампуня. — Ха! — По-взрослому, — говорит Казуя, понимая, что Савамура еще не вернулся под свою лейку. Он почти такой же теплый, как вода, льющаяся на Казую из душа. — Ты закончил? — Он выключает воду, стряхивая мокрые волосы с глаз. Мир все еще нечеткий, его очки сложены поверх чистой одежды снаружи. — Почти, — отвечает Савамура, и Казуя поворачивается к нему спиной, хватает полотенце, которое он повесил, и оборачивает вокруг талии, прежде чем забрать мыло. Он слышит, как Савамура перекрывает воду, и быстро движется к скамейке, намереваясь одеться, чтобы, если он скажет что-нибудь еще, чего не хочет, по крайней мере, он не будет голым, когда слова вылетят изо рта. Он проходит половину пути, прежде чем чувствует, что Савамура приближается к нему. — Я не знал, что у тебя есть шрам, — говорит Савамура, заставляя Казую едва не уронить полотенце. Он крепче сжимает его рукой, покорно поворачиваясь, чтобы посмотреть на Савамуру. Он видит очертания загорелых, широких плеч. Если бы он сконцентрировался, смог бы четко его разглядеть и даже представить, как вода капает, оседая в ключицах Савамуры, посылая искру тепла по позвоночнику, чтобы опуститься ниже в животе. — На твоем боку. Казуя рукой движется по тонкому шраму вдоль грудной клетки, снова глядя в сторону. — Ага, — говорит он. — После операции, которую я перенес, когда получил напряжение второй степени, — несчастный случай в самом конце третьего года, еще одна болезненная травма в том же месте, но хуже, бесконечно хуже. Казуя вспоминает, как ему казалось, что его бок разрушался сам по себе, как страх казался даже более несоизмеримо большим, чем боль. Он вспоминает, как наблюдал открытие сезона Сейдо с больничной койки, и его школьная карьера подошла к концу. — Было действительно страшно, — говорит Савамура. — Когда ты снова пострадал. Было страшно, когда Танба-семпай тоже пострадал, или Фуруя… но… С тобой было намного страшнее. Страшнее, чем в первый раз. — Почему? — Ты Миюки Казуя! — Савамура подходит к нему, теплый и высокий. Один из его пальцев слегка касается шрама, следуя по пути, который собственные пальцы Казуи прошли несколько мгновений назад. — Наш капитан, знаешь? И ты всегда был рядом. В моей голове ты был как опора, и поэтому, когда тебя… — пальцы Савамуры все еще там, где шрам толще всего. У Казуи учащается пульс, и лицо становится горячим. Все его дыхание задерживается в легких из-за нажатия двух пальцев сбоку. Он задается вопросом, могут ли сморщенные под душем кончики пальцев Савамуры определить, насколько быстро бьется его сердце, даже там. — Тебя снова ранили, было ужасно, понятно?! Типа… — пальцы Савамуры исчезают, но их место заменяет теплая ладонь. — Ты сильный и… неприкасаемый и все такое! — Явно не неприкасаемый, — отвечает Казуя дрожащим голосом ниже, чем ему хотелось бы. Так близко, даже без очков он может видеть гладкую кожу Савамуры на шее и ручейки воды, стекающие с растрепанных каштановых волос. Когда они полностью мокрые, то вьются сильнее. Казуя этого не запомнил. Ему жаль, что он все еще не сделал этого. — Что ты делаешь, Савамура? — Не уверен, — говорит Савамура, и его голос тоже низкий, и искра в нижней части живота Казуи превращается в ревущее пламя. — У тебя мягкая кожа. — Не очень, — он хватает запястье Савамуры и убирает руку. — Просто мокрая, — он медленно заставляет себя расслабиться. — Одевайся, Савамура, — говорит он, опуская руку. — У нас дела. — П-правильно! — Савамура шаркает прочь, его ноги издают влажные хлопки по полу, пока он идет обратно к скамейке, в то время как Казуя стоит очень тихо и пытается отдышаться, не в силах понять, что только что произошло. Когда он снова надевает очки, Савамура становится розовым и очень пристально смотрит в пол. Казуя рассматривает изящную линию его торса и просто радуется, что Савамура не оглядывается на него.

⚾

В час пик в Токио всегда шумно, люди втекают на огромную станцию ​​Синдзюку и выходят из нее, а Казуя ищет выход B4, внимательно следя за стрелками над головой в поисках правильного пути. Станция Синдзюку-Санчоме с более чем двумя сотнями выходов — это кошмар, даже когда толпы меньше. Теперь, когда рабочий день закончен, Казуя чувствует, как каждую секунду его кто-то толкает. Савамура хватает пригоршню его пуловера, касаясь костяшками пальцев Казуи сквозь толстый флис, чтобы не потеряться в толпе. — Однажды я заблудился здесь на два часа, — говорит Савамура прямо ему в ухо, прерывая сообщение громкоговорителя о двухминутных задержках на линии Кейо, и Казуя вздрагивает. — Сразу после того, как переехал в эту часть Токио. Казуя фыркает, уверенный, что толпа поглотит звук, и бросает взгляд в сторону Савамуры, прежде чем продолжить изучение указателей выхода. — Два часа? Почему меня не удивляет, что тебе не хватает ситуационной осведомленности, чтобы заблудиться на станции Синдзюку на целых два часа? — Не осуждай меня! — Савамура тянет за пуловер Казуи. — Эта станция сбивает с толку, и на самом деле больше похожа на пять станций?! И я пытался встретить Харуччи у конкретного выхода, так что я не мог просто подняться и разобраться там! Кроме того, в Токио слишком много чертовых людей! — Бедный деревенский мальчик, — говорит Казуя достаточно громко, чтобы было слышно, а затем выбирает дорогу. — К счастью для тебя, было бы тратой времени бросить тебя здесь. — Мудак, — ворчит Савамура, несколько раз натыкаясь на Казую, пока тот ведет их к выходу. — Я не понимаю, почему я вообще тусуюсь с тобой! Уклоняясь от группы уже пьяных служащих, спускающихся по лестнице, Казуя ведет Савамуру наверх. — Я тоже, — честно отвечает Казуя, и на этот раз Савамура сердится в затылок, шевеля влажные волосы, и толкает Казую свободной рукой, другой рукой все еще путаясь в пуловере. — Тебе нужно завести больше друзей. — Нет, не нужно! — Савамура идет рядом с ним, а не позади него, когда они выходят из восточного выхода в уже темный вечер. — У меня много друзей, Миюки Казуя! — И все же, — отвечает Казуя, поворачивая направо и рассчитывая, что Савамура не потеряется, — ты здесь со мной, — он колеблется. — Покупаешь костюм, чтобы проводить со мной больше времени. — Ага, — говорит Савамура, пожимая плечами и глядя вперед, хотя он понятия не имеет, куда они идут. — Как я уже говорил? Я к тебе привык. И, возможно, мысли Казуи все еще захвачены пальцами Савамуры, скользящими по его шраму, и пару, поднимающимся между ними в душе, но то, как Савамура говорит я привык к тебе, звучит ужасно, как ты мне нравишься. Казуя горбится от упорного порыва ветра и кусает губу. — Мне нравится твой преданный мазохизм, — наконец говорит он и смеется, когда Савамура начинает шипеть достаточно громко, чтобы привлечь внимание всех вокруг, пока Казуя ведет их к универмагу. Казуя надевал официальную одежду только один раз. На похоронах, когда ему было тринадцать, на похоронах матери его отца. Он вспоминает, как нервничал, когда снимали мерки, думал о пыли и количестве ранов, и страйк-аутах, когда получал пиджак в шести оттенках синего, который ему навязали с одобрения продавца. Он слишком молод для черного, он вспоминает, как консультант говорил молчаливому отцу, и Казуя с горечью вспоминает, что его совершенно не заботило, какого цвета в итоге оказался костюм. Савамура успокоился с тех пор, как они вошли в универмаг, и почти молчал, когда пересекали пятый этаж, прочь от повседневных свитеров, сложенных на теплых коричневых прилавках, к более формальным вариантам, где вещи становились все более скудными по мере того, как они уходили дальше. — Необычно, — говорит он, взглядом упираясь в стеклянные прилавки с часами, инкрустированными бриллиантами. — Есть люди, которые на самом деле так одеваются не по телевидению? — Тебе, вероятно, придется купить такой ​​же пиджак, что и у меня. Из-за телосложения, — он внимательно наблюдает за Савамурой. — Еще не поздно отступить, Савамура, — говорит он. — Не берись за то, что тебе не по плечу. — Ни за что! — Голос Савамуры разносится по полу, и он окрашивается в темно-красный цвет, когда все консультанты в различных отделах поворачиваются, чтобы посмотреть на них. — Мне еще нужны брюки. Я стал выше после свадьбы Такашимы-сан, — он неосознанно приглаживает волосы и предлагает одну из своих ослепительных улыбок. — Могу я купить их в готовом виде? Казуя просто закатывает глаза, в то время как его желудок делает крошечный мятежный кувырок от тепла этой улыбки. — Может быть. — Могу я вам помочь? — Женщина за столом высокая и красивая. На ней типичная форма продавца-консультанта, полностью черная с логотипом Isetan на накрахмаленном воротнике блузки, и Казуя ловит то, как ее взгляд пробегается по его поношенным кроссовкам и дырявым джинсам Савамуры, сверкающим участками бедер с каждым движением. — Нам нужен индивидуальный пошив, — говорит Казуя самым деловым тоном. Поза консультанта подсознательно выпрямляется, и Казуя закатывает глаза от того, как легко можно играть в некоторые игры. — Мы идем на гала, — он поднимает палец. — Ночное время, место проведения — Tokyo Sky View, так что мы должны носить белые или слегка небелые рубашки на пуговицах, но я не знаю, как насчет укорачивания. — Полный костюм или только пиджак? — Консультант уже с сомнением смотрит на руки Савамуры, желая теперь продать ему дорогую одежду, и Казуя знает, что она замечает, насколько он широк. — Ему нужен полный костюм, а мне просто новый черный пиджак, — отвечает Казуя. Савамура издает тихий озабоченный звук рядом с ним, консультант улыбается и исчезает в дальней комнате. — Давно не слышал, чтобы ты так говорил, — говорит Савамура. Его волосы падают ему на глаза. — Странно сейчас это слышать. Звучит… — Как? Интеллигентно? — Казуя гладит Савамуру по руке. — Не волнуйся, ты тоже когда-нибудь сможешь так звучать… — Холодно, — перебивает Савамура. — Просто… Мне не нравится такой твой голос. Казуя сжимает кулаки и ухмыляется. — А обычно тебе нравится мой голос? — Заткнись, сволочь! — на этот раз краснеет только его шея, и Казуя может видеть слабую тень щетины, проявляющуюся на челюсти. — А теперь, Савамура, используй свой внутренний голос, — поддразнивает Казуя, когда консультант снова выходит из подсобки с высоким мужчиной в толстых очках и с измерительной лентой. — Или я начну оставлять тебя дома, пока ты полностью не научишься поводку. — Я не собака, Миюки Казуя! — Хорошо, — отвечает Казуя. — Ненавижу, когда люди наряжают домашних животных в костюмы, что сделало бы меня немного лицемерным, одень я тебя в костюм. Казуя жестом показывает Савамуре, чтобы тот поднялся на деревянный стул первым, и наблюдает, как женщина пробегает по рядам черных пиджаков, висящих на вешалках разного размера. Мужчина снимает мерки, а консультант берет две вещи с конца стойки и накидывает их себе на руку вместе с классической рубашкой и парой брюк. Когда Савамура идет переодеваться в примерочную с черными занавесками, Казуя поднимается на табурет, позволяя мужчине провести беглые измерения его собственных пропорций. — Спортсмены? — спрашивает женщина, протягивая ему сверток с одеждой. Казуя кивает. — Бейсбол. А потом появляется Савамура, одетый в темные угольно-серые брюки, из-за чего его ноги выглядят невероятно длинными, и заправленную классическую рубашку свежего чистого белого цвета, оттеняющую последние остатки летнего загара и веснушки на щеках, и Казуя почти роняет все, что держит. Дело не в том, что Савамура выглядит лучше в полу-костюме, чем в повседневной одежде. Казуя считает, что Савамура лучше всего выглядит в уютном коричневом свитере с растянутым воротником и растрепанными волосами, а еще в джинсах, изношенных настолько, что деним стирается до белого, когда мышцы его бедер сгибаются. Но Савамура, одетый так, выглядящий, будто одной ногой в настоящей взрослой жизни, и, возможно, эта мысль наряду с тем фактом, что Савамура одевается так, чтобы ему не пришлось идти на это дурацкое мероприятие самому, просто подчеркивает, как хорошо выглядит Савамура, покрытый темным шелком. — Чувствую себя взрослым, — говорит Савамура, застегивая манжеты рубашки. Консультант, протягивая первый из трех пиджаков, скрывает улыбку, даже когда она бросает на Савамуру признательный взгляд, поглядывая на его широкие плечи. — Удивительно, на что способен хороший костюм, — отвечает Казуя, изо всех сил пытаясь собраться, когда у него так пересыхает во рту, а затем протискивается мимо Савамуры, чтобы войти в теперь уже освобожденную раздевалку, откладывая выброшенную одежду Савамуры, снимая с себя кофту и переодеваясь в то, что передала консультант. Савамура снова стоит на стуле, когда Казуя заканчивает, его пиджак приколот и заправлен. Он смотрит на Казую и усмехается, но слегка колеблется, когда осматривает его с головы до ног. — Что? — Казуя приподнимает бровь, и Савамура громко откашливается. — Удивительно, на что способен хороший костюм, — говорит он, отводя взгляд, даже когда имитирует ритм речи Казуи. — Я выгляжу дьявольски красивым? — легко спрашивает Казуя, и женщина смеется. — Ты определенно похож на дьявола, — бормочет Савамура. — Но ничем не отличающегося от обычного. — Ты всегда говоришь самые сладкие вещи, Савамура, — он подходит к Савамуре и смотрит, как помощник поправляет небрежно завязанный галстук-бабочку. — В школе твой галстук всегда был довольно аккуратным, но он тебе не подвластен, да? Просто носи обычный галстук, — Казуя делает шаг вперед и рассматривает всю картину в целом, обращая внимание на приталенную линию пиджака и слишком короткие рукава. — Подойдет, — говорит он, делая вид, что все еще не чувствует, как бьется собственное сердце, и смотрит на мужчину. — Можете ли вы подготовить его к четвергу? — Два дня? — говорит портной. — Ваш может быть сделан завтра, так как вам, вероятно, понадобится меньше переделок куртки, но его, — указывает он на Савамуру, — не будет готов к четвергу. — Тогда я заберу их, — говорит Казуя и натягивает на плечи первую предложенную куртку. Казуя морщится от такой цены, но тщательное составление расходов стипендии дало ему подушку в бюджете, и он может себе позволить, поэтому платит и за себя, и за Савамуру. При виде цены глаза Савамуры так широко раскрываются, что Казуя опасается, что глазные яблоки могут выскочить из орбит и покатиться по полу универмага. — Ты идешь только из-за меня, — говорит Казуя, выходя в ночь. — Не беспокойся об этом. — Они понадобятся нам для награждения в конце сезона, если мы выиграем Кубок Императора, — говорит Савамура. — Так что я верну тебе деньги. — Я почти никогда не трачусь, — Казуя сует руки в карманы. — Это не так уж и важно. — Все равно слишком много, чтобы потратить на меня, — Савамура, кажется, взвешивает слова, и в темноте Казуя не может разобрать выражение его лица. — Большое спасибо за твою самую необходимую помощь в поисках костюма! — Все еще говоришь, будто ты — вассал Токугавы Иэясу, Савамура? — У меня уже лучше получается! — Так и есть, в этом сезоне ты всего дважды назвал тренера Маэду «нашим феодальным лордом». Савамура слегка толкает его, пока они идут. — Ни разу в лицо! — его рот — тонкая линия. — Катаока будет гордиться! — Казуя смеется. — Да, да, — говорит Савамура. Он начинает говорить что-то еще, а затем толкает Казую рукой. — Давай есть! Я голодный! — Не уверен, что хочу, чтобы меня видели вместе с тобой за обедом без Криса и Курамочи, чтобы отвлечь часть негативного внимания, — он дразняще усмехается Савамуре, который хмуро смотрит на него. — Мои манеры не так уж плохи! — он обхватывает запястье Казуи пальцами, большой палец скользит по вене, и тянет его в магазин бенто. Они препираются во время ужина, и Казуя позволяет себе расслабиться, нервирующее чувство влечения после раздевалки и универмага отходит на задний план, чтобы отвлечься, когда Савамура смешит его глупой историей прошлого года об Окумуре и Юи Каору, запасного кетчера, развязавших драку на первой базе, пока Рей-чан не убедила Канемару разнять их. — Эти дети, — говорит Савамура в конце рассказа, качая головой, а Казуя запрокидывает голову и смеется. — Ты точно такой же! — Он чешет щеку. — Я удивлен, что ты тоже не дрался! — Савамура, всегда взрослый, машет ему кусочком имбиря и хихикает, когда они прилипают к очкам Казуи, а Казуя просто ухмыляется, когда толпа людей бросает на их стол возмущенные взгляды. — Видишь? Не могу тебя никуда отвести. — Я отвел тебя, — отвечает Савамура, упрямо высовывая губу, и Казуя заставляет себя отвести взгляд от рта Савамуры. Назад они едут на поезде двадцать минут к станции Мейдайме. В поезде тише, чем ожидал Казуя, и спокойнее, в нем нет напористых старушек и надоедливых старшеклассников. Казуя чувствует себя комфортно, расслабленно в своем кресле, с полным животом и не таким усталым, как мог бы. А Савамура… необъяснимо насколько теплый рядом с Казуей, когда они смотрят, как туннели поездов темнеют и светятся сквозь грязные окна метро. Савамура, думает Казуя, необъяснимо теплый и еще более необъяснимо здесь, с Казуей, проводящий с ним свободное время, примеряя пиджаки или не давая Казуе заснуть, пока он смотрит видео для урока журналистики или просматривает бейсбольную статистику в три часа ночи, пьяный и улыбчивый. Он здесь, а не в Нагое, играющий за «Бриллианты», и не в местном колледже в Нагано, рядом с родителями и друзьями детства. Он не с Коминато Харуичи или с Фуруей, тренирующимся за границей. Он здесь. Казуя до сих пор не понимает почему. — Почему ты на самом деле решил поступить в университет? — спрашивает Казуя. — Ты раньше говорил, что это было не просто для того, чтобы у тебя был запасной вариант на случай, если что-то случится с твоим локтем. Так почему? Почему Савамура с Казуей в Мэйдзи, когда Казуя уже списал его со счетов прошлого, но не настоящего, два года назад, когда он закончил учебу с пустыми руками? Почему Савамура здесь, ковыряется в так называемой «заслоненной правой руке» Казуи и обхватывает одной из этих больших сильных рук питчера холодное сердце Казуи? Савамура запрокидывает голову, обнажая горло. — А зачем ты поступил? — Опыт, — говорит Казуя. — Отсутствие свободных позиций, которые меня устраивали в командах низшей лиги. Шанс создать новую команду в Мэйдзи. — Создать новую команду… — Савамура смотрит на него сквозь густые темные ресницы. — Добиться собственного успеха? — Что-то вроде этого, — бормочет Казуя. — Но у тебя было предложение сыграть за Бриллианты. Это должно было помочь Драконам и работе с Крисом. — Тренироваться с Крисом-семпаем было хорошо. Иногда даже слишком хорошо. Подавать ему это как… — Савамура втягивает верхнюю губу в рот, все еще глядя на Казую. — Это как вернуться домой, твоя мама приготовила твою любимую еду, а папа смотрит игру NPB, и они все тебя ждут. Казуя слегка вздрагивает, и Савамура, кажется, не замечает, его лоб сосредоточенно хмурится. — Так зачем тебе это оставлять, если тебе наплевать на запасной план? — Потому что… — Савамура смотрит на свою руку. — Потому что иногда я думаю, что питчинг также должен быть похож на переезд в Токио и потерю на станции Синдзюку! — Он смотрит на Казую и усмехается. — Или как признание в любви от девушки, которую я не люблю в ответ. Или как что-то новое и пугающее, потому что противостояние с бэттерами дает им понять, насколько ты храбр, насколько ты их не боишься, верно? — Савамура еще больше наклоняется к нему, и Казуя берет на себя вес. — И я не знаю, Крис-семпай похож на гору. Он устойчив, непоколебим и очень силен, и он так много знает! Это потрясающе! Но ты… — Но я? — Волосы Савамуры щекочут рот Казуи. — Ты как река в сезон дождей, — говорит Савамура. — Типа, в конце концов мы доберемся до океана, но это будет ухабистая поездка. — Ты… — Казуя тихо смеется, и Савамура качается движением груди вместе с движением поезда. — Что-то с чем-то, Шумамура. — Скоро тебе придется признать, какой я классный, Миюки Казуя! — Не надейся, — шепчет Казуя в ответ, его сердце бьется так быстро, адреналин как от того, что он на бите с одним оставшимся страйком и одновременно находится в сантиметрах от тарелки дома. Он убирает волосы Савамуры с лица и позволяет пальцам задержаться в густых мягких прядях на несколько мгновений, затем закрывает глаза, ожидая их остановки.

⚾

Крис звонит ему утром, когда он просматривает бумаги на столе в поисках стопки лекций на среду, смутно задаваясь вопросом, не опоздает ли он на тренировку. Прошлой ночью он ужасно спал не в силах заснуть, мыслями возвращаясь к тяжести Савамуры, лежащего на нем поздней ночью в поезде, мягкому дыханию и теплу. Казуя не знает, как он опустился до уровня тоски. Со времен средней школы, когда он был слишком мал даже для самой маленькой бейсболки, он думал, что тоскуют менее практичные люди. Он думал, что тоскуют в фильмах или школьники с роскошью признаться в своих чувствах; школьники, которые не возражают против груза эмоций, опускающихся, как камни, на самое дно живота. Казуя второго курса университета посмеялся бы над Казуей второго курса старшей школы, который не утруждался чтением любовных писем и думал, что Савамура был эгоцентричным идиотом, забавным и немного раздражающим, вместо восхитительно простого и серьезного всеми возможными способами, которыми Казуя никогда не мог быть. Отвлеченный своими мыслями, он отвечает на звонок в тот момент, когда достает журналистский проект, зажимая телефон между ухом и плечом, пока сует пакет в рюкзак и застегивает его. — Время тренировки, — говорит он, не зная, ответит отец или Савамура. — Да, но я думал, что мы могли бы поговорить, пока ты идешь, — говорит Крис мягким голосом, слишком спокойным для раннего утра. Он делает это без особого труда, в отличие от Казуи, которому, несмотря на годы ранней практики, так и не удалось полностью превратиться в жаворонка. — Я собираюсь кинуть тебя, тупица! — Курамочи орет из коридора, и Казуя фыркает, прежде чем убрать телефон ото рта и крикнуть в ответ: — Давай, я говорю по телефону! Курамочи, как обычно, слишком сильно хлопает дверью, и Казуя в последний раз проверяет стол и натягивает шапку, чтобы закрыть уши. По краям окон немного иней, по утрам холодно, и он натягивает ветровку, гадая, достаточно ли она плотная. Вероятно, через несколько кругов он прикинет и застегнет молнию. — Ты опаздываешь? — спрашивает Крис. — Немножко, — говорит Казуя, закинув рюкзак на плечи и направляясь в коридор. — Ты не очень часто звонишь мне. — Я никому не звоню очень часто, — отвечает Крис. Казуя надевает бутсы и хватает запасные кроссовки, запихивая их в большую сумку с одеждой, оставленную прошлой ночью у двери, чтобы переодеться после тренировки. — Я не жалуюсь. Мне просто любопытно, что такого важного, что ты позвонил утром, когда знаешь, что у меня тренировка. Крис громко колеблется, и Казуя крепко обвивает пальцами ручку сумки, толкая дверь. — Вчера вечером я разговаривал с Савамурой, — наконец говорит он. — Ему ты тоже позвонил? — Казуя сохраняет легкомысленный тон, но внезапно вспоминает, как Крис смотрел на него в ту ночь слишком проницательно, когда они все пошли ужинать, глядя сквозь притворное безразличие Казуи на то, что находится под ним. — Ты начал жизнь с чистого листа? — Он позвонил мне, — шорох простыней сообщает Казуе, что Крис все еще в постели. Казуя запирает дверь, когда Крис вздыхает. — Он сказал, что вы вместе ходили по магазинам за костюмом, и он идет с тобой на торжественное мероприятие? — Ага, — говорит Казуя. — Он вызвался добровольцем, — он облизывает нижнюю губу, затем с сожалением отмечает, что ветер начинает жалить влажную потрескавшуюся кожу. — Вилял хвостом, когда просился. Ты помнишь уговор. — Миюки, — говорит Крис, и тут снова возникает сомнение. Казуя ненавидит это. — Что ты делаешь? — Я думал, ты будешь счастлив, что я так хорошо лажу с твоим первокурсником, — отвечает Казуя. — Ты всегда поощряешь меня сближаться, больше работать с ним, — очки скользят по носу. — Работай над его свингом, Миюки, ты теперь его кетчер и все такое, и теперь ты спрашиваешь меня об этом? Я просто следую твоему совету. — Да, — медленно, намеренно говорит Крис. — Думаю, следуешь, — он прочищает горло. — Знаешь, Савамура не… — его голос останавливается, и сердце Казуи замирает. — Не что? Пульс в ушах громче, чем ровное дыхание Криса. Ладони кажутся скользкими, и тканевые ручки сумки впиваются в пальцы, когда он крепче сжимает их в руке. — Не… хорош в играх, как ты, — говорит Крис через долгую минуту. Казуя видит ворота впереди. — Когда он чувствует вещи, он действует в соответствии с ними. Он честен, а иногда и близорук и прыгает, не глядя, куда он может приземлиться. — Ты хочешь сказать, что Савамура раздавит меня, или тебя нужно что-то еще, семпай? — Впереди он видит поля и Такараду, стоящую у ворот, смеющуюся и искрящуюся с Савамурой, который, как обычно, чрезмерно размахивает руками и широко улыбается. Казуя это тоже ненавидит. — Я не понимаю, почему перечисление всех причин бесполезности Савамуры без хитрого кетчера было достаточно важным, чтобы позвонить мне. — Я не скажу, о чем мы говорили с Савамурой, — говорит Крис, — но одно дело быть его кетчером на поле, а другое дело — быть его другом вне поля, и ты никогда не был действительно заинтересован в том, чтобы заводить друзей. Ты изо всех сил стараешься избежать этого. «Савамура мне не друг», — звучит на кончике языка Казуи, но это ложь, он не думает, что сможет одурачить Криса, когда с трудом может одурачить самого себя, как бы часто он ни говорил это Савамуре. — Думаю, я привыкну к новорожденному, разбрасывающему вещи щенку в моей жизни, — вместо этого говорит он. Крис, конечно, не смеется, но теперь Казуя слышит улыбку в его голосе, когда он говорит. — Пока ты… — Крис, кажется, подбирает метафору, желая воспользоваться ею для целостности, так же как он не хочет называть Савамуру щенком, — не запрешь его дома, когда он сгрызет твои кроссовки. — Он уже пережевал каждую пару, какая у меня есть, — жалуется Казуя, а затем более тихо добавляет: — Страшно то, что я даже не заметил, пока не пошел искать обувь и не нашел ни одной, — он думает о Савамуре на пороге, требующем, чтобы его впустили, спрашивающем, почему Казуя избегает его. Он думает о Савамуре в своей постели, положившем руки на спину, когда он массирует мышцы. Савамуре, протягивающем кофе через стол, пальцах Савамуры, скользящих по ремням его нагрудного протектора, и Савамуре, старательно перешнуровывающем перчатку Казуи. Савамуре, наклонившемуся к прикосновению Казуи, когда Казуя изменил положение его замаха, мышцы напряглись под пальцами… — Мне нужно идти. На тренировку. — Точно, — говорит Крис. — Хорошей практики. — Я всегда хорош, — говорит Казуя, заканчивая разговор, когда подходит к воротам. Савамура оборачивается на голос Казуи, и у Казуи сжимается живот от почти незаметного расширения и без того сияющей улыбки Савамуры. — Как раз вовремя, — говорит Такарада, положив руки на бедра. — Кажется, ты не считаешь секунды, — Казуя приподнимает бровь и бросает взгляд на Савамуру, присевшего на корточки, чтобы завязать шнурки, и она одаривает его грязным взглядом. Савамура, к счастью, этого не замечает. — Я пришел, так что теперь вы можете запереть нас здесь, офицер. Закатив глаза, Такарада указывает им зайти внутрь, и Казуя посмеивается и подчиняется, Савамура натыкается на него. — Ты позже, чем обычно, — говорит Савамура. — Я ждал тебя. У Казуи перехватывает дыхание. — Мне нужен телохранитель или что-то типа того? — Не совсем, — говорит Савамура, затем приподнимает брови. — Просто подумал, может, ты проспал. — Если бы я проспал, — отвечает Казуя, перенося вес рюкзака, — я бы определенно нашел для тебя способ взять вину на себя, — он всматривается в Савамуру, его глаза в основном скрыты светом, отражающимся от очков, но он знает, что Савамура поймет выражение его лица из-за насмешки. — Раз уж ты такой легковерный. Интересно, Маэда заставил бы тебя таскать твои любимые шины неделями без питчинга, ас ты или нет. — Ты отстой, — дуясь на него, говорит Савамура. — И все же ты меня ждал, — указывает Казуя, и Савамура смотрит в небо. — Да, целую вечность! — он сглатывает, и Казуя отслеживает движение его горла. — Ты говорил по телефону? — Просто Крис, — отвечает Казуя и наблюдает, как Савамура слегка краснеет, и на мгновение бросает взгляд на самого Казую, прежде чем он, кажется, целенаправленно отмахнется от него, как с гуся вода, и толкнет Казую локтем. — Он хотел у меня кое-что спросить. — Что… — Савамура останавливается, его рот открывается и закрывается в совершенно непривлекательном выражении полной пустоты, а затем он проводит по лицу одной рукой, прежде чем обернуться к Казуе, подойдя слишком близко, когда он наклоняется. — Эй! — он кричит, и Казуя уже привык, что даже не вздрагивает: — Я обгоню тебя на первом круге, Миюки Казуя! — Я похож на Фурую? — Казуя мягко отвечает, но когда Савамура роняет все свои вещи в беспорядочную кучу на траву, он бесцеремонно бросает сумки рядом с сумкой Савамуры и все равно спешит за ним, улыбка тайно дергает уголки губ, как он надеется, скрытая щекочущими кончиками его отросших волос.

⚾

— Выглядишь нарядно, — говорит Курамочи, прислоняясь к дверному косяку, пока Казуя хмурится на собственное отражение. — На горячее свидание собрался? Или пытаешься кого-то впечатлить? — Мне не нужно стараться, — отзывается Казуя, откидывая чёлку с лица. — Я ведь не кроманьонец, как ты. Курамочи хмурится, недовольно смотрит на него, потом хрустит пальцами. — А выглядишь так, будто постарался. Наверняка особый повод, если уж костюм надел. — Любопытничаешь, — Казуя вздыхает, в последний раз дёргает бабочку и бросает взгляд на Курамочи из-под ресниц. — Сегодня то самое мероприятие по делам отца. — А, — морщится Курамочи, кривит нос с откровенным отвращением. — Ты же говорил, что не хочешь туда идти! — И всё же, — спокойно отвечает Казуя, закрывая глаза. — Так… — Ну? — Ты кого-то с собой берёшь? — Курамочи чешет шею. — Ну, не свидание, понятно, ты же… ну, в общем, просто… гость какой-то? — Да, — отвечает Казуя, губы чуть трепещут в уголках. — Вообще-то… Раздаётся звонок в дверь, и оба одновременно оборачиваются на звук. — Ну что за человек не встречает свою пару? — Курамочи указывает на него пальцем. — Бедняжка тащилась к тебе в каблуках, чтобы тебя забрать? Это Такарада, да? Ты же только с ней водишься, потому что ты ужасный и до сих пор не понял, что девушки вообще-то во всём лучше! Казуя закатывает глаза, проходит мимо, не слушая, пока Курамочи продолжает разглагольствовать о вежливости, хороших манерах и прочем, что, как он считает, должно сопровождать Казую в этот вечер. Он открывает дверь, и на пороге оказывается Савамура. Рубашка не заправлена, пиджак висит на согнутой руке, галстук болтается не завязанный, волосы мокрые и растрёпанные падают на глаза. Казуя облизывает губы, чувствуя сухость в горле, и натягивает улыбку. Речь Курамочи обрывается. Он смотрит на Казую с искренним удивлением, затем фыркает, скрещивает руки на груди. — Мог бы просто сказать, что это Савамура, придурок. — Но ты же так волновался из-за его обуви, — произносит Казуя, пока Савамура закрывает за собой дверь. — Как бы я вообще успел вставить хоть слово? — Обуви? — Савамура хмурится, глядя вниз на туфли, которые Казуя помогал ему выбирать. — А что не так с моей обувью? — Не то что твой галстук, Савамура, — усмехается Казуя, а щеки Савамуры тут же розовеют. — Я не знал, как его завязать, ладно?! Это не тот же узел, что у школьного галстука! — Он одновременно дёргает оба конца, и Казуя смеётся — легко, почти беззвучно, чувствуя, как из глубины поднимается нежность и оседает в груди, точно пена, между лёгкими. — Да что такого?! Чёрт, в бейсболе нет толку от этих дурацких узлов, Миюки Казуя! Казуя поднимает руки, отгоняет его пальцы и приподнимает ворот рубашки. Его пальцы скользят по шёлку галстука горчичного цвета, разглаживают складки, зацепляются за бирку. Он чуть укорачивает галстук, так что левый конец оказывается длиннее правого на четыре сантиметра и красиво ложится на белую рубашку. — Это важный жизненный навык, — замечает он, пока перекрещивает длинный конец с коротким и продевает его в петлю. Савамура выдыхает, чувствуя, как двигается грудь под рукой Казуи. — А что если единственный способ спасти мир — это завязать красивый «виндзор»? — Заткнись, ублюдок, — бурчит Савамура, дыхание у него тёплое, с мятным запахом, — я же сказал, что это бесполезно! — То, что ты не умеешь, ещё не делает это бесполезным~ — Казуя складывает свободный конец галстука в петлю и ловко опускает длинный конец поверх, намечая центр будущего узла. — Твой слайдер разве бесполезен? Ведь раньше ты его не мог подавать. — Всё, что ты говоришь, бесполезно! — Савамура бодает его лбом, оставляя влажные следы на очках Казуи. — Слайдеры — это бейсбол. Галстуки — не бейсбол!!! — О-хо-хо, — усмехается Казуя, заканчивая узел и выравнивая шёлк, — Савамура, ты — мастер очевидностей. — Он приглаживает ворот поверх аккуратного узла «виндзор». Его пальцы задерживаются под острыми уголками воротничка, ощущая, как сквозь накрахмаленную ткань пробивается тепло кожи Савамуры. — Если так пойдёт, ты станешь опасен! — Если бы это не испортило твой наряд, я бы тебя задушил! — слишком громко, слишком близко. Казуя закрывает глаза, чтобы не видеть, насколько близко его губы. Курамочи откашливается, и Казуя одёргивает себя, делает шаг назад и снимает очки, фыркая, разглядывая пятна на линзах. — Всё к насилию. Ты слишком многому научился у этого дикаря, — он кивает в сторону Курамочи свободной рукой и разворачивается, уходя в спальню, где на столе лежит салфетка для очков. Без них он не видит выражения на лице Курамочи. Но внутри у него жарко, и он изо всех сил старается, чтобы это не отразилось на лице — чтобы никто не догадался, о чём он сейчас думает. — Это не он у меня научился, — говорит Курамочи. — Это ты вызываешь в людях такие реакции, Миюки. — Голос у него странный, и плечи Казуи напрягаются. — Я тут ни при чём. И Савамура тоже. Казуя тщательно вытирает очки, надевает их обратно и возвращается в коридор. Савамура как раз заправляет рубашку в брюки, а Курамочи наблюдает за ним с весёлым выражением, пока снова не смотрит на Казую. Его лицо меняется, становится трудно читаемым, но он, кажется, отгоняет мысли и пожимает плечами. — Отец знает, что ты берёшь с собой быка в посудную лавку? — невинно спрашивает Курамочи, и Казуя отвечает кривой ухмылкой: — Ну, он не спрашивал, — Савамура издаёт возмущённый писк. — Думаю, будет приятный сюрприз. — Я не бык! — волосы Савамуры падают ему на глаза, он откидывает их назад. — И не собака! И не кто там ещё! Сколько раз вам повторять?! — Хотя бы ещё один! — Казуя светится, глядя на него, и еле сдерживается, чтобы не откинуть ему тёмную чёлку с лица. — И, возможно, тебе стоит меньше лаять… Савамура рычит, и Курамочи взрывается от смеха. — И делать так, — задыхается он, хлопая себя по бёдрам, пока лицо Савамуры заливается краской. Тот надувает нижнюю губу, почти по-детски, и Казуя вдруг думает, что, возможно, именно в этих оставшихся детских чертах и кроется часть притягательности Савамуры — там, где сам Казуя давно от них отказался. — Вам не пора? — спрашивает Курамочи, всё ещё улыбаясь. — Пожалуй, — говорит Казуя, доставая телефон из кармана, чтобы проверить время. Уже немного за семь. — Но такси ещё не приехало. — Такси? — ресницы Савамуры подрагивают, а рот раскрывается в изумлённую «о». — Мы не на метро поедем? — Нет, — отвечает Казуя. — Я подумал, что проще заказать такси заранее. Нам бы пришлось ехать с пересадками на трёх линиях. — Он проверил маршрут ещё днём и решил, что двадцать минут в такси куда лучше, чем час в поезде. — Ого, прям настоящее свидание, — поддевает Курамочи. Он собирается добавить что-то ещё, но тут зазванивает его телефон. Он достаёт его, усмехается. — А, это… Я пойду отвечу. — Он бросает взгляд на Казую и Савамуру, пожимает плечами. — Если вернётесь после полуночи — вызываю полицию, Золушка. — Отвали, — отвечает Казуя, закатывая глаза, и Курамочи смеётся, уходя в их спальню и закрывая за собой дверь. — Ты же даже не хотел идти, но всё равно так всё продумал, — Савамура аккуратно поддевает пальцем воротничок рубашки, и его широкие плечи двигаются, когда он подтягивает ткань. — У тебя отвратительный характер, но… — его губы дёргаются в усмешке. — Ты надёжный козёл. — Это ты меня сейчас хвалишь? — Казуя тянет слова с оттенком насмешки, но в этот момент телефон вибрирует — сообщение от водителя: тот почти приехал. — Пять минут. — Он проводит пальцем по экрану. — Тебе правда не обязательно идти. Там не будет весело или интересно. — Он поднимает глаза на Савамуру. — У меня всё ещё есть чек от костюма~ Савамура просто смотрит на него какое-то время, а потом фыркает и в четыре широких шага возвращается в коридор, снова оказываясь прямо перед Казуей. От него пахнет новым костюмом, шампунем и мятной зубной пастой, но Казуя успевает это только уловить, прежде чем Савамура бьёт его в плечо. — Перестань меня об этом спрашивать! И прекрати делать это лицо тоже! — И какое же это лицо? — Казуя слегка хмурит брови. — Грустное, от которого ты кажешься ещё более ужасным, чем обычно, — говорит Савамура, его взгляд пронзителен. — Я иду с тобой, ясно? Привыкай! — В его радужке поблёскивает янтарь. Казуя медленно выдыхает. — Ну, — тихо говорит он, — по крайней мере, мне не будет скучно — с целым цирковым представлением рядом. Савамура продолжает сверлить его взглядом, будто ищет что-то на лице Казуи, а потом кивает, опуская взгляд. — Мои туфли! Фыркнув, Казуя отталкивает его ладонью в грудь. — Плохая собака, — говорит он, чувствуя, как под рукой учащённо бьётся сердце Савамуры. — Прекрати, придурок! — Савамура идет обратно к гэнкану, вылитый первокурсник, и Казуя проводит языком по зубам. — Нам выходить? — Конечно, — отвечает Казуя. Он останавливается у двери, чтобы надеть туфли, аккуратно завязывая ровные банты на шнурках, ощущая на себе взгляд Савамуры. Он выпрямляется и тянется к двери, когда Савамура кладёт ему руку на плечо, останавливая. — Что-то нужно? — На улице холодно, — говорит Савамура, будто сам не стоит в одной только куртке с влажными волосами, несмотря на начало ноября. — Может, тебе шарф взять? А вдруг ты заболеешь?! Казуя наконец поддаётся импульсу и запускает пальцы в его волосы. Они такие же мягкие, как выглядят. — Не слишком ли слышать это от тебя, а? — Он опускает руку, когда чувствует, как Савамура склоняется к его ладони, и у него сжимается живот. — Кто у нас вечно куртку забывает, а? — Мне просто не бывает холодно! — Потому что ты горячая голова~ — Миюки Казуя! — Савамура обхватывает его запястье, и хоть голос у него резкий, хват слабый и осторожный. — Ты не можешь заболеть! Потому что если ты заболеешь, ты сделаешь вид, что не болеешь, и потом будешь играть, и тогда всё— Он обрывает себя. — Просто возьми шарф, ладно?! — Просто признайся, Савадурак, без меня ты бы пропал, — Казуя берёт чёрный шарф с полки над обувницей, разворачивает его и накидывает Савамуре на плечи. — Но ладно, я тоже надену. Ты первый. — В отличие от того, как он завязывал галстук, теперь его рука скользит под подбородок Савамуры, ощущая гладкую, только что выбритую кожу, и Савамура вздрагивает. — Видишь? Уже мёрзнешь. — Может быть, — бормочет Савамура, розовым языком облизывая губы и выдыхая неровно, а Казуя отступает, берёт второй шарф — тёмно-серый — и обматывает его вокруг своей шеи. — Наверное, такси уже приехало. — Наверное, — соглашается Казуя, стараясь замедлить учащённый пульс. Он не думает, что у него возникнут проблемы с холодом в ближайшее время, когда лицо пылает от жары. Водитель стоит снаружи машины, курит. — Ненавижу сигареты, — шепчет Савамура громко, когда Казуя после короткого кивка неторопливому водителю открывает заднюю дверь. — Просто садись, — говорит Казуя, заталкивая Савамуру внутрь. Тот вопит, как всегда громко, а Казуя злорадно смеётся, следуя за ним. Город пульсирует жизнью, пока они углубляются в Роппонги. Роппонги залиты огнями, а заведения ночной жизни сияют вместо звёзд на фоне тёмного неба. Савамура прижался носом к стеклу, следя за проносящимся мимо городом, его мозолистые пальцы теребят шов кожаного сиденья между его бедром и Казуей. Иногда костяшки касаются колена Казуи, и он сдерживает желание либо приблизиться, либо отдёрнуться. — Ты выглядишь, как деревенский паренёк с этим разинутым ртом, — говорит Казуя, нарушая странную тишину, и Савамура отлипает от окна, чтобы посмотреть на него. — Ну, — говорит Савамура, откидываясь на спинку сиденья, — я и есть деревенский! — Он фыркает, на мгновение откидывая чёлку, щекочущую брови. — Тут так… ярко. — Он смеётся. — Или, не знаю, шумно. — Ты говоришь о чём-то шумном? — дразнит Казуя, решив немного поддеть Савамуру. Но тот не кричит, как Казуя ожидал. Вместо этого он с интересом склоняет голову. — Мне всегда было интересно, почему здесь никто друг с другом не разговаривает. У нас дома мы всем махали, болтали с продавцами из комбини и с водителями автобусов, со всеми. — А в чём смысл? — спрашивает Казуя. — Притворяться, что тебе интересны чужие жизни? У всех своих дел хватает — работа, наверное, ведь только четверг. Может, они даже звонят домой. Им не нужно вторгаться в чужую жизнь. — Всё равно жаль. Столько людей теснится рядом, и никто друг друга не замечает. — Это не такая уж и жалость, — бормочет Казуя. — Скорее, каждый просто идёт своей дорогой. Остановится, если нужно. Не все в Токио такие нелюдимые, как я. — Ну да, ты прав. Такарада ведь из Токио, и она очень дружелюбная! Казуя сдерживает привычную подколку насчёт того, почему Такарада такая дружелюбная, вспоминая, как губы Савамуры опустились в раздражении в прошлый раз, когда он это сказал. — Подарки тоже дружелюбны. Я же обещал привезти тебе пчёл из своего района? — Даже не думай! Ублюдок! — Савамура фыркает. — Но в целом понятно. Ты сам как этот район, Миюки Казуя. — Это как понимать? — Казуя прищуривается, пытаясь разгадать, к чему он клонит. — Ты называешь меня ярким? — Ага, — отвечает Савамура. — Яркий и полный шума, как этот кусочек Токио. — Он чуть тянется вперёд, кладёт руку на бедро Казуи, чуть выше колена. Ладонь горячая, будто клеймо, и у Казуи перехватывает дыхание. — Но при этом как будто немного одинокий. — Я не одинок, — автоматически отвечает Казуя, в то время как мизинец Савамуры замирает на чувствительной коже с внутренней стороны колена. — Ну, — говорит Савамура, когда машина поворачивает, прижимая их друг к другу, — думаю, сейчас ты точно не одинок. У тебя же есть такой ас, как я. — А? — Казуя сглатывает, когда рука Савамуры поднимается чуть выше. — Одинок я или нет, но с таким асом, как ты, у меня точно больше головной боли. — Я теперь вижу сквозь твою правую скрытую руку, ублюдок, — говорит Савамура. — Твой рот говорит одно, а глаза совсем другое. Казуя тут же отводит взгляд. — Уж слишком ты уверен в своих наблюдательных способностях, Савамура. У питчеров всегда эго завышено! — Машина останавливается, спасая его от ответа Савамуры. — Время шоу. — Мне ведь не нужно вспоминать все эти правила насчёт столовых приборов, да? — Савамура выскакивает из машины за ним у входа в Tokyo City View. — Мама меня когда-то учила, лет в тринадцать, как надо правильно их раскладывать, но я всё уже забыл! А это место выглядит так, будто придётся всё это помнить, а я умею только вилкой есть тонкацу — — Расслабься, Савадурок, — говорит Казуя, удерживая его рукой на пояснице. — Я не дам тебе опозориться. Он делает паузу. — Сильно. — Миюки Казуя! — Лучше не ори моё имя так громко, — замечает Казуя. — Впрочем, вообще лучше не ори. Полезный совет. Савамура следует за ним в лобби, затем шагает рядом, когда они подходят к лифту, где уже стоят люди в костюмах и вечерних платьях — очевидно, направляющиеся на то же мероприятие. — Всё ужасно, — бурчит Савамура, сжав плечи. — Последний шанс отступить, — шепчет Казуя, когда они останавливаются перед лифтёршей в тёмно-синей форме, которая выглядит смертельно скучающей. Он одаривает её обворожительной улыбкой, и Савамура тоже улыбается — по-детски обаятельно. Та краснеет и нервно жмёт кнопку «вверх» ещё раз, когда один нетерпеливый мужчина позади прочищает горло. — И оставить тебя тут одного? — шепчет Савамура, разглядывая стеклянные стены и почти футуристический интерьер. — Я вполне способен справляться с вещами и сам. — Вот из-за этого ты и одинокий, — морщит нос Савамура. — Я, кстати, читал мангу про похожую ситуацию. — О? — толкает его локтем Казуя. — Сёдзё-манга? Савамура серьёзно кивает. — Ага! Одна из любимых у Бородача-семпая. Там был момент, где главная героиня пошла с вторым главным героем на день рождения его дяди… Он вдруг осекается, лифт звенит, и он заливается краской, закусывая губу. — То есть ты — смелая и добрая героиня, — говорит Казуя, когда они заходят в лифт, и Савамура толкает его плечом, на что женщина в чёрном шерстяном пальто рядом смотрит на них с усмешкой, — а я, значит, второй главный герой? — Вообще-то… — Савамура почти шепчет, опуская взгляд к ботинкам, — разве я не говорил, что ты мне больше главного героя напоминаешь? Шарф немного открывает шею, такая же красная, как кончики ушей. — Ну, такого… полного придурка. — Ммм, — говорит Казуя, не зная, что ответить. Он сглатывает и старается не показывать, как сильно ему хочется посмотреть Савамуре в лицо, где веснушки становятся ярче от румянца. — Мило. — Что мило?! Не оскорбляй мой вкус в манге! Он безупречен! Казуя только смеётся. Бал уже в разгаре, когда лифт открывается на 52-м этаже. Через огромные окна кажется, будто весь Токио раскинулся перед ними. Савамура извивается, явно хочет подбежать к стеклу и прижаться к нему ладонями, как ребёнок, но вместо этого просто прижимается к Казуе плечом и идёт рядом, пока они встают в очередь на проверку. — Миюки Казуя и гость, — говорит Казуя женщине с блокнотом, отмечающей имена. Он протягивает ей приглашение, и она удивлённо поднимает взгляд. — Не знала, что у Миюки есть сын, — говорит она. Казуя холодно улыбается, пока она снова не смотрит вниз. — Проходите. Савамура ёрзает, чувствуя себя неловко — возможно, даже больше, чем Казуя. Несмотря на наряды, они явно выбиваются из общего вида. Савамура выше и шире большинства гостей, его волосы — пушистая волнистая копна, которую он даже не попытался причесать, а кожа заметно загорелая — след долгих тренировок на солнце. Они ещё и моложе почти всех здесь, и Казуя видит, как Савамура это замечает — его взгляд мечется по лицам, он всё больше мнётся. — Ты уверен, что мы на том самом вечере? — Ага, — говорит Казуя. — Здесь все либо управляют, либо работают на небольших производствах, в строительстве или в мелких цехах. — Он чешет щеку. — Всё меньше молодых хотят идти в такую сферу. — А, — кивает Савамура. — А чем, вообще, занимается твой отец? Казуя пожимает плечами: — У него небольшой сталелитейный завод. Работает на нём сам. Это был бизнес моего деда, он унаследовал его. — Он косится на Савамуру. — Тебе не обязательно быть таким напряжённым, — тихо добавляет он, снимая шарф и передавая его гардеробщику. Савамура повторяет за ним, движения неловкие. — Это как в зомби-хорроре, в который играл Курамочи-семпай, — бормочет Савамура, и Казуя едва сдерживает смех, закусив губу. — Сделаешь не то — и Game Over! — Не парься так, — говорит Казуя, обхватывая его запястье. Под пальцами пульс Савамуры учащается. — И не пытайся быть кем-то другим. Я взял тебя с собой, уже зная, что ты шумный и не умеешь себя вести, идиот. Будет весело. Савамура улыбается, и — а тут всегда было так жарко? Казуя раньше не замечал. — Я думал, ты взял меня для моральной поддержки! — Немного из колонки А, немного из колонки Б, — усмехается Казуя и отпускает его запястье. — Просто будь собой, а я, как обычно, уберу за тобой последствия. — Как обычно?! — Савамура скрещивает руки. — Это ещё что значит? Казуя фыркает: — Значит, ты неаккуратный питчер и на поле, и вне его. Гул толпы, когда они входят в главный зал с обзорной площадкой, снова заставляет Савамуру напрячься. — Серьёзно, Савамура, просто расслабься. Ты ведь не сделаешь ничего ужасающего. Здесь все обычные люди, просто в костюмах. Савамура кривится, потом моргает пару раз — его тёмные ресницы отбрасывают тени на щёки. — А тебе вообще всё равно, если я облажаюсь? Потому что тебе плевать, как это отразится на твоём отце? Казуя задумывается, остановившись у огромного окна с видом на город. Савамура, вопреки своему раннему интересу, в окно не смотрит — вместо этого следит за Казуей. Казуя прочищает горло, возится с запонками. Он забыл выбрать какие-нибудь для Савамуры, но у него свои — простое золото с матовым блеском, почти в тон его львиным глазам. — Нет, — говорит Казуя. — Мне не всё равно. — Он смотрит в окно. — Отец пытается сделать что-то важное — для себя и для всех в этом зале, и я уважаю это. — Внизу он видит подъезжающие машины. — С тем, насколько он дерьмово справляется с ролью отца, он хотя бы здесь должен быть хорош. — Он снова бросает взгляд на Савамуру — и замирает, заметив в его выражении что-то необычное, мягкое и чуждое этому месту. — Что теперь? Савамура слегка улыбается. — Ты со мной честен, — говорит он. — Это всегда немного особенное. Потом поворачивается к окну во всю стену и прижимает к стеклу ладони, оставляя отпечатки. — Токио отсюда выглядит не так уж плохо. — Правда? — Казуя смотрит на его профиль, и сердце сжимается от переполняющего чувства. — Всё дело в ракурсе? Савамура улыбается шире: — Наверное. Просто… отсюда видно больше. Напоминает, сколько всего ещё можно открыть. — Однажды, — говорит Казуя, сжимая кулаки, чтобы не потянуться и не коснуться затылка Савамуры или чего-нибудь столь же опасно-откровенного, — ты поймешь, что не состоишь в литературном клубе, и не все хотят говорить метафорами, Савамура. — Тебе ведь не мешает, — улыбается Савамура, сверкая белыми зубами. — Мы, может, должны поздороваться с твоим отцом или типа того? Чтобы он знал, что ты уже пришёл. — Ммм, — соглашается Казуя и отводит взгляд от Савамуры, окидывая взглядом заполненную смотровую площадку. Самая большая толпа собралась у временно установленной сцены, где под стеклом выставлены недавние газетные вырезки и фотографии старика Касуды. Казуя предполагает, что протесты станут одной из главных тем вечера. Окинув взглядом толпу, он легко замечает отца — тот немного выше окружающих, слушает кого-то с той спокойной невозмутимостью, что напоминает Казуе его раннее детство, когда мать ещё была яркой, живой фигурой по другую сторону обеденного стола. — Вон там, — говорит он, и Савамура, похоже, тоже без труда находит нужного человека, расправляя плечи. — Давай покончим с этим, — говорит он, и Казуя кивает, делая несколько шагов в сторону отца, обходя официанта с подносом, полным бокалов шампанского. Но их останавливает пожилой мужчина, ему, может, под шестьдесят с лишним, в смокинге, который чуть тесноват. — Простите, вы случайно не сын Миюки Току? Казуя кивает сдержанно. Савамура на шаг позади напрягается, но каким-то чудом сдерживается и не ляпает ничего глупого. — Да, — отвечает Казуя. — Это я. — Я вас лет сто не видел. Вы уже совсем взрослый, — говорит мужчина и резко смеётся. — Раньше вы всё время цеплялись за маму, когда кто-то пытался с вами заговорить. Вам, наверное, было лет шесть. — Савамура издаёт странный звук в горле. — Прошу прощения, я — Шинамото. У меня строительная компания, мы сотрудничаем с вашим отцом. — Приятно познакомиться, — сухо отвечает Казуя. — Я Миюки Казуя. Это мой товарищ по команде, Савамура Эйдзюн. — Товарищ по команде? — Мужчина окидывает Савамуру взглядом. В его глазах на секунду вспыхивает слабое узнавание, но он тут же его отбрасывает. — Ну, вы действительно похожи на спортсмена. — Бейсбол, сэр, — говорит Казуя. Во рту пересыхает, а беглый осмотр показал, что здесь подают только алкоголь. Придётся отдельно просить воду. — Мы играем за университетскую команду. — Большая шестёрка? — Шинамото приподнимает брови. — Какой университет? Насколько я знаю, сейчас Васэда на первом месте? — Мэйдзи, — отвечает Савамура. — Мы играем за Мэйдзи и собираемся надрать задницу Ва… — он запинается и кашляет. — Мы победим грозную Васэду в каждом бою! — Слишком вычурный и устаревший японский вылетает у него с таким пафосом, что Казуя не может сдержать смех при виде выражения лица старика. — А, — говорит Шинамото. — Мэйдзи — хороший университет. Вы выбрали его из-за учёбы или бейсбола? Казуя пожимает плечами. — Бейсбол. Мэйдзи дал мне возможность, по сути, собрать команду с нуля. — Дал вам возможность? — Мужчина делает долгий глоток шампанского. — Да, — ровно отвечает Казуя, не вдаваясь в подробности. Но Савамура уже напрягся, и Казуя, взглянув на него, замечает тот самый пятнистый розовый цвет лица, в который Савамура окрашивается, когда считает, что Казуя несправедлив. — Потому что Миюки-семпай — лучший кетчер-любитель в Токио! — выпаливает Савамура, и у Шинамото поднимаются обе брови. — Он помог нам впервые выйти на Кошиен, потому что кетчер — это мозг бейсбольной команды! Казуя едва не закашливается от той искренности, с которой это сказано, и сдерживает шутку, уже готовую сорваться с языка. — А вы, значит, эксперт по кетчерам? — спрашивает Шинамото слегка снисходительно. — Он был одним из питчеров Сейдо, — спокойно отвечает Казуя. — Команды, выигравшей прошлогодний Кошиен, если вы не следите за школьным бейсболом. — Так я и думал, что лица знакомые, — говорит Шинамото, крутя остатки шампанского в бокале. Его выражение сменяется на менее самодовольное. — На самом деле, мой старший внук обожает бейсбол, и мы каждый год смотрим Кошиен. — Миюки-семпай — один из кетчеров, которые меня тренировали! — говорит Савамура, и Казуя вздрагивает, когда тот вдруг обнимает его за плечи. Ничего необычного — Казуя сам делал так сто раз, особенно в школе, до того как Савамура вытянулся как сорняк, — но сейчас и в этом месте он не ожидал такого жеста. — Он лучший! Ну, может, кроме Крис-семпая, но Крис-семпай сейчас играет за Драконов, а я решил, что хочу играть с Миюки Казуей в Мэйдзи в этом году, ведь моя семья считает, что университет — это важно! Шинамото какое-то время молча смотрит на Савамуру. — Это так, — говорит он после долгой паузы, а потом снова переводит взгляд на Казую, теперь уже как будто оценивая его заново. — Значит, ты не собираешься продолжать дело отца? — Совсем не собираюсь, — Казуя поправляет очки. — Я собираюсь стать профессиональным бейсболистом в Высшей лиге. Сталь и строительство… — Он сдерживает желание поёрзать или поправить галстук, как уже в пятый десяток раз делает Савамура рядом. — Это не для меня. — Хммм, — говорит мужчина. — Я-то думал, что ты, может, не удался, и твой старик тобой стыдится, раз тебя так редко видно, но, похоже, ошибался. — Его часы съезжают по запястью и звенят о бокал. — Может, и стыдится, — говорит Казуя, делая вид, что шутит, хотя в горле неприятно щекочет, и он облизывает губы. — Ему не особо интересен бейсбол. Шинамото смеётся: — Возможно, бейсбол ему не интересен, но усердие и лидерство в своей сфере — это не то, над чем стоит смеяться. Я бы сказал, яблоко от яблони недалеко падает, верно? — К лучшему или к худшему, — уклончиво отвечает Казуя. Мужчина довольно кивает и отходит к другому гостю, оставляя Казую рядом с явно недовольным Савамурой. — Что случилось? — горячо спрашивает Савамура. — Почему ты был таким… скромным, что ли? — Он раздражённо проводит рукой по волосам. — Почему ты дал ему подумать, что ты не лучший?! Это вообще не в твоём духе, Миюки Казуя! — А что случилось с «Миюки-семпаем»? — поддразнивает Казуя, пытаясь разрядить обстановку. — Ты назвал меня семпаем дважды. Надо отметить этот день в календаре, как ты думаешь? И ты признал, что я — мозг команды! О-о-о, неужели у меня день рождения~? — Замолчи! Мне просто не нравится, когда ты не самодовольный, высокомерный придурок, ладно?! — волосы у Савамуры теперь в полном беспорядке, и Казуе не составило бы труда поправить их — просто провести пальцами по передним прядям, чтобы он выглядел не дикарём, а парнем в костюме. — Я больше это не повторю, так что слушай внимательно! Я уважаю тебя, Миюки Казуя! Даже если ты козёл и плохо ладишь с людьми! — Его лицо скривилось. — И не только потому, что ты лучший кетчер, ясно?! Так что не давай никому тебя недооценивать! — Ооо~, — протягивает Казуя, пряча внезапный румянец и бешеное сердцебиение за издевательской ухмылкой. — Ты мне признаёшься, Савамура? — Он наклоняется ближе и шепчет: — Это тоже из твоей сёдзё-манги? Савамура захлёбывается, его лицо краснеет так сильно, что Казуя всерьёз боится, что он сейчас упадёт в обморок от прилива крови к голове. — Почему ты…?! — Он закрывает лицо рукой. — Почему ты такой ужасный?! Казуя смеётся: — Мы же шли поприветствовать моего отца? — Пока ты не сказал вот это! — Мимо проходит официантка с подносом шампанского, и Савамура на этот раз хватает бокал, делает глоток, оставляя губы влажными и блестящими. — Смущён, первокурсник? — говорит Казуя, желая, чтобы у него тоже было что выпить, хоть что-то, чтобы занять руки. — Понимаю, мой шарм может быть ошеломляющим… — Твоя придурковатость может быть ошеломляющей… — Это ты так разговариваешь с человеком, которого уважаешь, Савамура? — Улыбка Казуи становится шире, а Савамура, ворча, делает ещё один глоток. — Это не вода, ты пьяница. К тому же тебе слишком рано пить такое. — Тогда пусть дадут воду, — бурчит Савамура. — Всё равно невкусное. Горькое. — Это очень дорогое шампанское, — Казуя поправляет лацканы пиджака. — Некоторые могли бы усомниться в твоём вкусе. — Вакана любит то розовое, — говорит Савамура, щурясь на пузырьки, поднимающиеся в бокале. — Оно на вкус как клубника. Сладкое. Мне тоже нравится. — А вино? — спрашивает Казуя, снова кивая в сторону отца, и Савамура, сжав пальцы на ножке бокала покрепче, делает два быстрых шага, чтобы идти вровень с Казуей. — Мой дед каждый год делает какое-то самодельное виноподобное пойло, — говорит Савамура. — Он раньше заставлял меня катить бочки в подвал, и каждый раз, когда открывал старую, давал мне попробовать. Оно… кисленькое, наверное? Не скажу, что ненавижу, потому что оно напоминает мне, как мы давили виноград. Мы с Нобу всегда вызывались помогать, и каждый раз портили одежду. — Савамура явно уходит в приятные воспоминания. — А ты делал что-то такое в детстве? — Я особо не общался с другими детьми, — отвечает Казуя, вспоминая, как летом выкапывал овощи, как мамины волосы щекотали ему лицо, когда она, присев позади, направляла его руки… и тут он встречается взглядом с отцом. — Казуя, — говорит его отец, перебивая разговор и привлекая внимание всей группы. — Папа, — отвечает Казуя. — Я думал, ты не придёшь. — Мы пришли полчаса назад, просто задержались, разговаривая с Шинамото. — Шинамото? — Отец кивает, глядя поверх плеча Казуи, как обычно. — Ты встречался с ним, когда был маленький. — Он так и сказал, — Казуя сглатывает. — Это Савамура. Отец впервые смотрит Савамуре прямо в лицо — кажется, оценивает растрёпанные волосы и широкие плечи. — Питчер, — говорит он, и Казуя чуть не открывает рот от удивления, а Савамура кивает с рвением послушного ребёнка. — Ты ведь учился с Казуей в одной школе? — Да! — Савамура кланяется в пояс, его волосы падают вперёд. — Честь для меня познакомиться, отец Миюки! — Ну, да… — Он прокашливается, тяжело, и указывает на мужчину рядом с ним, на чьей руке висит молодая женщина. — Это Моримото, мой друг, и его дочь Сачико. — Он поворачивается к девушке, и в голосе появляется нотка надежды: — Это мой сын, Казуя. — Очень приятно, — говорит Казуя, с нарастающим подозрением, когда девушка улыбается и краснеет. Савамура поворачивается и кланяется Моримото и его дочери по очереди, слишком официально для всей сцены. Затем он выпрямляется и улыбается девушке: — Мою маму тоже зовут Сачико! И менеджера в нашей школьной команде тоже! Иероглифы очень красивые! Моримото смеётся, и Казуя улыбается. Его отец, удивлённый, бросает на сына странный взгляд. — Ты мне нравишься, парень, — говорит Моримото. — Ты, значит, играл с молодым Миюки в одной команде? — Так точно, сэр! — Савамура всё ещё говорит каким-то древним языком самураев. — Мне выпала неоспоримая честь быть асом! Густые усы Моримото подрагивают от смеха. — Миюки, я, кажется, не знал, что твой сын играет в бейсбол. — А, да… — Отец Казуи поправляет манжеты и откашливается. Его пальцы дёргаются, будто он хочет закурить. — Ну… Моримото смеётся: — Ну, теперь я знаю! — И вот уже он и Сачико засыпают Савамуру вопросами, оставляя Казую и его отца в стороне, наблюдающими, как беседа разрастается без них. — Всегда так, — говорит отец, и Казуя вздрагивает от неожиданности. Он старается скрыть это пожатием плеч. — Смотришь со стороны. — Ага, — отвечает Казуя, зная, что если сейчас посмотрит на отца, тот не встретится с ним взглядом. — Интересного ты гостя привёл, — говорит отец спокойно. — А что с дочкой Моримото? — столь же спокойно парирует Казуя. — Она вторая дочь, — говорит его отец, и у Казуи сжимается живот. — Наследовать бизнес ей не положено, но, по словам Моримото, у неё голова на плечах — вполне могла бы управлять делом. — Я никогда не соглашусь на брак по договорённости, — голос Казуи звучит холоднее, чем он того хотел, потому что он не любит выдавать свои чувства. — Ты же знаешь это. Значит, всё это было не из-за старика Касуды? — Я не подстраивал тебе брак, — отвечает отец. — Просто… Я подумал, она может тебе понравиться. — С чего ты взял, что знаешь, что мне может понравиться? — В тебе есть что-то от меня. Самое худшее, — отвечает отец. — Сачико напомнила мне о… — Он обрывает себя. — Я старею. Просто подумал, что она могла бы тебе понравиться. Вот и всё. — Не делай так больше, — резко говорит Казуя, и его отец тяжело выдыхает. — Плохо это — всё время быть одному. Касуда пытался объяснить мне это. — Неважно, плохо это или нет. Это мой выбор. Мне не нужна помощь — и я не хочу её. Отец ничего на это не отвечает, и Казуя сам не понимает, почему это не приносит ему удовлетворения. Он стоит спокойно, наблюдая, как отец поднимается на сцену, чтобы поприветствовать гостей и поблагодарить их за поддержку во время протестов и за то, что пришли почтить память Касуды. Он рассказывает анекдот, который, возможно, цепляет что-то в памяти Казуи, и тот с удивлением замечает, как сентиментален становится отец. А может, и не удивляется вовсе. Ведь он толком и не знает своего отца, так с чего бы ему удивляться, если единственное, что он точно знает — это то, что тот никогда не забывает о его дне рождения и о Новом годе. Даже если не виделся с ним в эти дни уже много лет. На сцену поднимаются и другие, как отец Казуи хотел, чтобы сделал и он. Но Казуе нечего вспомнить хорошего. Он подкармливал меня как бездомного кота — просто так, на пару месяцев, после того как мой отец попытался вычеркнуть меня из жизни — наверное, лучшее, что он мог бы сказать. Но здесь, в зале, полном людей, уверенных, что его отец — святой, Казуя не уверен, что даже его искривлённая натура получит хоть каплю удовольствия от этого. Он просто хочет, чтобы вечер уже закончился, чтобы он был дома, слушал, как Курамочи орёт на телевизор, или стоял на поле под прожекторами с Савамурой, тренируя отбивание и смеясь слишком громко над его выходками. Его вырывает из воспоминаний прикосновение — кто-то обхватывает его запястье. Он смотрит влево и видит, что Савамура покинул Моримото и его дочь, чтобы снова встать рядом. Савамура корчит ему какую-то абсолютно идиотскую рожу, и напряжение в груди Казуи немного спадает. С ним становится легче выносить следующие пятнадцать минут траурных речей — Савамура водит большим пальцем по вене на его запястье, рисуя успокаивающие узоры. И Казуя знает: если он сейчас посмотрит на него, Савамура ответит глупой рожей — просто так. Это как-то умиротворяет. И, как всегда, удивительно, думает Казуя, что кто-то такой энергичный, как Савамура, может его успокаивать. Может, Савамура — как его подачи: непредсказуемый и пугающий для всех, кроме кетчера, который наизусть помнит, как каждая из них ударяется о перчатку — настолько, что она начинает казаться надёжной. А потом, когда его отец закрывает свободный микрофон, Казуя чувствует, как Савамура тянет его за руку — уводит прочь от сцены. — Это что ещё за рожи были? — спрашивает Казуя, пока они отходят к столу с закусками, уставленному бессмысленно роскошным угощением. — Я пытался тебя рассмешить, — отвечает Савамура. — Очевидно же! — Тебе не нужно так стараться, чтобы я засмеялся от одного твоего лица, — поддевает Казуя, а Савамура закатывает глаза, протягивая свою тарелку официанту, чтобы тот положил маринованные креветки, и хватает ещё один бокал шампанского. — Оно у тебя всегда такое… пустое. — А у тебя — как у злодея! — парирует Савамура и снова улыбается Казуе. — Под стать характеру! Казуя сам не понимает, как они пришли к такому моменту — когда Савамура воспринимает его колкости больше как шутки, чем как обиды, и отвечает на них с такой же скоростью. — Спасибо~! — Это не комплимент! Он вообще не понимает, как они оказались здесь — в этом странном переплетении всего, что изменилось между ними за последние три месяца, когда они почти каждый день были рядом. Он знает Савамуру уже четыре года, но только теперь ему кажется, что он действительно начинает узнавать его. Так же как только теперь он позволяет Савамуре видеть те части себя, которые, как ему казалось, нельзя показывать никому. — Что случилось? — Хм? — Казуя моргает. — Ты на минуту улетел куда-то, — говорит Савамура. — Ты же не успел выпить, пока я не смотрел? Без практики ты быстро опьянеешь, между прочим! — Говорит малолетка, — отзывается Казуя, откидывая волосы с лица и скучая по своей бейсболке. — Я не пью, Савамура. Даже за твоей спиной. — Он бросает на него косой взгляд. — Ты тоже малолетка! — Савамура морщит нос. — Подожди! Ты это так сказал, будто за моей спиной пить было бы даже интереснее! — Так и есть, — мгновенно отвечает Казуя. Савамура хмурится и снова протягивает тарелку — на этот раз за каким-то греночным закусочным недоразумением, которое Казуя уже успел получить. И это лучше, думает он. Так проще не думать о том, насколько ему нравится улыбка Савамуры… даже когда он хмурится. — Не уходи от темы! Казуя задумчиво смотрит на еду. — Как ты относишься к бракам по договорённости? — Это из-за мисс Моримото? — Савамура поджимает губы. Казуя прищуривается: — Почему ты не можешь быть таким же проницательным на поле? — Я проницательный! — Савамура указывает на него рукой с бокалом, и шампанское чуть не выплескивается. — Признай, что я превзошёл все твои ожидания, Миюки Казуя! — Отец хотел, чтобы я с ней познакомился, — говорит Казуя. — Наверное, знал, что я сразу откажусь, если это будет свидание вслепую или омияи. — Ты не должен жениться на ком-то, кого не хочешь! — вдруг яростно говорит Савамура. — Моримото была очень милой, но ты точно не должен позволять отцу принуждать тебя к браку с ней! — Он не собирается, Савадурок, успокойся, — Казуя мягко отводит его от стола с едой — не хочется, чтобы их подслушали. — Я вообще-то слишком молод для этого. Ты что, из тех, кто считает брак священным цветочком? — Я спокоен! — Савамура позволяет отвести себя в небольшой тихий уголок. — Просто… Я знаю, что для кого-то брак не так уж важен. И я не настолько тупой, чтобы не понимать, что жизнь — не романтическое кино, и что иногда люди женятся не из-за любви, ладно?! — Он склоняется ближе. — Это не моё дело — зачем кто-то что-то делает, пока они этого действительно хотят! Казуя поднимает брови, потом дразнит: — А если я захочу жениться на Моримото? Савамура смотрит на него с открытым ртом, потом, к удивлению Казуи, прикусывает губу, и его лицо становится каким-то странно растерянным. — Тогда… ладно. Если это твой выбор, тогда… Казуя сгибается пополам от смеха. — Ты такой… — Такой…? — Савамура выглядит так, будто хочет запустить в него тарелкой. — Чёрт, ну и какой?! — Такой милый, — выдавливает Казуя. — Почему у тебя это всегда звучит как оскорбление?! — возмущается Савамура. — Прости-прости, — говорит Казуя. — Просто иногда так легко понять, почему ты сейчас так популярен у девушек. Савамура морщит нос: — Ты о чём вообще? У меня много подруг просто потому, что мне нравится то, что другим парням кажется не по-мужски или тупо! — Я совсем не это имел в виду, — Казуя делает глубокий вдох, чтобы не расхохотаться, пока никто не заметил. Савамура, по его мнению, нереально честен. — Идиот. — Ты уж постарайся быть повежливее с достойной мисс Моримото, если всё-таки женишься на ней, Миюки Казуя! — нахмурившись, говорит Савамура. — Н-нельзя с ней так же, как со мной, слышишь?! Ну… хотя бы пока она не поймёт, что ты почти никогда не говоришь это всерьёз! Казуя едва снова не захохотал: — Не переживай, Савамура, я пошутил~ — Он рад, что не уронил тарелку, и подмигивает ему. — Ах, но мне определённо стало легче! Смеяться над тобой — лучшее средство от хандры! — Ты ужасен! — Ты говоришь такие милые вещи! — Казуя кидает виноградину в рот. — Может, мне стоит жениться на тебе! — Это…! — Савамура на секунду замирает, полностью ошарашенный, раскрасневшийся и с широко распахнутыми глазами. — Не говори такие странные вещи! Казуя прячет кривую усмешку за ещё одной виноградиной: — Я же не намекал на твою ориентацию, Савамура, так что не— — Кому вообще важны такие глупости?! — резко выкрикивает тот, и его лицо становится таким же яростным, как и его взгляд в тарелку. — Просто… Я серьёзно отношусь к браку! Вот! — А, — говорит Казуя. — Понял. Прости, что предположил, будто твоя свадьба будет чем-то менее чем достойным романа. — Когда-нибудь кто-то в меня влюбится, — говорит Савамура, уши у него пылают красным, каким Казуя ещё не видел. А ведь он видел многое. — И это будет особенное! И… и суперромантично! — Ммм, ну да, наверное, я не подхожу для такого, — отзывается Казуя, в голове всё ещё звенит кому вообще важны такие глупости в обиженном тоне Савамуры. — Но, может, я буду ловить для тебя подачи в подарок на свадьбу. — Не верится, что никто здесь не знает, что ты играешь в бейсбол, — бурчит Савамура. — У тебя кровь — бейсбольная! — Мрачно, — Казуя облизывает пересохшие губы. — Мы с отцом не так уж близки. Даже если бы были, он ведь не особо интересуется бейсболом. Так с чего бы ему о нём говорить? — Савамура собирается что-то сказать, но колеблется, и Казуя спешит продолжить, прежде чем тот выкинет что-то, что он потом будет прокручивать в голове бесконечно. — Пошли, Савамура. Посмотрим, на кого ты ещё успеешь наорать сегодня. — Я не ору! — орёт Савамура, и Казуя снова смеётся, уводя его в толпу. Они ещё немного общаются с другими гостями — Савамура умудряется быть одновременно раздражающим и очаровательным, оставляя после себя шлейф слегка ошарашенных, но заинтересованных политиков и VIP-гостей. В итоге они снова оказываются у окна — там, где начали вечер. Вне поля зрения отца, Казуя позволяет усталости накрыть его, и опирается плечом на стекло. Савамура становится рядом, не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы от него исходило тепло — резкий контраст с прохладной поверхностью окна. У Савамуры соус на уголке губ и ещё капля — на ямочке на подбородке, и он неожиданно молчит, неспешно жуёт креветку. — Эй, можно я тебя кое о чем спрошу? — говорит он. Казуя наклоняет голову, засовывая большие пальцы в карманы, позволяя рукам безвольно свисать, пока начинает играть зажигательная танцевальная музыка. — Если вопрос будет глупым, я не отвечу. Савамура с глухим звуком ударяется лбом об окно: — Он не будет глупым! — Ну-ну, не тяни, — отзывается Казуя, и Савамура сокращает расстояние между ними, едва наклонившись вперёд, так что их руки задевают друг друга. Он всё ещё прикусывает нижнюю губу. — Ну? Выкладывай, Савамура. — Как ты пришёл в бейсбол? — Савамура смотрит на танцующих, медленно вращающихся в скучных, размеренных кругах, а Казуя смотрит на Савамуру, как делал большую часть вечера. — Твой отец им не интересуется, а твоя… — Он запинается, и, что удивительно, несмотря на свою обычную несообразительность, кажется, вдруг понимает, что пересёк невидимую черту. — Ну, ты говорил только про отца, так что… Казуя пожимает плечами, избегая второй части вопроса, взгляд скользит по упавшим на лоб прядям Савамуры: — Может, увидел по телевизору. — «Может»? — Савамура надувает губы, потом слизывает соус. Делает глоток шампанского. — Отстойный ответ, Миюки Казуя! — Ну-ну, Савамура, я думал, мы сегодня перешли на «семпая»! — Казуя прикрывает глаза, разглядывая калейдоскоп эмоций, сменяющихся на лице Савамуры в свете зала и ночного Токио. — Может, в начальной школе у меня был очень увлечённый учитель. Всё-таки я такой обаятельный… — Мог бы просто сказать, что не хочешь отвечать, придурок! Никто, кроме Савамуры, его не слушает, так что он мог бы сказать: «Мама научила меня правилам бейсбола. Она же учила меня кататься на велосипеде. Она же научила хирагане, катакане и первым сотне иероглифов. А потом — как выживать в одиночестве, как заботиться о себе и не зависеть слишком сильно ни от одного человека. Видишь? Все самые важные жизненные уроки». Он мог бы ещё сказать: «Отец подарил мне перчатку на девятый день рождения, но она была не той. Зато мы вместе ели торт, и мне было всё равно. Это был последний раз, когда он остался на праздник». Но вместо этого он тянется и вытирает соус с подбородка Савамуры большим пальцем, усмехаясь: — Глупый был вопрос. — Чушь, — тихо, почти сбивчиво отвечает Савамура. — Эй, Миюки Казуя? — Ещё вопрос? Я же согласился только на один. — Хочешь свалить отсюда? Казуя моргает: — Но такси приедет только через час. Савамура улыбается: — Уже почти полночь. Метро ещё ходит. Казуя суёт палец в рот, пробуя хрен в соусе. Потом ещё раз смотрит на отца — тот стоит перед портретом старика Касуды и больше похож на фотографию, чем на живого человека. — Ладно, — говорит он после долгой паузы. — Пошли. — Хочешь попрощаться? — спрашивает Савамура. — С отцом? — Нет нужды, — отвечает Казуя. — Понимаю, тебе, наверное, важно проявлять почтительность к родителям, ведь ты живёшь так, будто только что вышел из эпохи Хэйан— — Это потому, что он не смотрит на тебя? — Я… — Казуя замирает, потом заставляет себя двигаться, снова теребит запонки, вспоминая, как отец оставил их ему на кухонном столе в его тринадцатый день рождения, рядом с открыткой без подписи. Он сглатывает, и не говорит «Эй, Савадурок, можешь прекратить всё это замечать хоть на минуту?!», хотя очень хочется. — Да, я очень уважаю своих родителей, — говорит Савамура. — И не считаю это чем-то плохим! — Я же не пытаюсь разрушить твою веру в святость семьи или что-то такое… — Но это уважение нужно заслужить! — вспыхивает Савамура, яростно, почти шепотом, но с напором настоящего крика. — Его нужно заслужить! За него надо бороться! Отношения — как сад! Если не ухаживать за ними, то… ты не можешь просто так — просто ожидать, что там вырастут цветы, если ты их никогда не поливал! — Знаю, — говорит Казуя, ком в горле, злость и ещё что-то неопределённое тяжёлым привкусом на языке. Он небрежно машет рукой в сторону отца. — Мы оба, видимо, не слишком хорошо умеем ухаживать за садами. И Савамура, будто сдувшись, беспомощно смотрит на него: — Я всё ещё не знаю, как тебя развеселить. — Это не твоя задача, — Казуя моргает, а Савамура снова прикусывает губу. — А почему не может быть? — Казуя замирает, забыв выдохнуть, и Савамура смотрит на него — смотрит в него — как всегда, искренне. — Почему я не могу— — Мы же вроде собирались уходить, — перебивает Казуя. — Помнишь? Они забирают шарфы в гардеробе, и Казуя благодарен Савамуре за то, что настоял на шарфе — снаружи холодно. Когда Савамура снова заговорил, Казуя напрягается, но тот просто говорит: — Зима будет холодная. Они обходят в ряд выстроившиеся чёрные машины, машут охране. — Весной в лесу, может, и жуков меньше будет. Казуя вспоминает нашивки с жуками на рюкзаке Савамуры. — Какая трагедия, — сухо бросает он, и Савамура легко толкает его в плечо — все условности исчезают, как только здание остаётся позади. — Давай лучше поймаем случайное такси, а не на метро поедем. — Но личинки жуков вроде бы вырабатывают какой-то внутренний антифриз, так что всех мы не потеряем, — невозмутимо говорит Савамура, не обращая внимания на тон Казуи. — Почему именно такси? — Потому что холодно. И я серьёзно — домой ехать с пересадками на трёх линиях метро. — Казуя машет ближайшему такси, и оно останавливается. — Личинки жуков, говоришь? Учёный и красавчик! Вот это удача! — Ты считаешь меня красавчиком?! — восклицает Савамура так громко, что несколько человек у пешеходного перехода поворачиваются к ним. Казуя смеётся, хоть и немного вяло — мысли всё ещё цепляются за выражение лица отца — и первым забирается в такси, оставляя Савамуру спешно залезать следом. — Ты саркастично это сказал?! Это сарказм, да?! Казуя продолжает смеяться, пока водитель разворачивается и спрашивает, куда ехать. Савамура тараторит свой адрес — водитель с трудом, но разбирает его, и Казуя приподнимает брови: — Ты не высадишь меня там, где подобрал, Савамура? — До меня ближе, — говорит тот, глядя в окно, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Можешь остаться на ночь. Казуя колеблется, замечая, как двигается кадык Савамуры и напряжены мышцы на шее. — Я же пошутил, идиот. Я могу дойти пешком. — Нет! — Савамура резко поворачивается к нему. — Останься у меня! — Требовательный, — бормочет Казуя. — Ты всё ещё надеешься меня развеселить? Такой преданный младшекурсник! Савамура упрямо сжимает челюсть: — И что, если да, придурок?! — У тебя же только одна кровать, — отвечает Казуя. — И с чего бы это мне стало лучше, если я останусь у тебя? Да и не стоит давать Курамочи повод вызывать полицию, не так ли? — Она достаточно большая для нас двоих. — Казуя едва не поперхнулся, но Савамура не замечает — он занят, вытаскивает пальцами из шарфа галстук, длинные, мозолистые руки расстёгивают верхнюю пуговицу рубашки. — А Курамочи вообще всё равно, во сколько ты вернёшься — он опять в один из своих жутких хорроров играет! Так что не ной и оставайся у меня, Миюки Казуя! — Когда-нибудь ты перестанешь называть меня по имени и фамилии целиком, — Казуя закрывает глаза, но Савамура всё равно остаётся перед ним — прямо под веками. Он как вирус, думает Казуя, и он заражён так же, как Такарада. — Или начнёшь звать меня семпаем, как положено. — Я дважды называл тебя семпаем сегодня! — Савамура утыкается лбом в его плечо. — Этого достаточно! Не будь жадным! — Впервые за почти год ты меня увидел — и первым делом заставил ловить подачи в мой выходной! — Казуя тыкает Савамуру в голову. — Слезь с меня, лицемер. — Но это же бейсбол! — Савамура мурлычет, нарочно наваливаясь на него сильнее. — Жадничать из-за бейсбола — это нормально, Миюки Казуя! — Чушь какая-то, — отвечает тот, сжимая рукой край сиденья у двери, пока такси везёт их домой. — Ты просто оправдываешься. К тому же, ты зовёшь меня как попало — и на поле, и вне его. — А как мне тебя тогда звать? — Савамура чуть приподнимается, чтобы взглянуть на Казую из-под ресниц. — Казуя? Просто имя, без резкости и нетерпения, заставляет сердце Казуи тяжело стучать в груди. Ему не нравится, как это заставляет его чувствовать себя четырнадцатилетним. Будто это первая влюблённость. Будто он до сих пор не научился вытеснять подобные чувства. Он ненавидит, что именно Савамура заставляет его это чувствовать. И он ненавидит, что не знает, как это прекратить. Как перестать хотеть Савамуру. — Лучше зови меня Миюки-семпай. Савамура не отвечает — он выпрямляется, роется в кармане, достаёт потёртый коричневый кожаный кошелёк, вытаскивает пару купюр и протягивает их водителю, когда такси останавливается у его дома. — Значит, ты остаёшься? — Ты особо не оставил мне выбора. И потом, Курамочи разозлится, если я разбужу его посреди ночи, когда у нас утром тренировка. Они поднимаются по лестнице к квартире Савамуры, он по пути расстёгивает рубашку, а заимствованный шарф болтается до колен. Пока они идут, Казуя сто раз переосмысливает своё решение остаться — особенно когда видит, как бледная кожа груди Савамуры контрастирует с загорелыми руками, и как рубашка расстёгивается почти до пояса. И вот он уже в одних боксерах и майке, лежит на кровати Савамуры, а тот аккуратно вешает оба их пиджака и брюки на единственную вешалку. Широкие плечи Савамуры двигаются, и Казуя снимает очки — просто чтобы не смотреть на движение мышц под кожей. — У меня нет зубной щётки, — говорит Казуя, глядя в размытый потолок. — У меня есть несколько новых, мама прислала. — Савамура выключает свет и плюхается рядом, закидывая руку на талию Казуи так естественно, будто они всегда спали вот так, рядом. — Можешь и форму мою взять. Будет расплата за прошлый долг. — Савамура тёплый. Тёплый и не такой уж громкий. А в темноте Казуя даже не видит его силуэта — только чувствует, как двигается его грудная клетка, когда он говорит. Каждый выдох Савамуры — липкий и горячий на шее Казуи, а его вес вдавливает Казую в жёсткий матрас. — У тебя, как всегда, на всё есть ответ, да? — Миюки Казуя, — говорит Савамура, его рука скользит вверх по животу Казуи, горячая, обжигающая, останавливается на шраме, — просто позволь мне полить наш сад. Голос у него сонный, густой, но большой палец продолжает описывать крошечные, мучительно аккуратные круги на груди Казуи — медленно и намеренно. — Это звучит двусмысленно, — сипло произносит Казуя, радуясь, что в темноте не видно, как покраснело его лицо, и задаваясь вопросом, чувствует ли Савамура, как сильно бьётся его сердце. — Ты уверен, что хочешь говорить такое, лежа в одной кровати с другим мужчиной? — Засранец! — голос Савамуры срывается, он откашливается. — Кажется, я сегодня многое о тебе узнал. Казуя вздрагивает, когда губы Савамуры касаются чувствительной кожи под челюстью, и в животе сворачивается жар. — Я хочу, чтобы ты знал — я всегда буду смотреть прямо на тебя, Миюки Казуя. Казуя знает — Савамура один из немногих, кто всегда так делает. Яркий, шумный, он кричит, чтобы его услышали, и заставляет Казую на мгновения забывать, как важно держать дистанцию между ними. — Будет трудно подавать, если не будешь. — Твой отец… он всегда такой? — пальцы Савамуры ведут вдоль ключицы, и у Казуи перехватывает дыхание. — Такой… отстранённый? — Да, — обрывает он. — Так и есть. — Понятно, — тихо отвечает Савамура, и на какое-то время в комнате воцаряется тишина, только негромкое гудение обогревателя нарушает её. Потом Савамура говорит снова: — Он очень одинокий. — Да, — выдыхает Казуя. — А тебе не обязательно быть одиноким. Потому что теперь у тебя есть я. Губы касаются горла Казуи, когда Савамура шевелится. — Рад, что мы друзья, ублюдок? — Ты упрямый, — отвечает Казуя, с облегчением замечая, что Савамура на этот раз не давит. Смех Савамуры у его кожи — электрический. — Конечно, упрямый, — бормочет тот сквозь сон. — Ни черта бы не добился в жизни, если бы не был. Особенно с таким, как ты. Может, ему просто показалось — поцелуй под ухом. Наверное, это просто движение губ, пока он говорит. Казуя убеждает себя, что путает ощущения. Он смотрит в потолок, сердце колотится, и он даже не замечает, как рука Савамуры обвивает его талию, притягивая ближе — потому что боится подумать, что это может значить. — Моя мама любит бейсбол, — говорит он спустя какое-то время, и это похоже на то, как раскрывают горло перед львом. — Она меня научила всем правилам. Савамура только глухо мычит — похоже, уже спит. И Казуя, только на эту ночь, прижимает щеку к его волосам и закрывает глаза. Даже в полной темноте ему не хватает своей маски для сна, а на языке всё ещё остаётся привкус коктейльного соуса с подбородка Савамуры.

⚾

Казуя просыпается от будильника, который определённо не его. Свет, льющийся в комнату, заставляет его зажмуриться сильнее, и он стонет, резко переходя из сна в бодрствование. Он тянется к лицу, пытаясь понять, куда подевалась его маска для сна, но, как только он поднимает руку, тяжесть, частично лежащая на нём, сдвигается, и Казуя распахивает глаза. Первое, что он видит — золотистые глаза Савамуры, обрамлённые тёмными ресницами, с сонными уголками, когда тот медленно моргает. — Почему ты пялишься на меня? — хрипит Казуя, облизывая губы, и губы Савамуры дергаются в полуулыбке. — Я подумал, когда ты заснул здесь, — говорит Савамура, на удивление мягко, уважая утреннюю тишину, что бывает с ним редко, — что когда ты спишь, выглядишь… мягким. — Что? — Когда ты не спишь, — продолжает Савамура, — ты всё время смеёшься, или кого-то поддеваешь, или делаешь это холодное лицо. А когда ты спишь… — Он замолкает, чуть наклоняя голову. Он снова меняет позу, и Казуя осознаёт, что их ноги переплетены под одеялом, а свободная рука Савамуры, та, что не подпирает щёку, когда он смотрит вниз, лежит у него на бедре, и шершавые пальцы едва касаются кожи чуть выше резинки нижнего белья. — Ха, наверное, выглядишь почти как ангел? Ну, для такого засранца. — Как ангел? — фыркает Казуя и переворачивается, скидывая руку Савамуры и скрывая естественную реакцию тела на его прикосновение. — Сколько времени, о король комплиментов? — Пять тридцать, — отвечает Савамура. — Тренировка через час. Казуя ворчит и утыкается лицом в подушку. Покалывание от пальцев Савамуры всё ещё не прошло, сердце стучит быстрее. — Час? Зачем твой будильник орёт аж за час до тренировки, Савадурок? — его голос глушится подушкой, но Савамура всё равно понимает, отвечая уже с раздражением: — Важно успеть нормально позавтракать, Миюки Казуя! И полностью проснуться, чтобы потом не бегать лишние круги три недели подряд без подачи! Плечи Казуи подрагивают от смеха. — Что, думаешь, тренер Катаока в очках выпрыгнет из кустов и прикажет тебе сожрать свои три миски риса? — Н-нет! — Савамура с грохотом сваливается с кровати, и Казуя, сев, проверяет, не ушибся ли тот в своём утреннем порыве, наскоро напяливая очки. — Это просто важные жизненные уроки, которые я усвоил! — указывает на Казую. — Так что теперь я готовлю рис, а ты его ешь! Казуя вскидывает брови, испытывая неожиданную тёплую привязанность, глядя, как Савамура, растрёпанный, розовощёкий и сияющий даже в 5:30 утра, носится по комнате в слишком маленьких пижамных штанах с бейсбольным принтом, которые сползают с бёдер и подчёркивают линию таза и изгиб спины. Он разбрасывает форму, подбирая подходящий размер. Казуя ловит компрессионку в воздухе, прежде чем та ударит его в лицо. — Бросаешь в меня своей одеждой, готовишь завтрак… Это у тебя со всеми, кто ночует в твоей кровати, так, Савамура? — голос его нарочито дразнящий. Савамура заливается краской, красный как спелый помидор, сжимая в руках ничем не примечательную тренировочную майку Мэйдзи, сминая её пальцами. — Не говори так, извращенец! — Не знаю, — продолжает Казуя, стягивая с себя нательную майку, чтобы надеть компрессионку. — Ты же залез мне под рубашку, Савамура! О ком ты там мечтал, а? — Твоя рубашка просто задралась! Я не… — Савамура оборачивается к нему, глаза распахнуты, щеки всё ещё розовые, губы обветренные. Потом он кланяется. — Извини, если ты чувствуешь, что я запятнал твою добродетель, Миюки Казуя! Казуя начинает смеяться во весь голос, выронив компрессионку, так и не просунув руки в рукава, и хватается за бока. — Запятнал мою добродетель? Ты серьёзно? Савамура размахивает руками: — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя неловко! Я как-то инстинктивно это сделал, ещё не до конца проснулся, а ты всё ещё пах своим шампунем, так что я понял, что это ты, и… — Его слова начинают догонять его самого, и он становится ещё краснее, а смех Казуи постепенно сходит на нет, пока смысл услышанного не доходит до него. — Я пошёл варить рис! Савамура сбегает на кухню, оставляя Казую переодеваться. Тот всё ещё смотрит в точку, где только что стоял Савамура, с приоткрытым ртом и бешено колотящимся сердцем. — Понял, что это я? — бормочет он себе под нос, размышляя о том, как Савамура — этот до глупости честный Савамура — не воспользовался возможностью отмазаться, сказать, что думал о ком-то другом или хотел прикоснуться к кому-то ещё. Это ещё один маленький кусочек в пазле, который Казуя и сам не осознавал, что собирает. Он откидывает простыни и встаёт, вспоминая, как пьяный Савамура прижимался к нему в квартире Ичиносе, жалуясь, что от него требуют любить то, что ему не нравится. Проглотив ком в горле, Казуя натягивает компрессионку и тренировочную майку, затем надевает форменные штаны. Они сидят туже, чем его собственные, возможно, сели после стирки, хотя размер у них одинаковый — особенно тянут в области бёдер. Майка пахнет летним стиральным порошком Савамуры, когда Казуя проводит рукой по взъерошенным волосам. Из кухни доносится шум воды в раковине и фальшивое напевание Савамуры под грохот кастрюль. Казуя берёт телефон, видит, что заряда осталось всего двадцать три процента, и замечает несколько пропущенных вызовов от отца около часа ночи, а также одно сообщение от Курамочи: «Если тебя не будет утром на тренировке, я реально вызову полицию». Это заставляет его хмыкнуть, и тугой узел внутри расплетается хоть немного. Потом Савамура снова появляется в дверях, возвращаясь через всю квартиру. Цвет его лица почти пришёл в норму, хотя розоватость всё ещё остаётся на ушах. — Я оставил тебе зубную щётку в ванной, — говорит он. — И рис будет готов через пятнадцать минут. — Савамура, — медленно произносит Казуя, сам не зная, что хочет спросить, но во рту крутится с десяток вопросов. Савамура смотрит на него, моргая, с открытым лицом, глазами — яркими, упорными, с волосами — растрёпанными, ещё слишком неукрощёнными, чтобы называться причёской. И Казуя, разумеется, не может заставить себя спросить ничего. — Ммм, забудь. — Забудь? — Савамура морщит нос. — Если хочешь что-то сказать, просто скажи! — Ничего важного, — отвечает Казуя. — Хотел спросить, для кого сшита эта пижама — для девятилетнего или десятилетнего ребёнка? Савамура смотрит на себя, а потом бросает на Казую раздражённый взгляд. — Это был подарок на день рождения от мамы, когда я был в средней школе! Это — святая реликвия! — Не такая уж старая, как твоя перчатка, да? — усмехается Казуя. — Такой сентиментальный~ Ты уверен, что ты не тайный барохольщик? — Заткнись, Миюки Казуя! — Савамура хватает форменные штаны, которые отложил для себя, с пола у комода, и уходит с ними, а Казуя смеётся ему вслед и неспешно идёт за ним в ванную, отгоняя в дальний угол сознания мысли о тёплых пальцах Савамуры, рисующих круги у него на коже, запирая их вместе с другими ненужными и неудачными воспоминаниями. — И поторопись, а то опоздаем на тренировку! — Ты нас поднял ни свет ни заря, мелкий, — фыркает Казуя. — Мы точно не опоздаем. — Но если опоздаем, ты всё равно свалишь вину на меня! Казуя смеётся, останавливаясь у открытой двери ванной. — Ага, — говорит он, осматриваясь. Ванная чистая, на раковине действительно лежит новая зубная щётка в упаковке, рядом — мочалка. Казуя поражается, как много в Савамуре мелких проявлений заботы, несмотря на его грубый и напористый характер. — Точно бы свалил. — Потому что ты извращённый ублюдок! — Спасибо~! — кричит Казуя, закрывая дверь, а Савамура в ответ орёт: это был не комплимент!

⚾

Казуя наконец-то перезванивает отцу поздно ночью после вечерней тренировки, стоя на крыше своего жилого дома. На улице мороз, но Курамочи на кухне жарит яйца на сковороде, и Казуя не хочет, чтобы тот подслушал. — Казуя, — говорит его отец, поднимая трубку после двух гудков. — Ты ушел, не попрощавшись. — Извини. Ты… ты был рядом с портретом, и я не хотел… — Казуя замолкает. — Тебе что-то нужно? — Я… — Еще один кашель. — Тебе стоит что-то принять, — говорит Казуя. — От простуды. Или бросить курить. — Я хочу бросить сигареты, — говорит его отец. — Но все откладываю. — Он откашливается. — Я хотел извиниться. За Моримото Сачико. — О. Долгая тишина. — Шинамото и несколько других моих коллег были очень впечатлены тобой. Твоим бейсболом. Казуя откидывается на перила. — Это самый популярный спорт в Японии. — Ты знаешь, что меня никогда особо не интересовали спортивные состязания. Я не думал, что ты так хорош. — Ты и так меня не особо замечаешь, — Казуя проводит рукой по волосам, все еще влажным после душа. — Я уже не обижаюсь на это, так что все нормально. Его отец вздыхает. — Я пытаюсь, Казуя. Плечи Казуи напрягаются. — Для этого уже немного поздно, — говорит он, жестче, чем хотел, слишком откровенно, и затем сглатывает. — Это все, о чем ты хотел поговорить? Через несколько мгновений его отец снова вздыхает, и в животе Казуи сводит злость, накапливаясь вместе с тем раздражением и гневом, которые часто сопровождают разговоры с его отцом. — Нет, я хотел тебе сказать… — Он замолкает, сдается, как всегда. — Да, наверное, это все. — Хорошо, — говорит Казуя, и завершает разговор. Его дыхание слишком быстрое, парящее, как белый дым в холодном ноябрьском воздухе. Он смотрит на телефон и нажимает на кнопку блокировки. На экране появляется фото Савамуры, с кусочками горячего мяса на губах и щеках, и Казуя проводит большим пальцем по экрану. — Идиот, — говорит он тихо, с нежностью, позволяя злости немного успокоиться, прежде чем вернуться в квартиру, где, наверное, Курамочи уже устроил пожар на кухне. Савамура вызывает у него другие эмоции, неудобные, с которыми Казуя тоже трудно справляется, но… что-то в том, как Савамура так близко врывается в его жизнь, одновременно успокаивает и пугает большинство дней. — Почему ты так странно смотришь на свой телефон? — слышит он голос Курамочи, который стоит у двери на крышу, все еще в одном из фартуков Казуи, руки на бедрах. — Ааа, Курамочи, ты выглядишь так мило, как домохозяйка, — Казуя подшучивает, радуясь, что темнота скрывает возможные следы смущения, и прячет телефон. — Заткнись, — отвечает Курамочи рефлекторно. — Что ты здесь делаешь? — Я просто звонил. — Он усмехается. — Ты скучал по мне~? — Заткнись, — повторяет Курамочи. — Еще бы я по тебе скучал. — Он наклоняет голову и идет дальше на крышу, чтобы опереться на перила рядом с Казуей. — Хотя, теперь, когда ты сказал, ты же не вернулся домой прошлой ночью. — Было поздно. Я остался у Савамуры. — Я так и подумал, когда вы вместе пришли на тренировку утром. — Курамочи ухмыляется. — Ночные посиделки, да? Милота. Казуя на мгновение зажимает губы в тонкую линию, прежде чем ответить: — Это было удобно. Может, я хотел проверить, выполнишь ли ты обещание позвонить в полицию. — Я мог бы, если бы не было так приятно провести всю ночь одному, занимаясь мужскими делами, — говорит Курамочи. — Вот так мы называем дрочку теперь? — смеется Казуя, пока Курамочи задыхает от возмущения. — Я имел в виду игры, придурок! — Он сердито поджимает губы, а потом усмехается. — Рад, что ты теперь совсем не против Савамуры. Казуя смеется, но это горько. — Похоже, моя самозащита не так уж и хороша. Курамочи толкает его плечом. В отличие от Савамуры, у Казуи не учащается пульс. — Савамура хороший парень. Думаю, за последнее время рядом с ним ты стал выглядеть лучше, с тех пор, как он снова появился. — Хм, — отвечает Казуя. — Ты это говоришь только потому, что мы побеждаем в этом году, и нам не нужно полагаться на твои посредственные удары, чтобы победить~? — Не думай, что я не задушу тебя, — говорит Курамочи, обвивая руку вокруг шеи Казуи. — Пойдем поужинаем. — Он откашливается. — Или… ну, закажем ужин. — Ты не поджег кухню, случайно? — спрашивает Казуя, радостно. — Заткнись, Миюки! — кричит Курамочи в ночной воздух, а Казуя смеется, отталкивается от перил и идет к двери. — Давай, Курамочи, давай уберем твой бардак, — говорит он, продолжая смеяться, пока Курамочи с ворчанием идет за ним обратно в квартиру.

⚾