crossfire

⚾

В субботу утром Савамура звонит ему ни свет ни заря в девять. — На улице снег! — Я кладу трубку, — говорит Казуя, все равно снимая маску для сна, когда Курамочи ругается на койке над ним. Протестующий крик Савамуры настолько громкий, что Казуя убирает телефон от уха. — Нет, подожди! — Сейчас 9 утра, и на следующей неделе экзамен, идиот, — Казуя проводит рукой по волосам и зевает, бросая последний страстный взгляд на кровать, прежде чем оставить Курамочи с затуманенными глазами злобно смотреть с верхней койки. — Зачем ты звонишь мне? — А, ну, я был так счастлив, что первым, кому я хотел позвонить, был ты! — распространяющийся по лицу Казуи жар немного смягчается ледяным полом, когда он выходит в коридор. — Я не мог уснуть! Вздохнув, Казуя полагает, что он достаточно уединен, чтобы немного улыбнуться серьезности Савамуры, когда достает упаковку со свежемолотым кофе с верхней полки и включает кофеварку. — Но ты мог дать поспать мне. — Нельзя спать весь день, ленивый старшеклассник! Идет снег! Первый снег зимы! — Отношения между нами явно были большой ошибкой, — говорит Казуя, отсыпая кофейную гущу. — Я люблю поздно ложиться, Савамура. Я устал. — Какой ошибкой? — Савамура фыркает. — Если не хотел разговаривать, не надо было отвечать на звонок! — Я не знал, что это ты; я подумал, что может быть что-то срочное, — не задумываясь, говорит Казуя, а затем медленно моргает, глядя на столешницу, когда Савамура задумчиво мычит. — Почему ты беспокоишься о чем-то срочном? Казуя сглатывает. — Не любопытничай, идиот. Иди надоедай кому-нибудь еще! После недолгого молчания Савамура снова говорит. — Хочу надоедать только тебе, — отвечает он, закрывая предыдущую тему. — Я куплю тебе завтрак, если оденешься за сорок минут! — Зачем? — Казуя стонет, уже пытаясь вспомнить, какая из одежды лучше всего выдержит снег. Он ненавидит так легко сдаваться, но воспоминания о вчерашнем нежном поцелуе с Савамурой все еще остались. — Рожденные в Нагано любят первый снег! Перестань упрямиться, ленивая сволочь! Казуя смеется. — Ладно, — соглашается он, хватая любимую кружку с подставки для посуды, пока кофеварка пузырится. — Что делают в снежный день деревенские из Нагано? — Я покажу, — говорит Савамура. — Увидимся через сорок минут! — Подожди, Савамура… — начинает Казуя, но Савамура уже закончил разговор. — Почему я? — говорит Казуя в никуда, кладет телефон на край стойки и ждет, пока кофе приготовится. — Кто, черт возьми, звонил тебе так рано в субботу в межсезонье? — Курамочи ворчливо топает на кухню, его глаза полузакрыты, а руки вытянуты вверх от зевоты. — Думаю, правда, что зло никогда не спит. — Всего лишь Савамура, — отвечает Казуя, когда мигает индикатор. Он наливает себе чашку и добавляет: — Кричит про первый снег. — О, чувак, — говорит Курамочи, отталкивая Казую бедром в сторону, расплескивая кофе Казуи по бокам кружки, обжигая пальцы, когда он тянется, чтобы взять другую. — Этот парень любит снег, — Курамочи хватает кофейник и крадет остатки напитка, а Казуя просто вздыхает, хватая губку с раковины, чтобы вытереть кофе со стойки. — Он был супер взволнован им, еще когда мы учились в старшей школе. — Не помню, — признается Казуя. — Думаю, я проспал большую часть тех зимних каникул, когда уехал из реабилитационного центра, — он делает большой глоток кофе. — Собственно, то же самое произошло и во время зимних каникул второго года. — Ага, перестань портить себе жизнь, Миюки, — говорит Курамочи, садясь на стол, а не за него, его ноги раскачиваются. — Ты упускаешь веселье. — На этот раз травмирован не я, — мягко отвечает Казуя. — Я ничего не упускаю. — Так чего же Савамура хотел с утра пораньше? Просто покричать о погоде? — Думаю, он хочет, чтобы я пошел с ним завтракать, — Казуя сохраняет нейтральное выражение лица. — Кто знает, с Савамурой. — И ты согласился? — Курамочи хихикает. — Думаю, вы действительно не ссоритесь! — Сказал же, что нет, — прислонившись к стойке, он встречает глаза Курамочи. — Савамура и я в порядке. — У меня вообще нет бэттери. Не думал, что многое, кроме зомби-апокалипсиса, может разбудить тебя так рано в выходной, но жизнерадостный первокурсник заставил тебя одеться, чтобы выйти на улицу! Казуя думает о том же, но только пожимает плечами. — А, ну, я могу время от времени подшучивать над ним. — Ты всегда над ним смеешься, — отвечает Курамочи. — Наслаждайся свиданием. Я, наверное, вернусь в постель. Казуя осторожно не реагирует и просто делает еще один глоток кофе. — Если ты идешь обратно в постель, зачем ты пьешь мой кофе? — Просто чтобы разозлить тебя, — отвечает Курамочи, улыбаясь поднятым бровям Казуи. — Хотя ты в таком хорошем настроении, это не работает. — Мое настроение такое хорошее? — Казуя наклоняет голову. — Не заметил. — Псих, — Курамочи осушает кружку и оставляет ее на столе, как варвар. — Наслаждайся ранним утром! — Конечно, — отвечает Казуя и старается как можно больше шуметь, одеваясь, чтобы Курамочи потребовалось больше времени снова заснуть. Полчаса спустя Савамура стучит в дверь, его синий пуховик застегнут на всю длину, лицо розовеет от холода. Джинсы мокрые по нижнему краю, а к кроссовкам прилипли комья снега. — Доброе утро, Миюки Казуя! Казуя изгибает губы в полуулыбке, накручивая шарф на шею. — Правда ли доброе? Савамура моргает, и Казуя отмечает тающие снежинки, прилипшие к локонам волос и ресницам Савамуры. Он лучезарно улыбается ему. — Конечно! Идет снег! — Я всегда думал, что ты предпочитаешь лето, — отвечает Казуя, надевая кроссовки, прежде чем присесть на корточки, чтобы завязать их. Он выпрямляется, хватает свой пуховик и быстро натягивает его, а затем копается в карманах в поисках ключей. — Пчелы не любят зиму. — Больше всего я люблю бейсбол весной, — говорит Савамура, протягивая руку, чтобы схватить оба края куртки Казуи и притянуть к себе. — Но зимой тоже хорошо. У меня много приятных воспоминаний о снеге. — Не знаю, есть ли они у меня, — говорит Казуя, когда Савамура застегивает замок снизу вверх, его пальцы едва касаются свитера Казуи. Когда Савамура застегивает последнюю пуговицу на горле, он поднимает руку, чтобы обхватить челюсть Казуи, сжимая пальцы прямо под ухом Казуи. — Тогда давай сделаем что-нибудь, — говорит он, и сердце Казуи замирает. Он подносит руку к запястью Савамуры и отводит ее, прежде чем Савамура почувствует его пульс. — Ты собираешься все время быть таким глупым? Савамура смеется и тащит Казую в холл. — Посмотрим, — говорит он. — Тебе нравится это? Казуя думает, что однажды он перестанет быть застигнутым врасплох резкими ответами Савамуры. Он надеется, что это случится скоро, потому что он больше не может бороться с румянцем, ползущем по шее. — Нет, — говорит он. Савамура высвобождает запястье и тычет Казую в щеку. — Хм, — говорит он. — Ты врешь? — Думаю, ты никогда не узнаешь ~, — Казуя отбивает руку Савамуры и ведет его вниз по ступеням в вестибюль. — Так какова повестка дня, Савамура? — Скажу после завтрака! — Савамура подпрыгивает на каблуках. — Это самый важный прием пищи! — он толкает дверь, и их тут же встречает резкий декабрьский ветер. — Савамура, — говорит Казуя, когда дверь вестибюля закрывается за ними, — еще слишком рано для воплей. — Тебе нужно еще кофе, — рассудительно отвечает Савамура, и Казуя смеется, запрокидывая голову. — Ты точно что-то с чем-то! — он открыто усмехается Савамуре. — Знаешь, я совсем не люблю утро. Если я тебе… — он облизывает губы, — нравлюсь, тебе придется с этим смириться. — Я уже привык, — Савамура мягко его толкает. — Это только на сегодня! Первый снег ~! — он делает два больших шага, затем поворачивается и отступает, чтобы посмотреть на Казую. — Это моя любимая вещь в зиме, Миюки Казуя! Так что я хочу поделиться ею с тобой! Казуя тяжело выдыхает, когда снег хрустит под ногами, и он смотрит на Савамуру, радостного и розового, окруженного деревьями с примесью белого. Его сердце бьется. — Не надо так усложнять ситуацию и раздражать, идиот. — В любом случае, ты не должен злиться на своего парня! — руки Савамуры теперь засунуты в карманы, и он шевелит ими немного глубже, удерживая взглядом Казую. — К сожалению, — говорит Казуя, убирая руки, чтобы скрыть их дрожь, — мой парень полный идиот, поэтому сомневаюсь, что применимы те же правила. Савамура хмуро смотрит на него. — Ты мог бы быть немного милее со мной! — Надеюсь, — говорит Казуя, и влажные губы снова обжигает, когда порывы ветра кружат снег, — я тебе нравлюсь не потому, что я милый, Савамура, или тебя ждет большое разочарование. — Ты мне нравишься по многим причинам, — Савамура прикрывает ресницы. — Если хочешь, позже я тебе их все расскажу. — Позже? — спрашивает Казуя, и ухмылка Савамуры на этот раз является чем-то более опасным, что Казуя видел раньше, чем-то горячим, скрывающимся за добродушием. — Наедине, — говорит он после медленного размышления. — Я хочу быть уверенным, что некоторые из них не будут подслушаны. — О, — говорит Казуя, а затем винит в дрожи всего тела утренний холод, а не жар взгляда Савамуры. — Миюки Казуя, — говорит Савамура, и его хищная улыбка превращается в нечто более радостное. — Ты краснеешь?! — Я иду домой, — говорит Казуя, и Савамура хватает его за руку и тянет вперед. — Нет, нет, — говорит он, его рука такая теплая, несмотря на холод. — Завтрак! Место, куда Савамура приводит его поесть, находится в десяти минутах ходьбы по свежему снегу в направлении квартиры Савамуры. Снег все еще падает, белый и липкий, и пылит их плечи. Савамура идет, казалось бы, бесцельно по улицам Сугинами, пока не хватает Казую за локоть и не тащит по переулку в небольшую пекарню с запотевшей дверью. — Иногда я завтракаю здесь перед тренировкой, — говорит ему Савамура, прежде чем затащить в крошечное помещение, где свежие дораяки уже выстроены в очередь, а за засыпанном мукой прилавком стоит пожилая женщина. Они едят сладкий хлеб, тщательно подобранный для них Савамурой, за длинной узкой стойкой в углу магазина, толкаясь коленями, наблюдая, как снег продолжает накапливаться. — Не думал, что нас ждет буран, — говорит Казуя, потягивая шоколадный кофе. — Это ерунда! — Савамура отвечает, широко раскрыв рот от веселья, к его губам прилипли крошки. — Нагано — дом зимних Олимпийских игр в Японии! Мы устойчивы к холоду! Казуя ставит кофе на столешницу и вытирает крошки с губ Савамуры, наслаждаясь прерывистым дыханием на кончиках пальцев и румянцем, растекающимся по переносице и верхней части его щек. Он красивый, мокрый от снега и неопрятный, и поскольку они единственные клиенты, а персонал занят выпечкой и вообще не обращает на них внимания, Казуя позволяет пальцам задержаться. — Ты мог хотя бы попытаться есть как взрослый. Савамура проводит языком по губам, ловя кончики пальцев Казуи, прежде чем он успевает их отвести, и Казуя слышит «Наслаждайся свиданием» Курамочи в голове, пока смотрит в глаза Савамуры. Прокашлявшись, он отрывается, чтобы посмотреть на последний кусок хлеба, скомканную в руке салфетку. — Так что мы будем делать потом? — он пытается проявить беспечность, но знает, что Савамура, вероятно, увидит это. Он снова обхватывает рукой свой кофе и не обращает внимания на липкость слюны Савамуры на кончиках указательного и второго пальцев. — Увидишь~! — Савамура цепляется лодыжкой за лодыжку Казуи и искрится, глядя на него, и Казуя задается вопросом, можно ли любить кого-то так сильно, что ты чувствуешь, как постоянно разваливаешься на части и собираешься снова. Их следующий набег на снежное утро будет немного теплее, поскольку солнце поднимается выше, но снег все еще падает достаточно быстро, чтобы очки Казуи запотели, и цепляется за волосы, которые не заправлены в шапку. Он дрожит, и Савамура хихикает. — Ха! Я нашел еще одну слабость! — Хм? — Казуя смотрит вверх, но его очки украдены. Он удивленно вздрагивает, но Савамура просто протирает линзы своим шарфом и аккуратно кладет их обратно на нос Казуи. — Знаешь, я всегда думал, когда мы учились в старшей школе, что, несмотря на то, что у тебя такой дерьмовый характер, ты был в каком-то смысле чем-то большим, невероятным! — Савамура так близко, и Казуя может вот так считать последние остатки его веснушек. — Как будто ты был Суперменом, а быть хорошим семпаем было твоим криптонитом! Казуя смеется. — А теперь? — Теперь я знаю, что у тебя гораздо больше слабостей, — отвечает Савамура. Он все еще улыбается. — Думаю, это, наверное, даже делает тебя более удивительным, поскольку ты работаешь намного усерднее, чем я думал! Казуя глотает ком в горле. Он не переживет этих… отношений, если Савамура будет продолжать с ним так разговаривать. — Разве ты не можешь держать некоторые мысли при себе? — Ни за что! — зубы Савамуры почти такие же белые, как снег. — Ты всегда красив, но твое краснеющее лицо — лучшее! Казуя цокает, прижимаясь кончиком языка к тыльной стороне передних зубов. — Неужели я наконец-то передал тебе часть моей хитрости? — Только сейчас заметил? — улыбка Савамуры становится кривой. — Думаю, ты давно начал разрушать мою невинность. — Твою невинность? — Казуя дразнит. — Кажется, я помню, как несколько недель назад кто-то беспокоился о том, чтобы разрушить мою добродетель… — Я не об этом говорю! — Савамура втягивает нижнюю губу в рот. — Я просто имел в виду твою общую зловредность, придурок! — Тебе нравятся плохие парни? — отвечает Казуя, и смесь разочарованного рычания и смеха Савамуры прогоняет холод. Куда Савамура в конечном итоге ведет его, мимо синтоистского святилища и кампуса университета Такакихо, это в парк, который Казуя никогда раньше не посещал, открывающийся на тропинку вдоль реки, усеянную дремлющими деревьями цветущей сакуры. Он пуст, единственный шум исходит от щебетания зимних кардиналов и тяжелых шагов Савамуры по свежевыпавшему снегу. — Придется сюда весной вернуться! — Савамура проскакивает вперед, чтобы перегнуться через белый забор высотой по пояс, преграждающий путь замерзшей реке. — Похоже, в этой реке обитает действительно классная порода лягушек! — он смотрит через плечо на Казую и усмехается. — Я думал, тебе нравятся жуки, — говорит Казуя, медленно подходя к нему. — Неужели подойдет что-нибудь другое жуткое или скользкое? — Хм, — говорит Савамура, наклоняясь к Казуе, разделяя часть его неудержимого тепла. — Живя в сельской местности, мы проводили много времени на улице в детстве. Я, Вакана и все наши друзья из начальной школы. Неважно, была ли погода плохой, холодной или слишком жаркой, мы были на улице, — он смеется. — У меня только недавно появился первый компьютер для учебы в колледже, понимаешь! И в нашем доме есть только один старый телевизор, примерно 1980-х годов, и он четко воспроизводит только пять каналов, даже если погода, например, потрясающе ясная! Так что вместо этого мы все просто… играли на улице. Собирать жуков, ловить лягушек… это нормальное занятие для детей! — Нормальное, а? — детство Казуи, может быть, было более спокойным, учитывая то, как мало детей жило в его районе. Самыми шумными для него были моменты, когда мать клала ему в руки бейсбольную биту, а затем учила выполнять простые махи, пока его глаза не научились следить за резиновым мячом. Были моменты в начальной школе, до того, как Казуя построил стены между собой и всеми остальными, когда они играли в догонялки в огородах четвероклассников и топтали все перцы, и жмурки в зале физкультуры, но по большей части он прожил жизнь, которая была изучением в тишине и вялых попытках социального взаимодействия. А иногда Казуя смотрит на Савамуру и так ясно видит, что он мальчик, выросший счастливым. Савамура обнимает весь мир, как будто он не хочет причинить ему вред, и Казуя завидует этому сейчас так же, как и когда они были моложе. — А что насчет зимы? Когда все лесные твари впадают в спячку до весны? Савамура протягивает руку и хватает Казую за руку. — Давай, я покажу тебе! Они спускаются по тропинке к поляне, которая явно является местом для пикника весной и летом, окруженная еще большим количеством вишневых деревьев. Снег здесь тоже нетронутый, как большой открытый холст, как открытка, которую люди шлют на Новый год, и Савамура радуется. — Знал, что лучше будет прийти пораньше! Сэй-Сёнагон написала целый стих о совершенстве зимнего утра! — Какой ты ботаник… — начинает Казуя, но затем сдерживает вздох, потому что Савамура хватает его обеими руками за грудь, толкая, отбрасывая Казую назад на задницу в снег. Влага сразу же просачивается сквозь джинсы, и его знобит. — Савадурок! Громкий смех Савамуры заставляет птиц разбегаться по деревьям. Он смотрит вниз на Казую, широко открыв рот, виден розовый язык, уши красные, и он говорит: — Ты должен лечь полностью, чтобы сделать снежного ангела, Миюки Казуя! Казуя на мгновение изумленно смотрит на него и собирается протянуть руку, и утащить Савамуру за собой. Савамура отскакивает за пределы досягаемости, на цыпочках, будто после того, как бросил Казую в снег, он хочет сохранить как можно больше нетронутого снега, гребаный идиот, прежде чем сесть в снег в метре от него и осторожно откинуться назад. Казуя посмеивается над нелепостью этого. — Ты заболеешь. — Я из деревни! — Савамура слегка наклоняет голову и находит глаза Казуи. — У меня телосложение как у Момотаро! — Это делает Маленького Брата Коминато говорящей обезьяной или фазаном? — Казуя наконец сдается, лежа в снегу. Он забивается в пространство между шарфом и шапкой, холодит шею. — Не знаю, Савамура, думаю, ты больше похож на говорящую со… — Не смей говорить «собаку»! — Казуя закрывает глаза от удивительно яркого неба, когда Савамура фыркает рядом с ним. — А ты один из демонов на проклятом острове демонов! Король демонов! — Разве это не делает меня финальным боссом? — Казуя хихикает, когда Савамура бормочет себе под нос ругательство. С закрытыми глазами он не замечает, как Савамура тянется к его руке, пока еще теплые пальцы не перепутаются с его собственными. — Уверен, что хочешь держаться за руки с королем демонов? — Видимо, я должен научить тебя делать снежного ангела! — Савамура волочит руками вверх и вниз. — Как будто ты прыгаешь, Миюки Казуя!!! Снег просачивается сквозь шапку Казуи, и его уши мерзнут, но он все равно шевелит руками, потому что иногда с Савамурой так легко увлечься, потакая во всех этих вещах. Казуя раньше не был таким, но это столь просто, лежать вдвоем в снегу, смеясь, рука об руку с кем-то, кто ему нравится, кому он нравится. Раньше счастье можно было найти только на бейсбольном поле, и, может быть, это все еще правда, ведь именно там Казуя нашел Савамуру. Когда он открывает глаза, очки снова запотевают, а снег до сих пор идет. — Как думаешь, мой ангел уже достаточно большой? — Ты должен очень усердно работать, — немедленно отвечает Савамура. — Потому что ты настолько противный, что твоя ангельская энергия требует больше времени! — он отпускает руку Казуи, вскакивает на ноги и сразу стряхивает с себя снег. Затем он протягивает Казуе правую руку, шевеля пальцами. — Ну что? — Достаточно ли мы отпраздновали первый снег? — спрашивает Казуя, протягивая руку, чтобы ухватиться за Савамуру. — Потому что я вот-вот потеряю чувствительность в конечностях. Если у меня не будет пальцев, я не смогу точно ловить твои подачи, да? — Обычно мы сначала играем в снежки, — говорит Савамура, — но в этом году я буду с тобой полегче, потому что знаю, что ты домосед, который, вероятно, провел все свои первые снегопады внутри! — он поднимает Казую одной рукой, как будто Казуя не такой уж и тяжелый, хотя Казуя определенно перевешивает его по мышечной массе. — Но в следующем году я надеюсь, ты продержишься дольше, — он опускает руку Казуи и отряхивает его плечи, прежде чем подойти, чтобы поправить шапку. Казуя поднимает руку, чтобы обхватить влажную шею Савамуры сзади. Вся его кожа чертовски теплая. — Думаешь, я соглашусь провести с тобой вот так следующую зиму, Савамура? — «Думаешь, это продлится до следующей зимы?» — думает он, пока Савамура смотрит на него золотыми глазами, такими яркими на снежном фоне. — Почему нет? — взгляд Савамуры фокусируется. — Ты не думаешь о чём-то странном, да?! С этого момента ты будешь моим партнером, так что привыкай! — он сильнее тянет шапку. — Не думай, что избавишься от меня, даже если потеряешь несколько пальцев из-за обморожения! — Ты всегда воспринимаешь все болезненно, — говорит Казуя. — Я не пытаюсь ни от кого избавиться, Савамура, — он колеблется. — Ты меня поймал, ясно? Сотня разных эмоций пробегает по лицу Савамуры, прежде чем он останавливается на удовольствии, и Казуя почти забывает, насколько ему холодно, и улыбается. — Знаешь, ты сегодня много улыбался, — Савамура наклоняется вперед ровно настолько, чтобы соприкоснуться носами. Они все еще одни в парке, но сердце Казуи нервно подпрыгивает от публичной близости, несмотря ни на что. — Ты особенно красив, когда искренне улыбаешься, Миюки Казуя! — Ага, — говорит Казуя, недоумевая, как человек, который так легко нервничает, может изливать такие вещи без единой унции смущения. — Это было… немного весело, — говорит он. — Вернемся ко мне? — спрашивает Савамура тем же настойчивым, жалобным тоном, который преследовал Казуя на протяжении многих лет даже при условии годового перерыва, и он вздыхает. — Мне действительно нужно готовиться к экзамену, — сдерживается он, но затем нижняя губа Савамуры надувается, и он вздыхает. — Полагаю, раз ты разбудил меня на рассвете, еще достаточно рано, чтобы я мог провести с тобой несколько часов. — Это даже не рано! — Савамура отступает, увлекая за собой Казую, и он улыбается их снежным ангелам, вытаскивая камеру из кармана джинсов и делая быстрый снимок. — Аааа, как мне его обрезать для Instagram! — Ты выложишь это в Instagram? — Казуя заглядывает через плечо, наблюдая, как он пытается выровнять кадр, под ним выстроилась дюжина фильтров. Выглядит слишком сложно. У Казуи на новом смартфоне всего четыре приложения, и все они предназначены для общественного транспорта. — У тебя еще и Twitter есть? — Нет, я не люблю текстовые сообщения или что-либо подобное, — отвечает Савамура. Он подписан как савамурай, а изображение профиля, крошечный кружок в верхнем левом углу, — самурай в стиле Хэйан с раскрашенным лицом и завязанными в пучок волосами. Губы Казуи подергиваются. — Но делиться фотографиями — это нормально. Простой способ оставаться на связи с людьми, так как я могу плохо разбираться в подобных вещах. Мне просто… нравится видеть лица людей, когда я разговариваю с ними, думаю. Иначе как я узнаю, о чем они думают? — Ха, — задумчиво произносит Казуя, отрывая взгляд от экрана телефона Савамуры, чтобы вживую увидеть их снежных ангелов. — Они похожи на сиамских близнецов. — Или как будто они держатся за руки, — обиженный, Савамура показывает Казуе язык. — Не превращай наших романтических снежных ангелов в медицинскую аномалию! Хохоча, Казуя выхватывает телефон Савамуры прямо у него из рук. — Дай мне добавить подпись, — говорит он, набирая первые несколько символов, прежде чем Савамура повторно присвоит телефон. — Абсолютно нет! Я не хочу, чтобы твое извращенное чувство юмора появилось в моем Instagram! — Сказал парень, который хочет, чтобы у меня отмерзли конечности, — хрипит Казуя, все еще смеясь. — Думал, мы пойдем к тебе, Савадурок. — Тебя не приглашали. Тебе стоит просто остаться здесь и замерзнуть. — Ты будешь скучать по мне, — небрежно говорит Казуя, и он не готов к тому, что рука Савамуры перекинется через плечи и притянет в полу-объятия, что может быть легко воспринято случайным прохожим как дружеская близость. — Ага, — говорит Савамура, — наверное, даже слишком, учитывая, что ты такой засранец, — его губы тепло касаются щеки Казуи. В конце концов, они бегут по ступенькам, ведущим к рынку Цукудзи, высвобождая всю накопившуюся энергию из-за отсутствия тренировок и слишком большого количества сахара, и Казуя чувствует себя маленьким ребенком, когда Савамура ловит его снежки, собранные с перил и с низко висящих ветвей дерева. К тому времени, как добираются до квартиры, они мокрые и трясущиеся, и Савамура отряхивает ботинки в дверном проеме и уже втягивает Казую внутрь, прежде чем Казуя успевает сделать то же самое. — Дай мне разуться, нетерпеливый придурок! — цокает Казуя, сбрасывая пуховик, и Савамура просто смеется над ним, отпуская его руку, чтобы запереть дверь, прежде чем оставить мокрые следы по дороге в комнату. Он включает обогреватель, небрежно оставляя пульт в центре кровати, а затем возвращается за Казуей. — Пора согреться, — говорит он и снимает куртку, позволяя ей упасть влажной кучей на землю, и, слой за слоем, остальная одежда следует за ним, пока Казуя не смотрит на холодно-розовую обнаженную кожу Савамуры и белые трусы. — Не собираешься снимать мокрую одежду? — Э… — голос Казуи срывается. Савамура мгновение с любопытством смотрит на него, прежде чем его глаза расширяются от понимания, и он явно сглатывает, смачивая губы. — О, — медленно говорит он. — Теперь все по-другому, правда? — он копается в своей небрежно сложенной стопке чистой одежды, вытаскивает пару спортивных штанов и футболку с длинными рукавами и торопливо протягивает их Казуе. — Хочу повесить твою одежду, чтобы она высохла, так что… — он взъерошивает волосы свободной рукой, и капли воды от растаявшего снега стекают на плечи. Казуя отслеживает медленное движение одного из мускулов бицепса Савамуры. — Эм, можешь надеть это? — в конце его тон повышается, шаткий, но он не исправляется. Казуя выдыхает, отбрасывая ненужные мысли в сторону, затем стягивает свитер через голову вместе с майкой, срывая ткань с кожи. Взъерошенные волосы и покосившиеся очки, он делает шаг вперед, чтобы взять одежду из протянутой руки Савамуры. — Спасибо за одолжение. — Так будет честно, — говорит Савамура, его глаза ненадолго опускаются на рот Казуи, прежде чем снова встретиться с ним взглядом, — учитывая, как часто я беру твою куртку, да? — Действительно, — медленно говорит Казуя, и губы Савамуры приоткрываются, мышцы на его челюсти на мгновение напрягаются, пока он не поворачивается и не хватает себе комплект чистой одежды, натягивая спортивные штаны, пока Казуя сбрасывает джинсы и переодевается. Савамура идет на кухню и ставит кастрюлю с водой на плиту, и Казуя идет за ним, удивленно останавливаясь в дверном проеме, когда Савамура достает коробку того же чая с лимоном, который Казуя готовил для него пару недель назад. Он должен что-то сказать, потому что Савамура смотрит через плечо, сморщив нос. — Что? — Чай, — говорит Казуя. — Тебе понравился, хотя он остыл? — Твой тоже остыл! — Савамура усмехается ему. — Но запах от него напоминает мне, как ты выглядел, когда я поцеловал тебя, так что он мне нравится, понятно?! Казуя прижимает руку к своему животу, когда в нем что-то переворачивается, собственные воспоминания о той ночи все еще свежи после того, как он много раз думал о них. — Как тебе удается говорить все эти вещи? — Почему нет?! — Савамура выключает газ и небрежно наливает воду в две одинаковые кружки, обе с гербом Мэйдзи на простой белой керамике. — Здесь нет никого, кроме меня и тебя! — он вытаскивает чайные пакетики и бросает их в воду, и запах лимонов сразу же начинает распространяться по всей кухне. — Ты так плохо разбираешься в чувствах, с этой твоей спрятанной правой рукой, что мне придется быть достаточно честным с нами обоими! Казуя пересекает небольшое пространство между дверным проемом и стойкой, пока не оказывается позади Савамуры, и обхватывает руками его живот, грудь прижимается к широкой спине. — И с тобой все будет в порядке? Я имею в виду, если будешь достаточно честным для нас обоих. — В основном, — говорит Савамура, и его руки не совсем устойчивы, когда он опускает чай в воду. — Я бы хотел, чтобы ты мне тоже кое-что рассказал! Казуя проводит языком по зубам и задается вопросом, чувствует ли Савамура его сердцебиение, когда Казуя прижат так близко. Он кладет подбородок на плечо Савамуры, касаясь щекой щеки. — Хорошо, тогда я расскажу тебе пару фактов. — Какие, например? — подозрительно спрашивает Савамура, поворачиваясь ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть Казую. Его свободная рука останавливается на том месте, где руки Казуи переплетаются на его пупке. — Например, тот факт, что ты должен сначала положить чайный пакетик, прежде чем добавлять воду, чтобы не пришлось толкать пакет ложкой… — Это вопрос предпочтения! — И тот факт, что твои щеки немного похожи на то, что ты брился в темноте ~! Вот тут пятнышки, Мистер Взрослый! — Я пытался побриться, но без левой руки, засранец, не обойтись! — Савамура поворачивается ровно настолько, чтобы смотреть прямо на Казую, но не настолько, чтобы избежать его рук. — Ух, держать руку в этом положении все еще неудобно, поэтому я просто быстро побрился! — Ты мог бы попросить меня помочь, — отвечает Казуя, скривив губы при виде оскорбленного лица Савамуры. — Если ты не возражаешь, что я приставлю к твоему горлу бритву, — он хихикает, но его смех стихает из-за странной реакции Савамуры, все его лицо становится темно-розовым, а глаза сразу же отворачиваются. — Савамура? — Гм, — медленно говорит Савамура, — если ты не против, я… Я был бы очень благодарен тебе за помощь в столь трудное время, Миюки Казуя! Сузив глаза, Казуя изучает выражение лица Савамуры. — Ты весь красный. Не знал, что ты все еще смущаешься! — Я не смущаюсь! — Савамура наклоняет плечи вперед. — Это… ааа… я не думал, что ты…! — Кажется, я бы сделал для тебя на удивление много вещей, — Казуя отпускает Савамуру и берет кружку. Он не чувствует себя достаточно холодным, чтобы хотеть пить его, когда ощущение тела Савамуры, прижатого к нему, было таким горячим. Он все равно делает глоток. — Как я и подозревал, заваривание чая — работа на любителя. — Ты не можешь быть любителем заваривать чай из долбанного чайного пакетика, Миюки Казуя! Казуя смеется над ним и делает еще один глоток. К тому времени, как через пятнадцать минут Казуя уже согрелся, Савамура садится на унитаз, лицо намылено пеной марки из 100-йеновой лавки, пахнет травой и ментолом, когда Казуя устраивается на его коленях, протаскивая дешевую бритву с тройным лезвием через пену, чтобы оставить лицо Савамуры гладким впервые с тех пор, как он травмировался. Но Савамура всегда был немного ленив, и Казуя упоминает об этом, когда осторожно бреет кожу над верхней губой Савамуры. — Да, мой дедушка научил меня, как это делать, но он использует одну из тех старомодных бритв и делает бритье своего рода событием, — говорит ему Савамура после того, как Казуя перемещается по щекам. — Это время лучше потратить на тренировки! — У тебя одно на уме, — упрекает Казуя. Савамура усмехается, и Казуя едва успевает убрать бритву, чтобы не порезать его. — Не только, — отвечает Савамура. — Бейсбол и Миюки Казуя, — смеется он. — Думаю, я уже говорил раньше, но это не совсем разные вещи, не так ли? — Не разные? — Бейсбол и я — две разные вещи для тебя? Могут ли они быть? — глаза Савамуры трепещут, когда Казуя проводит бритвой над раковиной, чтобы смыть пену с лезвий. Теперь сильный запах ментола наполняет ванную комнату, скапливаясь под ногтями Казуи и ладонями, которыми он регулирует угол лица Савамуры. — Когда я думаю о тебе, думаю о поле и домашней тарелке и о том, как ты потрясающе выглядишь, когда бьешь по мячу с загруженными базами! И о твоих надежных игровых знаках и о том, как ты кладешь руку мне на грудь, о твоем ужасном характере! И… — фыркает Савамура. — Ну, в любом случае, ты — доверие, победа и подача в моем сердце, так что было бы несправедливо говорить, что это все отдельно от бейсбола, да? Казуя ненадолго колеблется, прежде чем снова направить бритву на челюсть Савамуры. — Я понял, — говорит он. — Для меня тоже, наверное, — он не смотрит в глаза Савамуре. — Наверное? — Ммм, ну, трудно вспомнить, почему ты мне иногда нравишься… — у Савамуры перехватывает дыхание, когда он опускает бритву ниже, начиная с подбородка. — Твое сердце так быстро бьется, — бормочет Казуя. — Ты боишься? — он слегка касается бритвой кожи. — Нет, — отвечает Савамура. — Очевидно, я доверяю тебе, придурок, — он приподнимает подбородок, давая Казуе больше доступа к шее. — Просто странно. — Бритье? — Казуя проводит бритвой по столбу горла Савамуры. — Нет, — говорит Савамура, и его руки опускаются на бедра Казуи. — Кто-то другой делает это за меня. Это странно. Я наверняка не знаю, где почувствую бритву в следующий раз! — Тебе не нравится? — Казуя дразнит, проводя бритвой по линии подбородка. — Нравится, — отвечает Савамура. — Это… — он выпускает дрожащую струю воздуха. — Мне нравится. Перемещая свой вес, Казуя закусывает губу, замечая взгляд Савамуры с тяжелыми веками и то, как его пальцы массируют кожу чуть выше бедер Казуи. Румянец стекает по его шее и груди, а бедра напряжены. О, думает он, в этом роде. Он не уверен, почему не может осознать, что Савамура привлекает его. Он объективно знает, что он привлекателен, и так было с тех пор, как изменились черты лица и его рост, когда был первоклассником старшей школы. Возможно, он так долго думал, что у него никогда не будет чего-то подобного, а потом подумал, что Савамура не заинтересуется им таким образом, что Савамура буквально на кончиках его пальцев, розовеющий, возбужденный и находящийся под ним, кажется больше мечтой, чем реальностью. — Странно, Савадурок, — говорит он, злобно ухмыляясь, проводя бритвой по другой стороне горла Савамуры, когда одна из рук Савамуры опускается, чтобы коснуться изгиба бедра Казуи. — Интересно, чем еще ты увлекаешься? — Не называй меня Савадурком, когда сидишь у меня на коленях! — Разве это не твое имя? — Казуя проводит бритвой по нижней стороне подбородка Савамуры, где он пропустил самые тонкие волосы на лице, оставляя после себя гладкую кожу. — Думаю, меня можно убедить вернуться на Шумамуру… — Эйдзюн! — выпаливает Савамура, глядя на него сияющими глазами, с кремом для бритья на щеках. — Если хочешь, можешь звать меня Эйдзюном, — имя красиво срывается с его губ, и Казуя чувствует завиток желания в животе, стреляющий по передней части бедер, его член твердеет между ними. — Так мне тоже очень нравится. — А, — сглотнув, он понимает, что руки внезапно стали настолько неустойчивыми, что ему приходится опустить бритву, пока они не успокоятся. — Я… подумаю. — Ты не обязан, — говорит Савамура, нахмурив брови. — Тебе никогда не придется делать со мной то, чего ты не хочешь! Глубоко вздохнув, Казуя большим пальцем размазывает крем по щеке Савамуры. — Дело не в том, что я не хочу, — говорит он, наблюдая, как уголки губ Савамуры опускаются вниз. — У меня нет проблем с тем, чтобы называть людей по имени. Я не вежлив, и иногда довольно сложно притвориться таким, — он проводит большим пальцем по уже безволосой коже. — Скорее, перемены в том, как я называю тебя прямо сейчас, будут выглядеть странно, и я не знаю, что еще изменится. — Ммм, — говорит Савамура, кончики пальцев скользят вверх под одолженной футболкой и поглаживают обнаженную кожу талии Казуи. — А что насчет того, когда мы одни? Ты и я, и никто другой? Казуя цепляет пальцами волосы Савамуры и пытается запрокинуть голову назад, обдумывая свой ответ. — Эйдзюн, — пробует он, и глаза Савамуры обжигают его, превращают в пепел с жестокостью взгляда. — Вау, — говорит Савамура. — Я всегда думал, что мне понравится, как ты произнесешь мое имя, — он прерывисто выдыхает. — Можно я тебя поцелую? — Ты собираешься спрашивать каждый раз? — Казуя снова дергает Савамуру за волосы и наклоняется вперед ровно настолько, чтобы Савамура дотянулся до его рта и захватил губы. Он отстраняется после короткого поцелуя, и Савамура улыбается ему. — До сих пор не могу поверить, что ты говоришь «да», — отвечает Савамура такой яркий, такой счастливый из-за него. Казуя, увидев это, не может не поцеловать его снова, еще глубже, размазывая крем для бритья пальцами, когда он берет Савамуру за челюсть. Сильного запаха ментола недостаточно, чтобы замаскировать сладость меда и лимона на языке Савамуры, когда он скользит между губами Казуи, обвиваясь вокруг его собственного. Савамура хнычет, тает в его объятиях, бескостный и теплый в холодной ванной, с липкой, теперь гладкой кожей и ртом, похожим на шелк. Казуя, возможно, мог бы целовать Савамуру вечно — целовать или ловить подачи, и он не знает, что ему больше нравится, и часть Казуи, которая годами жила и дышала бейсболом, потрясена тем, что сделать выбор кажется таким невозможным, что остальная часть пытается подобраться как можно ближе к Савамуре. Он стонет, когда рука Савамуры скользит вверх по позвоночнику, прежде чем процарапать путь вниз достаточно сильно, чтобы причинить боль, но Казуя не против, он кусает нижнюю губу Савамуры в отместку и придвигается ближе. Савамура раздвигает ноги и притягивает его, пока их полутвердые эрекции не прижмутся друг к другу. На этот раз Савамура стонет, шумно и красиво, а Казуя становится тверже, когда ногти Савамуры впиваются в кожу на пояснице. — Ты не подстригал ногти, — Казуя прижимается к щеке Савамуры, и тот отвечает возмущенным звуком. — Плохой питчер. — Не могу подавать, — рычит он, прежде чем снова лизнуть рот Казуи, чтобы украсть любой ответ, который Казуя мог бы дать, язык крутится вокруг его языка, когда рука на бедре Казуи опускается, чтобы сжать переднюю часть бедра. — Миюки Казуя- — М? — Казуя зарывается руками в волосы Савамуры, игнорируя переход пены для бритья с лица Савамуры на собственное. Она немного пощипывает кожу, но трудно думать о чем-либо, кроме намерения, которым Савамура воздействует на него: зубы, язык и ногти. Он не должен удивляться тому, что Савамура чрезмерно увлечен, пробирается внутрь, как и через все остальное, но все равно у него перехватывает дыхание. — Чего ты хочешь? — Разве я уже не говорил тебе? — Савамура облизывает и кусает Казую за шею, и там, по крайней мере, не останется следов. — Все, — он сосет кожу чуть выше воротника рубашки. — Жадный, эгоистичный… — Ты тоже! — Савамура отвечает, снова глядя на него, остатки размазанной белой пены на подбородке напоминают школьные попытки Исашики отрастить бороду. Он должен выглядеть глупо, но Савамура, яркий, возбужденный, с бледными веснушками, решимостью и желанием, никогда не будет казаться глупым. — Ты просто более хитрый и жадный… — Да, — говорит Казуя, прерывая его, прежде чем наклониться вперед и снова поцеловать Савамуру коротко, сладко. — С тобой все в порядке? — Это одна из тех черт, которые мне в тебе нравятся, — отвечает Савамура, теперь протягивая руку, чтобы прижаться к щеке Казуи. — У тебя пена для бритья по всему лицу! — И кто виноват? — спрашивает Казуя, слегка отодвигаясь, чтобы между ними оставалось немного места. — Хм, Савамура? — Ты! — Савамура показывает Казуе язык, и Казуя громко смеется, хватает влажное полотенце, сложенное на краю раковины, и протирает им лицо Савамуры. — Эй! — Все побрито, — поет Казуя. — Где мое «спасибо», непочтительный младшеклассник? Савамура вытирает лицо полотенцем, а затем улыбается ему. — Спасибо, — говорит он, — Казуя. Веки Казуи наполовину прикрываются. — Не за что, сопляк, — говорит он, и когда радость внутри него поднимается, как пена, он задается вопросом, как долго это продлится. Он возвращается домой только после четырех часов пополудни, губы от поцелуев распухли, и смех висит на кончике языка. Курамочи растянулся на полу в гостиной на нескольких подушках, все еще в пижаме — по телевидению волейбольный матч. — Ты правда не собираешься готовиться к экзаменам? — спрашивает Казуя, и Курамочи переворачивается на спину, чтобы посмотреть на него. — Где ты был весь день? С Савамурой? — усмехается Курамочи. — Видел его пост в Instagram со снежными ангелами. Это ты? — Он толкнул меня в снег, — отвечает Казуя. — Проще было уступить. — Ха! — Курамочи косится на него. — Ты говоришь об учебе, Миюки, а сам играешь в снегу, как маленький ребенок, — он поднимает бровь. — Это ведь его одежда? — Моя промокла насквозь, — объясняет Казуя, положив руки на бедра. — Ты уже поел? Я закажу еду на вынос. — Так поздно? — Курамочи садится, рука опускается на пульт и переключает канал на дневные новости, где ведущий рассказывает о сезоне клубники и раннем снегопаде. — Черт, ты реально весь день гулял, да? — Потерял счет времени с этим парнем, — отвечает Казуя, думая о трех часах, которые они провели, лежа в постели Савамуры в окружении старых выпусков «Ежемесячного королевства бейсбола»; Казуя читал статьи, которые пропустил за последние два месяца, а Савамура временами взволнованно вмешивался в то, что делал Казуя, просматривая клипы с Мировой серии этого года на телефоне, потому что Савамура никогда не сможет просидеть всю игру, если не играет в нее, не говоря уже о семи из них. — Ты веришь, что он даже не знал, кто играл в Мировой серии? Парень хочет играть в бейсбол и не знает, кто играет в Мировой серии. — Но он всегда был таким. Сейчас он знает только профессиональные команды в NPB, потому что Крис-семпай играет в одной из них, я уверен. — Это не может быть правдой, — говорит Казуя, но не уверен, что верит себе. — На самом деле, может, — он усмехается. — Что за придурок. — Неприкрытая привязанность тебе не идет, — говорит Курамочи, и Казуя моргает, снова сосредотачиваясь на Курамочи. — Хм? — Казуя искажает лицо чем-то более нейтральным. — У меня нет непривлекательных выражений лица, согласно письму с признанием, которое я получил на прошлой неделе… — Но, — добавляет Курамочи, садясь, — то выражение мне нравится больше, чем лицо, которое ты строишь сейчас, пытаясь скрыть его, так что просто расслабься. Давай попробуем гамбургский стейк на ужин. Казуя смотрит на него мгновение, прежде чем ухмыльнуться. — Скажу оператору, что ты его заберешь, — говорит он. — Разомнешься, раз весь день валялся и смотрел волейбол. — Мудак, — шипит Курамочи. — О, возьми наличные, чтобы ты еще за них заплатил ~! — Оставлю твой в снегу, — ворчит Курамочи, но тащится в спальню, чтобы одеться.

⚾

Казуя пишет два экзамена в понедельник, а затем не спит две ночи напролет, чтобы закончить журналистский проект. — Я бы сошел с ума, если бы мне пришлось слушать миллиард раз интервью Савамуры, кричащего изо всех сил, — замечает Курамочи в 4 утра, когда заглядывает через плечо Казуи. — У тебя нет чувства уединения? — мягко замечает Казуя, вынимая наушник, не такой уж беспокойный. — А что? — Курамочи фыркает. — Ты скучный. Ты даже не смотришь порно. — Я мог бы смотреть порно, — отвечает Казуя. — На самом деле, в следующий раз, когда посмотришь через мое плечо, будь уверен, что это так. — Больше похоже на награду, чем на наказание, — Курамочи кладет руки на плечи Казуи. — Что тебе нравится? Держу пари, это какое-нибудь странное дерьмо, вроде девушек с кошачьими ушами, называющих тебя хозяином. — Перестань меня стыдить, — Казуя запрокидывает голову и всматривается в широкую ухмылку Курамочи. — Не думай, что я выше того, чтобы рассказать команде о том времени, когда ты оставил включенным тот AV-фильм с девушками в ботфортах по телевизору в гостиной. — Чувак, это прямое нарушение братского кодекса. Никогда не рассказывай другим людям о предпочтениях твоего братана в порно, — Курамочи сжимает его плечи. — Ты еще не закончил? — Нет, — отвечает Казуя. — Не напоминай мне. — В выходные ты провел слишком много времени с настоящим Савамурой, — смеясь, говорит Курамочи, прежде чем отступить к столу, чтобы осмотреть исписанную стопку классных заметок, которые выглядят так, будто сложены произвольно. — Может, ты выработал невосприимчивость к его вокальному диапазону, и поэтому в порядке, слушая, как он разговаривает часами. — Я никогда особо не возражал против громких людей, — небрежно говорит Казуя. — Думаю, они устраивают меня, — Курамочи замирает, глядя на него с внезапной интригой, и ухмыляется, скрывая вздрагивание от новой информации. — В конце концов, я живу с тобой. — Ты настоящий бунтарь, — Курамочи косится на него. — Я далеко не такой громкий, как Савамура. — Ложь ~! — Казуя снова смотрит на экран компьютера, где его отчет занимает левую половину экрана, а видео Савамуры со второго года обучения — справа. Глаза Казуи следят за более мягким изгибом челюсти Савамуры и более узким наклоном его плеч. За последние два года многое изменилось, и дело не только во внешности Савамуры. Он по-прежнему дерзкий, шумный и смехотворно амбициозный, но теперь это сдерживается самосознанием, навыками и проницательностью, которые делают его гораздо менее раздражающим, чем его молодая версия. — Вы совпадаете по громкости, — добавляет он, когда понимает, что снова позволил себе отвлечься. — Знаешь, — говорит Курамочи, — я много дразню тебя тем, как мягко ты относишься к Савамуре, в основном потому, что это тебя раздражает и почти ничего не задевает за живое, — Казуя не смотрит на него, но краем глаза видит, как Курамочи сидит на краю стола, возвращаясь к сортировке заметок. — Но… он действительно вытягивает из тебя выражения, которых я никогда раньше не видел. Он… Он хорошо влияет на тебя, и я не шучу. Не в бейсболе, а в жизни. Ты — менее отстойный. Как человек. — Вау, — медленно говорит Казуя, желая, чтобы его сердце замедлилось. — Спасибо ~ — На этот раз, — говорит Курамочи, — это типа комплимент, — он перемешивает свои записи. — Савамуре, за то, что как-то достучался до тебя, когда я не мог этого сделать. Теперь Казуя действительно смотрит на Курамочи. Он хмуро смотрит на записки и слишком крепко сжимает бумаги для случайного заявления. — Ну… — Казуя ненавидит эмоциональные разговоры. В последнее время у него их было слишком много, и он не любит делать то, что у него плохо получается. Еще одна вещь, в которой он всегда был в каком-то смысле трусом, как когда-то называл его Курамочи. — Я… — он облизывает губы. — Я не люблю говорить о себе. Я хорошо играю в бейсбол, и я красив… — И такой скромный, — поддразнивает Курамочи, но Казуя поправляет очки и ждет, пока Курамочи поднимет глаза и встретится с ним взглядом. Когда он это делает, его глаза расширяются от удивления от того, что он видит на лице Казуи. — Миюки? — Кроме этого… — фыркает Казуя. — Сказать особо нечего. Я не… У меня нет воспоминаний детства, как я делал снежных ангелов с друзьями, и у меня никогда… не было кого-то, кто убедился бы, что я смогу прокормить себя, если никто не пришел домой, — его язык кажется свинцовым, но он заставляет себя продолжить. — Ты и Савамура… вы все время говорите, что я должен говорить о себе, о своих проблемах. Что ж, это в основном проблемы, и мне обычно не легче говорить о них. Курамочи смотрит на Казую, как на кого-то, кого он никогда раньше не видел. Концентрация на его лице видна по борозде между бровями и проблеску зубов, и Казуя хочет закончить разговор сейчас, но, возможно, Савамура уже сделал его мягким, потому что он не может перестать думать о том, как все его споры с Курамочи происходят из-за того, что Казуя упрям ​​и скрытен. Он думает, это не то, что в нем когда-либо изменится, и все же, возможно, стоит немного честности, хотя бы на этот раз. — Поэтому, — продолжает Казуя, — достаточно того, что ты все еще здесь, — он тяжело выдыхает. — Ты видел в значительной степени мои худшие стороны, и ты все еще здесь, — он облизывает губы. — И… я бы не смог так поладить с Савамурой, если бы не ты, так что… Легкая улыбка играет на краях рта Курамочи. — Ага, — говорит он. — Посмотри на себя, разволновался. — Не привыкай к этому, — быстро отвечает Казуя, возвращаясь к работе. — Не буду, — говорит Курамочи. — Думаю, ты израсходовал все чувства за месяц, поэтому попробую еще раз в январе. А пока можешь просто поговорить со мной о бейсболе. Не хочу, чтобы ты напрягался. — Это ты меня напрягаешь, — говорит Казуя. — Со всеми этими девушками в кожаных сапогах, на которых ты дрочишь… — Я задушу тебя, если ты кому-нибудь расскажешь об этом, Миюки! Казуя хихикает. — Ты должен выбрать кого-нибудь своих габаритов, — отвечает он. — Например, Такараду, — он пресекает все возражения, которые Курамочи собирается предъявить, вставляя наушник обратно и увеличивая громкость видео, с улыбкой на губах. Он почти не замечает, что телефон загорается сообщением. Оно от Савамуры. надеюсь, у тебя все хорошо! осталось всего два дня, и я снова буду в строю!!! учись, или не сможешь играть в следующем сезоне, пишет он в ответ, затем трет глаза и продолжает работать. К четвергу истощение становится более ощутимым и тяжелым, чем его зимний пуховик. Он ночует в библиотеке, круглосуточно открытой из-за экзаменационной недели, готовясь к последнему зачету с Ширасу и Такарадой в компании, и они оба выглядят почти такими же измученными, как чувствует себя Казуя. Когда Такарада ложится на свой учебник по физиологии около полуночи и стонет что-то о том, что ее мозг вытекает из ушей, Казуя принимает исполнительное решение принести им напитки из торговых автоматов. Ширасу встает вместе с Казуей. — Я с тобой. Мне нужен воздух. — Я должен был стать профессионалом, — говорит Казуя Ширасу, когда они прижимают пропуска к сканерам, чтобы выйти в холодную ночь. — Профи не должны делать домашнее задание, верно? — Не только мы пашем ночь напролет. Почему-то кажется, что Коминато все еще не спит, — говорит Ширасу. — Или Тецу-сан. Они оба всегда в сети в неурочные часы, днем ​​и ночью. — Я играю в сёги онлайн с Тецу-саном, — признается Казуя, когда они останавливаются перед длинным рядом торговых автоматов. — Но не так уж часто. — Ты не очень хорошо умеешь идти в ногу с другими, — говорит Ширасу. — Курамочи иногда расплывчато докладывает о тебе в беседе. — Докладывает? — Упоминает, — отвечает Ширасу. — Савамура тоже упоминает тебя в тех редких случаях, когда пишет. Вместо этого он любит присылать вычурные фотографии бейсбольных полей, книг и прочего, а потом никогда не объяснять контекст. — Какой идиот, — говорит Казуя. — У него еще и Instagram есть. Разве все это не пустая трата времени? — Простой способ не отставать от людей, которые находятся далеко, — Ширасу пожимает плечами. — Приятно слышать о других. — Наверное, — Казуя достает мелочь из кармана джинсов и выбирает три монеты по 100 йен. — Мне нечего было бы сказать. — Миюки, — сухо отвечает Ширасу, — тебе всегда есть что сказать. Хотя, учитывая это… — он улыбается. — Ты на удивление антисоциален. — Ха! Все всегда говорят мне, что я засранец. Может, я просто делаю всем одолжение своим отсутствием. Ты действительно из тех, кто хочет поговорить? — Казуя вставляет монеты в автомат. — Что возьмешь? — Что-нибудь с кофеином, — Ширасу достает еще пару монет по 100 йен, и Казуя тоже проталкивает их. — Понятия не имею, что нравится Такараде. — Ей нравится чай с молоком, — говорит голос позади них, и Казуя оборачивается и видит стоящего там Савамуру с белым пакетом в правой руке и телефоном в левой. На нем снова синяя кепка Сейдо и большой синий пуховик, и он выглядит отвратительно бодрым. — Что ты тут делаешь, первокурсник? — спрашивает Казуя, и Савамура улыбается, поднимая пакет. — Узнал от Такарады-семпая, чем вы, ребята, занимаетесь, поэтому принес подарок! — его глаза блестят, сверкают в темноте. Казуя приподнимает бровь. — О? Как любезно с твоей стороны ~, — поддразнивает он, и усталость отходит на второй план, когда глаза Савамуры вспыхивают от раздражения и чего-то темного. Оно скручивается в основании его позвоночника, поэтому он быстро возвращается к торговому автомату и нажимает кнопку Gogo no Koucha вместе с двумя кофе Georgia Emerald Mountain для себя и Ширасу. — Дерьмовые старшеклассники не получат дораяки! — Шумно, — говорит Ширасу, когда Казуя смеется, садясь на корточки, чтобы достать напитки из машины. — Да неужели? — Казуя протягивает Ширасу банку, держа свою бутылку и бутылку Такарады. — Из той пекарни, которая тебе нравится? — Ну, — нетерпеливо шаркает на месте Савамура, уже вынимая пропуск, — я сказал, тебе стоит попробовать их, да? — Так что мне сделать, чтобы получить дораяки? — Савамура ворчит на него, проталкивая турникет в библиотеку, и Казуя смеется, идя за ним по пятам. — Прекратить смеяться! — Над тобой? Невозможно, — Савамура топает впереди него и поднимается по лестнице, вызывая гнев раздраженного ночного дежурного на стойке регистрации. — Ну, разве ты снова не оживлен? — мягко замечает Ширасу, и Казуя чуть не спотыкается, румянец угрожает ползти дальше по шее, что он останавливает силой воли. — Этот парень всегда поднимал настроение, — отвечает Казуя, ухмыляясь Савамуре в спину. — Хм, — Ширасу скользит обратно на свое место, и Казуя удерживает Савамуру, чтобы тот не сел в его кресло. — Ты мог бы просто сказать, что оно твое! — Савамура плюхается рядом с ним, соприкасаясь бедрами и впиваясь локтем в его бок. — Тише, пожалуйста ~! — напевает Казуя, протягивая чай с молоком по столу, пока он не натыкается на руки неуклюже моргающей Такарады. — Все правильно? — Это мой любимый, — бормочет она, снова моргая, глядя на их нового компаньона. — Савамура? Он торжественно ставит пакет на стол. — Вы сказали, что все устали, поэтому я принес угощение! — он открывает его и вытаскивает обернутые вощеной бумагой дораяки, передавая один Ширасу, а другой — Такараде. — Мне жаль, что они уже не такие теплые, но я купил их днем! — Аааа, они мне так нравится, — говорит Такарада, краснея, когда берет свой из рук Савамуры, соприкасаясь кончиками пальцев. Казуя, которому неудобно смотреть на ее приглушенное удовольствие, кладет локоть на стол и обхватывает щеку ладонью. — Где мой? — Все еще сомневаюсь, заслуживаешь ли ты его, — отвечает Савамура, прищурившись. — Не люблю награждать придурков! Сонная ухмылка Казуи слишком искренняя, поэтому он меняет ее во что-то самодовольное. — Хм, правда? Очень жаль, раз уж ты так хвалил дораяки из той пекарни, — он опускает веки и смотрит прямо в глаза Савамуре. — Или, может быть, ты не так уверен в рекомендации, как утверждаешь… — его прерывает Савамура, запихивая плоский блин прямо ему в рот, паста из красных бобов сочится, прилипая к щеке и подбородку, когда Такарада хихикает. Савамура усмехается, отодвигая вторую половину блина. — Вот так, Миюки-семпай, — его взгляд блестит от удовлетворения. Казуя жует и глотает, прежде чем непристойно высовывает язык, слизывая пасту с губ, и улыбка Савамуры слегка уменьшается. — Спасибо! — дразнит Казуя, и Савамура морщит нос, предлагая остальную часть угощения. Казуя берет ее. — Ты был прав! Он очень вкусный! — Ты, блядь, худший! — Савамура надувает щеки, по-прежнему раздраженно глядя на Казую, пока Казуя большим пальцем вытирает остатки пасты из красных бобов. — Оу, подлизываешься ко мне? Тебе все равно нельзя подавать до завтра! — Технически я мог бы уже сегодня! — колено Савамуры ударяется о Казую, когда он поворачивается к нему, полный энтузиазма. Казуя бросает на него взгляд. — Технически ты бы сегодня подавал моему мертвому телу. — То, каким усталым ты выглядишь, может быть не таким большим препятствием, как ты думаешь! — Савамура, — говорит Ширасу, и Казуя испытывает странный момент ужаса, когда внезапно вспоминает, что он и Савамура не одни и что они в библиотеке. К счастью, почти все на втором этаже уже ушли, но Ширасу и Такарада наблюдают за ними. Казуя демонстративно откидывается на сиденье, скрестив руки на груди, а Ширасу продолжает: — Мы в библиотеке. Перестань кричать. Хватит отвлекать Миюки. — Ага! Да, Ширасу-семпай! Я смиренно прошу прощения за то, что прервал вашу учебную сессию! — он кланяется, сбивая кепку. — Все в порядке, — быстро говорит Такарада. — Мы ценим, что ты нашел время принести нам закуску, Савамура! — она нервно расчесывает растрепанные волосы. — В конце концов, ты тоже должен быть занят. — Эх, — Савамура снимает кепку, обнажая небрежно расчесанные, взлохмаченные кудри, и снова поправляет ее. — Я сдал почти все? У меня еще один экзамен, но английский закончился, так что осталась только литература, и я вроде как хорош в ней, — он чешет щеку. — Думаю, теперь мне просто нужно дождаться, пока Миюки Казуя сдаст экзамены, чтобы мы могли сыграть. — После того, как я свожу тебя на осмотр с Нумамото, — соглашается Казуя, откусывая еще кусок дораяки. Он на самом деле вкусный, но ему не следует так удивляться, учитывая, как ему понравилась выпечка, когда Савамура притащил его туда в субботу. — И следи за ногтями. — Я их уже покрасил! — он шевелит пальцами перед лицом Казуи. — Беспокойся о себе, Миюки Казуя! — Тогда ладно, — говорит Казуя, тыкая Савамуре в лоб. — Кыш, чтобы я мог вернуться к учебе. — Да, — говорит Ширасу, доедая дораяки. — Пожалуйста. — Ширасу-семпай! — Савамура изумленно смотрит на него, и Такарада снова смеется. — Вы тоже?! — Мы проверим твою руку в субботу утром, — говорит Казуя. — Хорошо? Савамура сияет, предательство забыто. — Оши! У меня супер мотивация учиться сейчас! — он встает. — Удачи на экзамене! А потом он уходит, оставляя Казую, борющегося со смехом, с половиной дораяки в руке и гораздо большим количеством энергии, несмотря на то, что его кофе стоял на столе неоткрытым и горячим. — Он оживляет даже в библиотеке, — говорит Такарада, и когда Казуя поворачивается, чтобы посмотреть на нее, она улыбается. — Таков Савамура, — бормочет Казуя, а затем возвращается к учебнику, разминая плечи, чтобы ослабить судороги.

⚾

Казуя спит двадцать часов после экзамена в пятницу, дважды вставая, чтобы сходить в ванную, даже не потрудившись снять маску с глаз. Когда он, наконец, просыпается по-настоящему, он снова чувствует себя человеком, и после быстрого душа и завтрака, состоящего из тостов из белого хлеба и абрикосового джема, он одевается в самые удобные спортивные штаны и толстовку и звонит Савамуре. Они встречаются в офисе Нумамото. Савамура, также одетый в спортивные штаны, которые определенно видели лучшие дни, подпрыгивает со смесью беспокойства и тревоги, и Казуя не может не закинуть руку ему на плечи, чтобы удержать на месте. — Успокойся, тупица, — говорит он, когда Нумамото что-то заканчивает в компьютере, весело наблюдая за ними. — Осмотр не пройдет быстрее только из-за того, что ты до чертиков раздражаешь меня и тренера. — Я не раздражаю! — Савамура наклоняется к его прикосновению. — Я взволнован! Я хочу подать! Я хочу, чтобы ты ловил мячи сегодня! Пошли, пошли, пошли! Нумамото улыбается про себя, когда Казуя лукавит. — Откуда ты знаешь, что я не буду занят потом? — Но ты обещал! — лицо Савамуры недоверчиво дергается. — Миюки Казуя! — Я сказал, что половлю после того, как ты сходишь к врачу. Я не сказал сразу после этого! — он опускает руки и щелкает Савамуру по лбу. — И я не обещал ~! — Дерьмовое оправдание для старшеклассника! Разве ты не хочешь подбодрить меня, как вторую половину бэттери?! — Разве тебе не следует перестать беспокоить вторую половину бэттери в межсезонье? — Ну, ну, — говорит Нумамото, глядя на Казую со смехом, написанным в каждой морщинке старого лица, — перестань его травить, Миюки, знаешь, Маэда и я хотим разрешить ему двадцать подач, если все утрясется. — Ха! — выражение лица Савамуры превращается в торжество. — Видишь?! Даже твое плохое отношение не может подавить боевой дух Савамуры Эйдзюна! — Да, да, — говорит Казуя, все еще улыбаясь. — Я тоже хочу пройтись по некоторым упражнениям после того, как тренеры закончат с тобой, Савамура, так что мы сегодня будем слишком много времени вместе. — Нет такого понятия! — Савамура кричит, и когда Казуя приподнимает бровь, он краснеет и добавляет: — Практика бейсбола с тобой жизненно важна для моего совершенствования в качестве питчера! — Правда, без меня ты был бы безнадежен, — соглашается Казуя, когда Нумамото надевает пальто и выключает электронику в офисе. — Кажется, я сказал тебе перестать его травить, — мягко говорит Нумамото, когда Савамура начинает список отрицательных черт Казуи, а Казуя просто скрещивает руки на груди, удовлетворенный тем, что Савамура больше не выглядит таким встревоженным. — О? Я его травлю? На этот раз Нумамото откровенно смеется и ведет их к машине. Врач спортивной клиники проводит над Савамурой ряд тестов на движение и настаивает на том, чтобы он вернулся к активной деятельности. — Но все еще есть риск ограничения, так что не бросайте сотню мячей в день хотя бы еще неделю, молодой человек. — Да, сэр! — кукарекает Савамура, уже вытянув руки над головой, переплетая пальцы, мышцы живота смещаются под плотным материалом тонкой майки. Нумамото смотрит на Казую, и Казуя вздыхает. — Буду стараться изо всех сил, чтобы он не делал ничего слишком глупого. Хлопнув его по плечу, Нумамото берет копию отчета о допуске Савамуры для файлов команды. Вернувшись в кампус, Савамура вибрирует от избытка энергии, когда они направляются в тренажерный зал, уже начиная растягивать руки, когда Нумамото открывает здание. — Не растягивай одну руку, — говорит Казуя. — Я ничего не делаю наполовину! — Савамура косится на него. — Я определенно буду растягивать обе! — Не в этом дело, — сообщает ему Казуя, толкая его в тренажерный зал, и к раздевалке. — Бери шиповки, придурок. — Разве тебе не нужно твое снаряжение? — Ты собираешься бить меня? — спрашивает Казуя. — Конечно, нет! — Савамура надувается. — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал! Казуя нежно похлопывает его между лопаток. — Я годами ловил твои хитрые фастболы, Савамура, расслабься. Первая подача Савамуры идеальна, и, пока Казуя перебирает номера, наблюдает за его формой, отслеживая четкий контроль и обманчивую последовательность, которая заставляет бэттера гадать. Савамура только улыбается, когда попадает слайдером прямо в середину перчатки Казуи, безоговорочный страйк. — Ну как? — Без проблем! — Савамура наклоняет голову. — Что дальше? Савамура перекатывает мяч в руке, и, похоже, хочет еще покидать, но Нумамото закончил с тестами, а Казуя опасается слишком сильно напрягать. — Может, нам стоит остановиться, — говорит он. — Еще немного? — глаза Савамуры расширяются с надеждой. Казуя вздыхает. — Требовательные питчеры — так много работы! Нумамото сует планшет под мышку. — Я добавлю эти заметки в файл Савамуры и затем пойду домой, — он залезает в карман куртки, вытаскивает брелок с ключами от спортзала и бросает его Казуе, который рефлекторно ловит перчаткой. — Закроешь дверь, когда закончишь, и отдашь ключи в понедельник, Миюки. — Без проблем, тренер. Нумамото уходит, а Казуя кладет ключи в карман, задумчиво глядя на Савамуру. — Так как ты полон энергии, хочешь поработать над чем-то новым? Савамура широко раскрывает глаза. — Номера? — Мы не добавили ни одного нового хвата, — Казуя ухмыляется. — Становишься ленивым? — Эй! Я был занят, пытаясь усовершенствовать тот слайдер! — Тогда где же совершенство, хм? — Ты такой придурок! — Савамура подбрасывает мяч и ловит перчаткой. — Что я должен попробовать для хвата? — О? Тебе нужно мнение придурка? — Казуя подмигивает, и Савамура бормочет. Затем они приступают к работе. Как обычно, Савамура пугающе быстро привыкает к новым подачам, сохраняя форму и посылая их силой кончиков пальцев. Также, как обычно, дикий контроль, и Казуе требуются значительные рефлексы, чтобы поймать мяч, поскольку он необъяснимым образом попадает в нижний правый угол. Это сложная подача, и Казуя уже видит, что она заполняет брешь в арсенале Савамуры против левшей. Он наблюдает, как Савамура изучает то, как его пальцы сжимают мяч, а затем нетерпеливую уверенность, с которой он выходит вперед и формирует стену, готовясь бросить мяч в направлении Казуи. Он почти забывает приготовиться и ловит его краем рукавицы. Казуя считает, что это был бы идеальный страйк. — Савамура, — говорит Казуя, выпрямляясь из приседа, — иди сюда. Удивленный, Савамура снимает перчатку и засовывает ее подмышку, прежде чем пересечь расстояние между ними. — Чего ты хочешь?! Что такое?! — его взгляд яростный и ищущий. — Ну? Казуя тянется вперед и кладет руку на плечо Савамуры, его указательный палец касается теплой влажной кожи шеи Савамуры. — Ты иногда довольно удивительный, учитывая все обстоятельства, — смеется он. — Это настоящий комплимент, говнюк-старшеклассник? — Савамура подозрительно наклоняется ближе, и Казуя не может не поцеловать самый уголок широкого рта. — Как думаешь? — отвечает Казуя, отступая, и Савамура издает сдавленный звук в глубине горла. — Я хвалю тебя? — Сделай так снова, — говорит Савамура. Его губы слегка приоткрыты. — Ты никогда… — Жадный, — Казуя облизывает губы. — Всегда такой жадный, — глубоко вздохнув, он добавляет: — Ты учишься так быстро, что у меня кружится голова. Твоя форма постоянно улучшается, и от твоих питчей у меня кружится голова, потому что ты даешь мне так много вариантов на тарелке. Глаза расширяются, у Савамуры перехватывает дыхание. Казуя целует его в подбородок. — Я скучал по ловле, пока у тебя была травма, потому что ты всегда меня удивляешь, а это то, что мне больше всего нравится в питчере, — он повторяет действие. — Твой характер тоже не слишком скучный, даже если ты недальновиден, немного глуп и очень эгоистичен ~! Савамура, оскалив зубы, сжимает кулак в толстовке Казуи, и Казуя роняет перчатку на случай, если Савамура собирается его встряхнуть. — Я тебя поцелую. — Ты не спросишь меня … — Савамура прерывает, встречая его распахнутый рот с открытым желанием, язык без колебаний скользит между губ Казуи, исследуя тыльную сторону зубов и нёбо. Савамура на вкус похож на газированный ананас, который он купил в торговом автомате в клинике, и он пахнет шампунем аптечного бренда, потом и кожей, и Казуя тает в нем, кладя руки на худые бедра Савамуры и наклоняя его голову, чтобы предложить лучший доступ. Свободная рука Савамуры обвивается вокруг шеи Казуи сзади, попадая в слишком длинные волосы Казуи, когда он притягивает Казую, как будто возможно подойти еще ближе. Казуя прикусывает нижнюю губу Савамуры, глотая последующий вздох, и Савамура в ответ влажно облизывает, посасывает язык Казуи, пока Казуя не признает временное поражение и не позволит Савамуре вести. Он задается вопросом, пытаясь понять, как Савамура так преуспел в этом, пока еще может уловить мимолетные мысли, помимо того, что Савамура тянет его за волосы и впивается ногтями в грудь Казуи через толстовку и тепло тела Савамуры напротив собственного. Но, хорошо, это в основном не имеет значения перед лицом того факта, что он, безусловно, хорош, тщательный и всепоглощающий каждый раз, когда прикасается к Казуе, целует его со всей целеустремленностью, которой Казуя восхищается в бейсболе Савамуры. Влажные губы целуют уголок рта Казуи, щеку, нос, и все, что Казуя может сделать, это сильнее сжать бедра Савамуры; пальцы, несомненно, оставят синяки чуть выше тазовых костей, несмотря на одежду Савамуры между Казуей и кожей. Затем Савамура кусает Казую за шею, прямо под челюстью, и колени Казуи поддаются. Он тянет Савамуру, чтобы удержаться, но Савамура не готов к его весу, кренится вперед и сбивает их обоих с равновесия на искусственном газоне. У Казуи заканчивается воздух, когда вес Савамуры, лежащего на нем, давит, и он глубоко вздыхает, прежде чем сказать: — Ты стал тяжелым, Савамура… Савамура, покрасневший и скользкий, глядя на Казую сверху вниз, негромко рычит, но не отвлекается, двигаясь, пока не оседлает Казую, прежде чем опуститься и резко пососать в том месте, где он определенно оставил следы зубов. Бедра Казуи инстинктивно дергаются от горячего порыва возбуждения, встречаясь с бедрами Савамуры и обнаруживая эрекцию, отражающую собственную, когда из его горла вырывается стон, громкий в тихой комнате. Звук подобен ведру ледяной воды, и Казуя был настолько поглощен Савамурой, что забыл, где они находятся: в крытом тренировочном центре, у него есть только один из шести наборов ключей, двери все равно открываются. Любой, думает Казуя, мог зайти и найти их в таком состоянии, пока Савамура пытается заживо его сожрать, а Казуя этого хочет. Наступает леденящая паника. — Савамура, нет… — он кладет руку на грудь Савамуры и толкает, хватаясь за его толстовку, чтобы не зайти слишком далеко. Без рта Савамуры на шее Казуя может чувствовать легкую боль в копчике от удара о землю, щекотание травы на шее и лужу тепла, которая медленно распространяется, как лава, оттуда, где бедра Савамуры врезаются в собственные. Это сенсорная перегрузка, и Казуя был глуп и забыл, хотя бы на мгновение, что сейчас не время и не место для этого. — Что случилось? — Савамура отстраняется, встревоженно глядя на Казую, его золотые глаза все еще расширены, даже когда сканируют лицо Казуи. — Я причинил тебе боль? Это… я не знаю, слишком много всего, мне жаль… Румянец заливает горло Савамуры, смутно замечает Казуя, единственная мысль громче, чем биение его сердца, которое является постоянным, бескомпромиссным барабаном. — Не здесь, — справляется Казуя, не ослабляя хватки за одежду Савамуры. — Просто… Слишком для этого, — и, черт возьми, сердце так быстро бьется, и он рефлекторно смотрит на все еще закрытую дверь. Все в порядке, пытается сказать он себе, но руки дрожат настолько, что Савамура накрывает их своими. — О, — говорит Савамура, моргая один, два раза, а затем страстно кивая, волосы развиваются со всей его серьезностью. — Я искренне прошу прощения за то, что нарушил наши заранее установленные границы! — его неестественный формальный японский язык заставляет Казую улыбнуться, несмотря на то, что страх все еще смешивается с желанием, скручивая ребра. — Я тоже, — отвечает Казуя и, наконец, отталкивает Савамуру от себя, вытирая влажный рот и за секунду возвращая дыхание, руки трясутся. — Дело не только в тебе, — он сглатывает. — Я хотел бы пройтись по твоему обычному режиму тренировок, проверить наличие каких-либо аномалий. — Миюки… — Савамура качает головой и облизывает опухшие губы. — Казуя. Казуя вздрагивает, ему нравится, как Савамура произносит его имя, когда оно совсем одно, без квалификаторов, почетных суффиксов или фамилии. Снова слишком интимно, и Казуя блокирует ту часть себя, которая хочет вылизать свое имя прямо изо рта Савамуры, и тянет за воротник толстовки, пытаясь скрыть то, что, вероятно, станет ярким синяком. — Все нормально, — говорит Казуя, закрывая глаза и возвращаясь в центр. — Давай пока сосредоточимся, хорошо? — он ухмыляется. — Или ты не можешь сосредоточиться, когда я рядом, Савамура ~? — Конечно, могу! Особенно на бейсболе! — Савамура вскакивает, и Казуя отворачивается, когда Савамура поправляет спортивные штаны на полу-возбужденном члене, опуская глаза на свой, который также все еще неудобен и заметно тверд. — Давай, Миюки Казуя! — Тебе придется побросать немного в сетку, — говорит Казуя, шутливо глядя на Савамуру сквозь ресницы, ища нормальности в насмешках. Савамура просто хмуро смотрит на него. — К черту сетку, — отвечает он, и Казуя с облегчением отмечает, что все снова стало обычным, напряжение между ними рассеялось. Час спустя Казуя закрывает спортзал, пока Савамура ждет, прислонившись к стене и наблюдая за ним. — Мне правда очень жаль, — говорит Савамура, и Казуя чуть не роняет ключи. — Я знаю, ты действительно беспокоишься о том, как это, — он жестикулирует между ними, — может повлиять на вещи, и я не хотел быть небрежным и напугать тебя. — Я волновался не из-за твоей небрежности, — тихо отвечает Казуя после долгой минуты молчания. — Я волновался, потому что сам был небрежен. — По крайней мере, ты признаешь, что волновался, Миюки Казуя! — Это будет стоить больше энергии, чем сказать, что не был, — Казуя тихо посмеивается. — Большую часть времени ты правда тупица, но почему-то проницателен в самые неудобные моменты. Как это раздражает. — Не нужно быть придурком, — Савамура смотрит на него, изучая лицо, тревога отчетливо выражается на губах. — Мы оба будем играть в профессионалах, Миюки-семпай. Мы не станем причиной, из-за которой этого не случится, — он произносит это как обещание, и Казуя сует ключи в карман, чтобы схватить Савамуру за запястье. Пульс Савамуры учащается, когда он сжимает пальцы. — Во-первых, — говорит Казуя, — мы должны выиграть Кубок Императора. Не забегай вперед, первокурсник. — Я не забегаю вперед! Я просто планирую будущее! — Тогда не планируй так далеко, чтобы споткнуться о собственные ноги, Савадурок! — Казуя лениво улыбается ему. — Не все сразу. — Ты тоже, — отвечает Савамура. Он протягивает руку, будто собирается схватить Казую за плечо, но колеблется, прежде чем вступить в контакт, позволяя руке упасть на бок. — С нами тоже не все сразу. — Да, — соглашается Казуя, недоумевая, почему расстояние между ними меньше метра, но кажется, что его следует измерять в километрах. Он дважды проверяет, заперта ли дверь, а затем берет Савамуру за руку. — Идем ко мне на ужин? — Ты готовишь? — все лицо Савамуры светится. — Ты никогда не готовил для меня, кроме одного раза, знаешь ли! — Нет, — говорит Казуя. — Пришла очередь Курамочи платить за еду на вынос, и я хочу, чтобы он потратил больше, поскольку на этой неделе он ни разу не мыл посуду. — Совершенно ужасный характер! — Савамура качает головой, все еще улыбаясь, и позволяет Казую тащить его за собой к боковым воротам. Их ноги оставляют следы в затяжной слякоти и снежной грязи. — Ты такой мелочный! — Спасибо ~! — говорит Казуя, крепче сжимая пальцы. — Ты все еще не ненавидишь это, правда? Улыбка Савамуры, когда он смотрит через плечо, ярче солнца. — В тебе нет ничего, что я ненавижу, — говорит он, и Казуя может растаять, как снег, под этой улыбкой.

⚾

Санджо и Ширасу уезжают на зимние каникулы, но большая часть команды остается в течение недель, предшествующих Рождеству. Когда Савамура снова в строю, бейсбол возвращается в распорядок дня Казуи, съедая его необычайно свободные дни после обеда в тренажерном зале, за которым следуют вечера с Савамурой в крытом бейсбольном зале, часто в сопровождении других членов команды в клетках с битами или просто наблюдающим, время от времени занимающим место перед Казуей, чтобы Савамура мог подать отбивающему. — Не могу поверить, что все здесь, даже если у нас нет тренировок, — ворчит Курамочи, останавливаясь на мгновение, чтобы лично понаблюдать за Казуей и Савамурой. — Надо было пойти домой. — Плакса, — отвечает Такарада. — Давай я помогу тебе с силовыми тренировками, — Казуя не отводит взгляда от Савамуры, который хмуро смотрит на хватку, и может представить себе хитрый наклон ее губ. — У меня четыре ящика бутылок с водой, которые нужно вынести из хранилища, так что пошли, балда. — Балда?! Я похож на Савамуру? Голова Савамуры вздымается вверх, как будто кто-то дал собачий свисток, и Казуя хихикает. — Сфокусируйся, Савамура! — он слегка поворачивается в сторону Курамочи. — Пора быть джентльменом, Мочи ~ — Отъебись, — отвечает Курамочи, но затем позади него раздается шарканье, когда Курамочи следует за Такарадой, готовый протянуть руку помощи. Это просто Ичиносе, все остальные заняты где-то в помещении. На улице идет проливной дождь, поэтому, даже если было не так холодно, чтобы губы Казуи посинели, ни у кого не было никакого стимула торопиться с тренировкой. — Выглядит великолепно, — говорит Ичиносе, стоя в паре метров справа от Казуи, когда Савамура выходит на площадку. — Без задержек. — Растяжение было не таким уж и плохим, — Казуя слегка наклоняется влево, чтобы подобрать чендж-ап. — Я должен был заметить его раньше, но, по крайней мере, нет постоянных повреждений. — Ты не совсем всемогущий, — мягко отвечает Ичиносе. — Как бы ты ни думал, что ты такой. — Ну не знаю, — поддразнивает Казуя. — Думаю, что подхожу довольно близко, когда мы на поле, — он выпрямляется, чтобы бросить мяч обратно Савамуре, который легко ловит его черной кожаной перчаткой. Сегодня Савамура носит нижнюю половину тренировочной формы и футболку с анимешным рисунком в стиле сёдзё, из которой он вырос по крайней мере год назад, со швами на торсе, плечах и самой широкой части бицепса. Казуя опускает взгляд, когда Савамура наклоняется, поправляя высокие носки, чтобы ему не пришлось видеть изгиб бедер Савамуры. — К настоящему времени я должен лучше замечать такие вещи, как растяжения плечевого сустава. По крайней мере, у Савамуры, поскольку он, очевидно, не может позаботиться о себе. — Я тоже не заметил, — говорит Ичиносе. — Хотя я не смотрю на него так часто и так полно, как ты. Казуя снова приседает, пока Савамура проверяет хватку, уже готовясь к следующей подаче. — Потому что я его товарищ по бэттери? — Конечно, — говорит Ичиносе. — Если ты так считаешь, я имею в виду. Казуя проводит языком по зубам, внимательно глядя на тело Савамуры, готовый поймать мяч. — Не знаю, что еще вы могли иметь в виду, — говорит он, несмотря на учащение пульса. — Хорошо, — говорит Ичиносе. Он делает паузу, а затем говорит: — Просто говорю, что ты так же ответственен за его растяжение, как и он. Что не так уж и много. И он хорошо выглядит, так что нам просто нужно быть более осторожными на весеннем турнире, чтобы он не проводил много матчей подряд, если количество подач будет расти. — Верно, — говорит Казуя, и ему совсем не нужно переключаться, чтобы поймать следующий слайдер, потому что он прилетает именно туда, куда он просил. — Хорошая подача, Савамура! — Она была идеальна! — Савамура хмурится. — Скажи мне, что она была прекрасна, Миюки Казуя! — Скажи себе, — улыбается Казуя, возвращая мяч обратно. — Я не твоя мама! Мне не нужно громко хвалить тебя за то, что ты делаешь, идиот! — Придурок! — Савамура автоматически отвечает, и Казуя смеется. — По крайней мере, он снова в хорошем настроении, — добавляет Ичиносе, и Казуя кивает. — Немного скучно, когда он несчастен, — соглашается он. — Хотите половить? — О нет, — говорит Ичиносе. — Кажется, я припоминаю, как один начинающий кетчер сказал мне, что я слишком стар, чтобы справляться со всей этой энергией! — Слишком стар? — Казуя поправляет очки. — Да, — отвечает Ичиносе, затем кричит Савамуре. — Давай посмотрим на фастболы высоко внутрь, Савамура! Ты не заставляешь Миюки работать достаточно усердно! — Да, сэр! — кричит Савамура, и Казуя едва успевает, прежде чем ему приходится бороться за кервбол. Казуя вспоминает тот разговор с Ичиносе, когда проводит расческой по мокрым волосам после душа, распутывая узлы на секущихся кончиках при каждом рывке вниз. Ичиносе смотрел так, решает Казуя, будто знал, что между Казуей и Савамурой есть нечто большее, чем бейсбол, даже если он не давил на него. Это напоминает Казуе фотографию, которую Ичиносе сделал недели назад в автобусе, на которой они оба свернулись рядом друг с другом, Савамура уснул, а Казуя ничего не мог с собой поделать. Рука останавливается, крепко сжимая расческу, и он облизывает губы, выкапывая что-то еще, что беспокоит в глубине души: Савамура больше не прикасается к нему так, чтобы другие люди могли увидеть, новое ограничение их публичного общения, которое он находит столь же сбивающим с толку, сколь и облегчающим. Казуя почти уверен, что это связано с инцидентом в спортзале, когда он запаниковал из-за того, что зашел слишком далеко в таком открытом месте, но он вроде как предполагал, что Савамура не отступит. На глазах у команды прикосновения Савамуры короткие и простые, почти осторожные. Его руки все еще находят плечо или локоть Казуи, и их лодыжки все еще соприкасаются, когда они сидят рядом друг с другом на подушках и смотрят старые самурайские фильмы по телевизору Казуи и Курамочи ранним днем ​​с выпечкой, которую Савамура принес из пекарни, которую он любит, но не слишком долго, и это заметно реже, чем он прикасался к Казуе на глазах у других людей во второй половине осеннего турнира. Казуя даже думает, что какое-то время ему кажется, но это определенно не так, потому что теперь он знает Савамуру и может видеть нерешительность каждый раз, когда он кладет руку на изгиб, где плечо Казуи переходит в шею во время их импровизированных тренировок, прося половить мячи, и то, как Савамура избегает, чтобы его рука скользила между лопаток Казуи, когда он отстраняется. Вероятно, это к лучшему, и, кроме того, внезапная сдержанность Савамуры неприменима, когда они одни в его маленькой квартире. Наедине Савамура прижимает его к стене, руками постоянно скользит по запястьям Казуи или сжимает бедра, целуя Казую до тех пор, пока он не перестанет дышать или даже не вспомнит, на что было похоже дыхание. Савамура целует, как будто играет — с энергией, энтузиазмом и эгоизмом, и он оставляет так много следов на коже Казуи ногтями и зубами, что Казуя считает, что его никогда не поймают в своей квартире без кофты, опасаясь, что Курамочи сделает какой-нибудь вывод о том, где он проводит свободное время. Так много всего, особенно когда Казуя раньше даже никого не целовал. Может быть, Савамура был бы слишком большим, даже если бы Казуя был более опытен в подобных вещах, потому что Савамура в целом насыщенный, и он касается Казуи, будто он все, и Казуя не знает, что делать со всей этой преданностью, когда она так чужда. Никто в семье Казуи, кажется, никогда не хочет на него смотреть, а Савамура не может даже отвести взгляд. — Я не могу быть таким красивым, — пытается подразнить его Казуя однажды ночью, когда заваривает чай на крошечной кухне Савамуры, когда он оглядывается через плечо и обнаруживает, что Савамура смотрит на него из дверного проема, прислонившись к раме. — Ты уже знаешь, что правда хорошо выглядишь, сволочь, — отвечает Савамура, мышцы под его футболкой шевелятся, а кадык покачивается. — Иногда это заставляет мое сердце останавливаться! — Может быть, ты болен, — мягко говорит Казуя, хотя собственное сердце пропускает удар. — Возьми на себя ответственность, говнюк старшеклассник! — Савамура бормочет дополнительный набор ругательств, прежде чем подкрадывается к Казуе, собственнически кладет руку на поясницу и притягивает для поцелуя, который такой же жестокий и всепоглощающий, как в первый раз, но при этом требующий каждой частички сосредоточения Казуи, когда свежекипяченая вода в его кружке становится теплой, чай не заварен. Казуя никогда раньше не был поглощен чем-то, кем-то подобным. Он никогда не воспламенялся при взгляде на бицепсы, заставляющие терять ход собственных мыслей, когда он пытается давать знаки на поле; или забытая включенная игра по телевизору, потому что сонные выдохи Савамуры щекочут ему горло. Он практически смирился с одиночеством во всех смыслах, а Савамура лижет и высасывает синяки на коже Казуи, как постоянное напоминание о том, что он планирует оставаться поблизости. Слишком много всего, и он не знает, как с этим справиться. Дело не в том, что он хочет, чтобы это прекратилось. На самом деле все наоборот. Казуя касается каждой метки, которую Савамура оставляет на шее и груди, когда принимает душ, осознавая собственничество и чистое желание, которые, кажется, поглощают Савамуру, когда дело доходит до Казуи, и он поглаживает себя, пока не кончит так сильно, что мир рухнет, временно серый. Дело в том, что Казуя скорее хочет, чтобы Савамура прикасался к нему больше, но не знает, почему Савамура демонстративно никогда не опускает руки ниже бедер Казуи, даже когда чувствует давление эрекции Савамуры на свой живот, когда Казуя растянут под ним на кровати Савамуры с задранной футболкой, чтобы Савамура мог зубами и губами написать на груди Казуи собственническую сущность. — Какого хрена с тобой происходит? — спрашивает Курамочи, когда он входит в спальню и обнаруживает, что Казуя уже лежит там на одеяле в пижаме, несмотря на ранний час, скрестив руки за головой, и смотрит на верхнюю койку. — Вообще-то, почему ты вообще здесь? — Живу здесь, — отвечает Казуя, слегка наклонив голову и с презрением глядя на Курамочи. — Как думаешь, что я здесь делаю? — Черт, если б я знал, — Курамочи садится на край кровати и тычет его в щеку. — Это действительно ты, а? Думал, мне сниться сон. — Мечтаешь обо мне? Это мило, но, честно говоря, ты не в моем вкусе… — Заткнись, засранец, — перебивает Курамочи. — Просто говорю, что не виделся с тобой последние пару недель, хотя ты никак не мог быть занят, потому что у тебя нет друзей и нет занятий. — И все же, — легко говорит Казуя, с ухмылкой, играющей в уголках рта, и следующий тычок Курамочи сильнее. — Если ты упомянешь огромное количество девушек, которые по какой-то богом забытой причине хотят встречаться с тобой прямо сейчас, я не буду нести ответственность ни за какие убийственные действия, которые я совершаю. — Расскажешь в суде, — Казуя немного сдвигается. — Кроме того, ты знаешь, что я думаю обо всем этом. Лишняя морока. — Меня не так легко отвлечь, — отвечает Курамочи. — Где ты все время был? Казуя вздыхает, перебирая варианты, прежде чем решает, что правда проще всего. — В основном, с Савамурой. Курамочи поднимает брови. — Реально? — самодовольно улыбаясь, он снова тычет в Казую, и на этот раз Казуя бьет его по руке. — Может быть, ты думаешь, что девушки приглашают тебя на свидание, потому что у тебя уже есть парень! Ха! Казуе требуются все инстинкты, чтобы не дать лицу застыть и заставить себя беззаботно ухмыльнуться. — Ты поймал меня, — говорит он, пытаясь сдержать что-то игривое, закрывая глаза, чтобы сосредоточиться на поддержании ровного дыхания. Он вдыхает, выдыхает, не думает о раздевалках средней школы или о том, что в NPB никогда не было открытого гея, или о том, как его товарищи по команде небрежно шутят о членах, будто это какая-то нереальная выдумка, а не реальность Казуи. Казуя думает, что если Курамочи спросит, серьезно ли он, он мог бы ответить «да». Если Курамочи надавит на него, Казуя почти уверен, что все это выльется из него, хочет он того или нет, с тем, как сильно он напрягается под тяжестью попыток самостоятельно разобраться в отношениях. Если Курамочи спросит… Но Курамочи не спрашивает, просто издает громкий ревущий смех, который, вероятно, беспокоит их соседей, а затем хлопает Казую по руке. — Ты сказал это слишком легко! Ты должен сказать это следующей девушке, которая пригласит тебя на свидание, на самом деле, Миюки! — Уверен, что это вообще не вызовет никаких проблем в долгосрочной перспективе, — Казуя снова лениво открывает глаза. Его сердце все еще колотится, а в желудке все ужасно, будто его тошнит. Желчь у него в горле. — Нет, спасибо. — Ага, — говорит Курамочи. — Думаю, когда ты вдруг вспомнишь, что в жизни есть нечто большее, чем статистика бэттеров и Кубок Императора, ты не сможешь найти девушку, если все будут думать, что ты гей, верно? Казуя не морщится от этой фразы, не сжимает кулаки, потому что он совершенно уверен, Курамочи с большим сердцем не пытается причинить боль. Вместо этого Казуя продолжает ухмыляться и снова смотрит на основание койки над ним. — На самом деле я имел ввиду драфт, — говорит он. — Данные, о которых ты можешь думать, кроме своего члена. — Ты можешь только говорить о своем, так что думаю, мы равны! — Курамочи соскальзывает с кровати. — Что вообще у вас с Савамурой общего? Кроме бейсбола? — А что еще есть? — Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что нужно жить? — Судя по тебе, — говорит Казуя, перекатываясь на бок лицом к стене, показывая Курамочи только спину, — все, что нужно для жизни — проводить больше времени, играя в видеоигры, и дрочить ~ — Однажды я задушу тебя подушкой, — ворчит Курамочи, направляясь в сторону ванной. — Воспользуйся одной из моих, — возражает Казуя. — Не хочу, чтобы мои последние вздохи были ароматными. — Думаю, ты бы заслужил отнести немного меня в загробную жизнь! Казуя смеется, закрывая глаза и сворачиваясь калачиком поверх одеяла. Он решает, что это к лучшему, что Курамочи не поверил ему на слово. На самом деле, к лучшему для всех, и не похоже, чтобы Курамочи знал, что делать с Савамурой лучше, чем Казуя. Были бы ответы на такие вопросы, как «почему Савамура не запускает руки мне в трусы?» или «почему это так отвлекает?» Во всяком случае, Казуя не хочет что-либо рассказывать Курамочи. Ему достаточно Савамуры, когда дело доходит до загороженной правой руки. Он замечает, что руки дрожат, поэтому хватает пригоршнями теплое вязаное одеяло, которое накинуто на кровать на зиму, и думает только о письме, которое хочет отправить Фуруе, пока каждый вдох не перестанет причинять боль в левой части груди.

⚾

За четыре дня до 25-го числа Казуя сталкивается с Такарадой на рынке Цукудзи, блуждающей между прилавками с ярко-фиолетовым шарфом, обернутым по крайней мере три раза вокруг ее шеи на едком декабрьском морозе. Когда она замечает его, она улыбается, отказываясь от просмотра последнего утреннего запаса тунца, чтобы подойти к нему, когда он оплачивает банку маринованной редиски. — Что хотел бы получить на Рождество асоциальный парень с одним хобби? — спрашивает его Такарада вместо приветствия. Полиэтиленовые ручки пакетов с сушеными бобами и домашними солеными огурцами, из которых Казуя любит готовить и которые не продаются в самые холодные зимние месяцы, впиваются в изгибы пальцев. — Наконец-то собираешься признаться мне, Такарада? — Казуя улыбается ей, перекладывая пакеты в руках. Днем тоже морозно, холоднее, чем ожидалось, и Казуя на сто процентов уверен, что в этом причина покрасневшего лица Такарады, когда она смотрит на него снизу вверх, ее собственная сумка для покупок висит в руках. — Если только ты не хочешь купить подарок для питчера Мэйдзи… — Я христианка, — отвечает Такарада. — В моей семье это не просто коммерческий праздник для пар, и даже если бы он был, я бы подарила тебе мое мертвое тело, Миюки, — она ненадолго морщит рот, будто съела что-то кислое. — Я ищу подарок своему брату, так как мы обмениваемся небольшими подарками каждый год, и единственный парень, которого я знаю, как социально неадаптированного, — ты. — Вау, — говорит Казуя, сужая глаза, глядя на Такараду. — Какое яркое описание меня. Я на самом деле чувствую себя уважаемым прямо сейчас. — Я правда старалась, — Такарада подмигивает ему. — Итак, какие идеи? Я хотел спросить тебя в последний раз, когда видела в спортзале, но меня отвлекла реорганизация кладовой, — потом она смеется. — Хотела посмеяться над всеми вами, ребята, за то, что вы пришли, когда команда должна отдыхать, но думаю, даже менеджерам нечего делать во время каникул, кроме как ходить в бейсбольный клуб! — А, но мы заплатим за это на зимних тренировках, если выйдем из формы. Какое твое оправдание? — он слегка наклоняется вперед и усмехается. — Это будет ста восьмидесяти пяти сантиметровый идиот, да? — Восемьдесят шесть, — хмуро отвечает Такарада. — И нет, просто постоянное осознание того, насколько безнадежно вы все заботитесь об оборудовании и расходных материалах. Не хочу появиться в спортзале в январе с шестьюдесятью немытыми полотенцами и кучей пустых бутылок из-под воды. — Справедливо, — он уходит с пути суетливой пожилой женщины, освобождая ей путь к овощным консервам. — Какое хобби? — на пустой взгляд Такарады он добавляет: — Ты сказала, что твой брат асоциальный парень с одним хобби. Что за хобби? — Роботы-игрушки, — говорит Такарада, и осуждение в ее тоне заставляет ее походить на мать Курамочи. Казуя хихикает. — Типа… аниме-роботы или секс-куклы? — пожилая женщина, теперь сгорбившись, чтобы осмотреть консервированную морковь, бросает на него укоризненный взгляд, и Казуя непримиримо улыбается ей, когда Такарада занятыми руками хлопает его достаточно ощутимо и кланяется женщине со смущенной гримасой на лице. — Не говори такие вещи публично, Миюки! — она поворачивается к нему и машет пальцем ему перед лицом. — Разве тебе не стыдно? — В зависимости от обстоятельств, — говорит Казуя, не переставая ухмыляться. — Меня не волнует, что обо мне думают люди, которых я не знаю, если только это не повлияет на мою способность играть в бейсбол, — мычит он. — Если честно, я правда не забочусь о мнении людей, которых действительно знаю тоже, теперь, когда я рассматриваю это. Все зависит от игры. Я говорю, что хочу до тех пор, пока не должен выйти на поле. Такарада фыркает, затем сдувает с лица своенравную челку. Волосы почти не двигаются, удерживаемые ее мягкой вязаной фиолетовой шляпой. — Логично, беря во внимание твой характер, — она снова поправляет шарф. — Аниме-роботы, кстати. Роботы Гандама. Он увлекается ими с тех пор, как мы были малявками, и он так и не вырос из них по какой-то непостижимой и смущающей причине. — К счастью, Савамура не слышал тебя, — говорит Казуя, его ухмылка становится кривой и нежной при одном упоминании о Савамуре. Боже, он становится таким чертовски мягким. — Он бы прочитал тебе лекцию о том, как позволять людям заниматься любимыми делом, не глядя на них свысока ~ Кроме того, знаешь, он одержим подростковыми романтическими комиксами, и он никогда не перерастет их! — Я думала, ему они просто нравилось в старшей школе, — говорит Такарада, протягивая руку, чтобы легко схватить конец рукава Казуи. — Прогуляйся со мной к магазинам? — Я отказываюсь следовать за тобой в Акихабару, чтобы найти подарок для твоего брата отаку, — отвечает Казуя, идя с ней, когда она направляется к выходу с рынка. — И нет, Савамура все еще любит мангу. Он сейчас читает одну о той девушке, которая влюбляется в мальчика, который днем ​​выглядит как ботаник, но потом надевает пирсинг и играет в группе по ночам, или что-то в этом роде. Другая манга про девушку, которая маскируется под мальчика, чтобы спрятаться от дяди в школе-интернате для обучения поваров, и иногда он читает мне рецепты из нее вслух, пока я пытаюсь изучить кадры игры, а он спрашивает, могу ли я приготовить это, маленький засранец, — Казуя смеется, просто думая о Савамуре, лежащем на его кровати, растянувшемся на животе, болтающем ногами в воздухе, когда он читает, с приоткрытыми губами, как будто каждая страница предсказуемой чепухи — сюрприз. — Вы двое определенно проводите много времени вместе, — Такарада мычит. — Интерес к романтике приемлем. Думаю, это даже мило. — А как насчет его интереса к отлову жуков? — дразнит Казуя, и Такарада вздыхает. — Ну, ни один мужчина не идеален, — говорит она, и Казуя снова смеется, размахивая пакетами в руках и сокращая шаг рядом с ней. — А как насчет тебя? Есть ли у тебя какие-нибудь хобби, кроме бейсбола и того, чтобы быть отвратительным? — Быть ​​отвратительным — не хобби, — говорит Казуя, изображая обиду. — Это просто то, в чем я хорош от природы, например, быть прекрасным. — Ты больше симпатичный, чем прекрасный, — говорит Такарада. — Ты, должно быть, похож на мать. Казуя, у которого был ответ на кончике языка, проглатывает его, слегка стиснув челюсти, и изображает улыбку. — Мой отец так думает, — говорит он легко, а затем быстро продолжает: — Что насчет тебя? Ты похожа на свою мать, Такарада? Что-то в его тоне должно быть не так, потому что Такарада внимательно смотрит на него с оценивающим любопытством, прежде чем сузить глаза. — Я больше похожа на мать своего отца, — наконец говорит она. — Моя мама на самом деле от этого отчаялась. Каждый год на Новый год она смотрит на нас и вздыхает. Думаю, она хотела бы, чтобы гены моего отца были не такими сильными, — она склоняет голову набок. — Ты собираешься домой на Новый год? Ты ведь из Токио, да? — Могу, — говорит Казуя, тщательно обдумывая, что сказать, чтобы она не задавала больше вопросов. — Зависит от того, будет ли мой отец работать в тот день или нет. Я мог бы просто остаться здесь и наслаждаться пустым кампусом, вместо того, чтобы отправиться в Тамагаву. — А, — говорит Такарада, и Казуя ждет, пока она спросит о его матери, поскольку она явно закидывает удочку, но она этого не делает, кивая себе, прежде чем мягко ему улыбнуться. — А что насчет Савамуры? — Он из Нагано, поэтому я удивлен, что он не пользуется возможностью перед зимним тренировочным лагерем. — В последнее время он привлекает к себе все твое внимание, — говорит Такарада. — Он, наверное, пользуется тем фактом, что у тебя так много времени, чтобы ловить его подачи! — Этот засранец, — рефлекторно отвечает Казуя, и Такарада разражается смехом, прикрывая открытый рот рукой в ​​перчатке, когда они проходят мимо группы пожилых мужчин, от которых пахнет пивом, несмотря на то, что еще задолго до полудня. — Он так эгоистичен с моим временем. — Ты так говоришь, — говорит Такарада, — но, честно говоря, ты его поощряешь. Тебе это нравится, — она слегка толкает его локтем. — Ты просто заставил его быть достаточно жадным для вас обоих. — Может быть, — признается Казуя, останавливаясь, когда они доходят до конца улицы. Он должен повернуть налево, чтобы пройти долгий путь домой, обогнув храм, и прямо к Гинзе, который, несомненно, является местом назначения Такарады. — Не дай ему узнать об этом. — Я не скажу ему… если ты пойдешь со мной по магазинам, чтобы найти подарок моему брату, — говорит Такарада, скрещивая руки и шепча, как будто это секрет между ними. Он со смехом выдыхает воздух из носа, запотевая очки. — Шантаж? Какая же ты плохая девочка! — Достаточно плохая, чтобы иметь дело с тобой, — отвечает Такарада, и Казуя качает головой, смиряясь с более продолжительным днем, чем планировалось. Он перекладывает все пакеты в одну руку и достает телефон, чтобы проверить время. У него до сих пор открыто сообщение, которое он отправил Савамуре утром, в котором было OK на английском в ответ на слишком официальное приглашение Савамуры прийти и провести день у него дома, как вошло в привычку после обеда. Казуя настаивает, чтобы Савамура отдыхал, чтобы предотвратить повторную травму плеча. Казуя не возражает, потому что дни, проведенные с Савамурой в одиночестве в его квартире, проходят в ленивых поцелуях и еде на вынос, а Савамура рассказывает ему истории о дедушке, или о тренировочном лагере Бриллиантов, или о еще каких-нибудь рассеянных мыслях. Тем не менее, прошлая неделя или около того была странно напряженной, поскольку Казуя боролся с попытками понять, как подойти ко всем… прикосновениям, не показывая, что они его беспокоят. Он будто не в своей тарелке, и он ненавидит то, что Савамура всегда кажется на полшага впереди него в этом, когда он так привык брать верх. Ему кажется, что это то, что он должен понять, и тот факт, что он не может, является еще одним доказательством того, что Казуя не предназначен для всего этого, независимо от того, как сильно он этого хочет. Такарада вежливо откашливается, и Казуя отрывается от телефона и видит, что она наблюдает за ним со странной улыбкой в ​​уголках губ. — Все хорошо? — О, — говорит Казуя, убирая телефон, — неважно. Просто потерялся в мыслях, — он кивает подбородком на пешеходный переход. — Думал, мы идем по магазинам? Я бы не хотел давать тебе повод продать меня твоему любимому питчеру! — Ты когда-нибудь перестанешь дразнить меня из-за моей симпатии к Савамуре?! — она связывает с ним руки. — Не говори мне, что тебе станет еще хуже, если я начну встречаться с ним! Что-то переворачивается в его животе, и он облизывает губы, скрывая дискомфортное хихиканье. — Я всех дразню. Мой испорченный характер, помнишь? — Такие вещи невозможно забыть, — сигнал светофора становится синим. — Тем не менее, в последнее время ты приятнее. — Ты всегда любила меня, Такарада~, — Казуя высвобождает руку и идет через улицу, заставляя ее сделать два поспешных шага, чтобы сравняться. — К тебе надо привыкнуть, — отвечает Такарада, слегка затаив дыхание. — Как к саке. — Означает ли это, что я только для взрослых? — Казуя шутит и не пытается уклониться от очередного шлепка. — Я передумала. Можешь идти домой. — Кто сказал, что я собирался домой? — говорит Казуя, его телефон странно тяжел в кармане. Такарада закатывает глаза, а затем начинает рассказывать о праздновании Рождества в ее семье, а Казуя вполуха слушает, перекатывая ручку пакета с маринованными фруктами со второго сустава на первый. Как саке, повторяет он про себя, пока они идут сквозь сгущающуюся толпу, не похожую на будничную. Такарада продолжает весело болтать рядом с ним, и Казуя вкратце задается вопросом, какой едой назвал бы его Савамура, прежде чем позволить себе расслабиться в разговоре с Такарадой, избегая вопросов о семье в пользу ее, пока они идут полтора километра до Гинзы. Им требуется сорок минут, чтобы выбрать броский будильник Atom Boy, издающий ужасный хруст шестеренок, когда звучит сигнал, спрятанный в магазине игрушек на одной из главных улиц, за более громкими и дорогими магазинами в этом районе. — Винтажные роботы, — хрипит Такарада сквозь смех, когда они оба перестают кудахтать в задней части магазина игрушек, как дети, и Казуя качает головой. — Так ему и надо, хотя думаю, ему это понравится. Казуя начинает отвечать, но затем его телефон вибрирует. Он вытаскивает его, чтобы увидеть новое сообщение от Савамуры. Просто один «?», и Казуя понимает, что прошел почти час. Он не засекал время, но уверен, что Савамура ждал его пару часов назад. Он жует нижнюю губу, затем кашляет. — Я должен идти, — говорит он, снова глядя на Такараду. Такарада пристально смотрит на него. — Скажи, у тебя есть девушка, Миюки? Казуя почти роняет телефон. — Что? Взяв часы Atom Boy обеими руками, она многозначительно смотрит на его телефон. — Ты продолжаешь проверять сообщения, и все утро витаешь в облаках, и ты сегодня очень вежлив. Все это довольно подозрительно, — ее улыбка становится острее. — А теперь тебе пришло сообщение, и тебе нужно идти. Похоже, у тебя свидание. Казуя засовывает телефон обратно в карман и смотрит вниз, чтобы скрыть то, что, как он уверен, — абсолютно выразительное расширение глаз. — Нет, — говорит он так небрежно, как только может. — У меня определенно нет девушки. — Должна ли я тебе верить? — она проталкивается мимо него с будильником, направляясь к кассе. — Ты бы сказал мне, если бы была? — Я бы сказал Курамочи, — немедленно отвечает Казуя. — И он бы рассказывал всем остальным, когда жаловался бы. — Наверное, — Такарада затягивает. — На этот раз я верю тебе на слово, так как не думаю, что ты бы упустил возможность разозлить Курамочи, но с тобой что-то не так. — Не из-за девушки, — говорит Казуя, и помогает то, что это никогда не будет ложью, когда он откровенно встречает ее взгляд, когда она останавливается позади пожилого человека с двумя его внуками, чтобы дождаться кассира. — Хм, — она смотрит на часы. — Что ж, если у тебя такое приятное настроение, спасибо, что помог мне с покупкой подарков. Казуя смеется. — Надеюсь, я был таким асоциальным и скучным, как ты хотела. — С тобой не бывает скучно, — великодушно предлагает Такарада. — Тебе не нужно меня ждать. После этого я, наверное, пойду исследовать продажи макияжа, и сомневаюсь, что ты вдруг стал таким любезным. — Ты права, — смущенно говорит Казуя. — Не могу поверить, что я был таким любезным, — он пожимает плечами и делит тяжелые сумки между двумя руками. — Увидимся после праздников? — В зимнем тренировочном лагере в январе. Наслаждайся тихим кампусом. — Насладись лицом брата, когда он увидит эти часы! Он покидает магазин игрушек под ее смех, снова сливаясь с морем пар, осматривающих витрины ювелирных магазинов, выстроившихся на улицах торгового района Гинза. Судя по GPS на телефоне, до Савамуры всего двадцать пять минут ходьбы быстрым шагом, но Казуя вынужден двигаться медленнее из-за большого скопления людей. Сегодня понедельник, а Рождество — не какой-то национальный праздник, поэтому он не знает, что привлекает внимание в ранний будний день. Может быть, Гинза всегда такой, и просто Казуя никогда не заходил сюда на достаточно долгое время, чтобы это заметить. Пакеты кажутся невероятно тяжелыми, когда он поднимается по лестнице в квартиру Савамуры на верхнем этаже. Савамура хмуро смотрит на него, когда открывает дверь. — Ты мог бы сказать мне, что опоздаешь. Я мог пойти в книжный магазин… — Что-то, что ты читал, вышло сегодня? — Казуя смеется. — Сегодня понедельник! Ты мог бы начать собирать вещи, чтобы поехать домой или что-то типа того! — Я дочитал последнюю книгу на английском, и мне нужна новая! — кричит Савамура. — А зачем мне собирать вещи, чтобы ехать домой! У меня там есть все, что нужно! — О чем была книга? — Казуя ставит пакеты у двери, чтобы не забыть их. Какое облегчение, и он сгибает пальцы, чтобы восстановить кровообращение. — О принцессах? О драконах? — О… — сдержанный крик Савамуры заставляет Казую хихикать. — Да, была принцесса, и есть продолжение! Я думал, ты будешь здесь вечность назад, иначе я бы пошел и купил! — Извини, — говорит Казуя. — Потерял счет времени с красивой девушкой ~! — хмурый вид Савамуры просто преувеличен, и неустрашимый Казуя криво улыбается ему. — В итоге ходил час по магазинам с Такарадой, пытаясь найти игрушку-робота для ее двадцатипятилетнего брата, — он снимает шапку с головы. Кончики его вьющихся волос влажные от пота. — Это твоя вина, надеюсь, ты понимаешь. — О чем ты?! — Савамура расстегивает молнию Казуи. — В смысле моя вина?! Я даже не знал, что ты куда-то собираешься, прежде чем ты пришел! — он распахивает куртку. — И! Нет ничего плохого в том, что кто-то интересуется роботами! В любом возрасте! — Иногда ты удивительно предсказуем. — В этом тоже нет ничего плохого! — Савамура дуется на него. — По крайней мере… для тебя, — Казуя отбивает руку Савамуры и смотрит на него. Савамура одет в теплую терморубашку и старые дырявые джинсы с потертостями по швам бедер. — Я до сих пор не понимаю, в чем моя вина, что ты ходишь по магазинам! — В прошлом году я бы никогда добровольно не пошел с кем-нибудь по магазинам в свободное время только потому, что они попросили, — он убирает волосы с лица, вылезая из обуви и ступая на теплый деревянный пол в квартире Савамуры. Савамура выглядит нежным, несмотря на то, что его лицо все еще хмурится, и Казуя для выразительности тычет его в грудь. — Я бы никогда не говорил с Курамочи по душам и держал бы язык за зубами, чтобы не задеть чьи-либо чувства. — Что не так?! — Савамура фыркает, хватая Казую за руку, прежде чем он успевает убрать ее. — Это нормально иметь друзей, Миюки Казуя! — В том-то и дело, — говорит Казуя. — Мне было хорошо без них. Я был в порядке, как и раньше, держал всех на расстоянии, — он беспомощно смеется, позволяя Савамуре сложить руки вместе, сцепив пальцы. — А теперь посмотри на меня, — Казуя не говорит, что то, как Савамура смотрел на него и видел худшие его стороны, все самые ужасные грани характера, которые он скрывал, и все еще хотел узнать больше, потрясло его. С твоей перчаткой все в порядке, сказал ему Савамура, и Казуя вцепился пальцами в траву бейсбольного поля и поверил ему, хотя каждый опыт в его жизни был уроком, научившим иному. Савамуре всегда удавалось превращать людей на поле из безнадежных в оптимистичных, но Казуя должен был знать, что то же самое случится с ним за пределами поля, если он позволит Савамуре ошиваться рядом достаточно долго. — Думаю, твоя сентиментальность заразительна. — С тобой ничего не случится! — все лицо Савамуры кривится от детского недовольства. — Надеюсь, я заразил тебя супер сильно! — Как жестоко! — свободной рукой Казуя разворачивает шарф, оставляя свисать с шеи. — Я не готов к твоему уровню, чтобы публично плакать о любовных романах, для протокола. — Это не та часть, которую я хочу, чтобы ты перенимал! — Тогда какую же? — рука Казуи, которую держит Савамура, горячая, потная. В квартире Савамуры теперь, когда включили отопление, достаточно тепло, чтобы пальто стало неудобным, но он сомневается, что Савамура отпустит руку без боя, учитывая напряженность его выражения. — Я не так много думал о тебе как о человеке в старшей школе, — его большой палец пробегает по внешней стороне руки Казуи, и Казуя чувствует, как ее покалывает, и греет в груди. — Я хочу сказать, на самом деле я совсем не думал о тебе, только о твоей игре, перчатке. Но несколько раз я … — Думал о том, насколько я ужасен? — дразнит Казуя, позволяя Савамуре притянуть его немного ближе, от двери и дальше в квартиру. — Ты говорил мне это достаточно часто, — он изгибает губы. — На самом деле, до сих пор говоришь. У меня может развиться комплекс… — Несколько раз я думал, что это потому, что ты выглядишь очень одиноким, — почти тихо прерывает Савамура. — Разве я не говорил тебе об этом раньше, когда мы ходили на то гала-мероприятие? Когда мы учились в старшей школе, все было так, будто были все остальные, и был ты, — он упирается лбом в лоб Казуи. — Ты позаботился о том, чтобы остаться достаточно обособленным, — его глаза блестят. — В то время мы не могли быть настоящей бэттери, потому что ты не мог мне доверять, верно? Иногда кажется, что ты все еще не доверяешь. Во всяком случае, не полностью, — его рука сжимается на руке Казуи. — Когда ты закончил учебу, я знал, что никогда больше о тебе не услышу, если не найду тебя! Хотя какое-то время я не был уверен, что хочу этого, и не мог перестать думать о том, чтобы поиграть с тобой. — Оуу, — воркует Казуя, — ты называешь меня незабываемым, Савамура? Савамура приподнимает лоб настолько, что может снова броситься вперед, чтобы столкнуть их головы, и смещает очки Казуи так, что они криво соскальзывают с носа. — Не то чтобы! — Но ты нашел меня, — Казуя облизывает губы, и глаза Савамуры ненадолго опускаются на них, прежде чем возвращаются к Казуе, решимость написана смелым янтарным шрифтом. — Да, Шумамура? — Только из-за Криса-семпая, паршивая отмазка для партнера! — Савамура фыркает, дует теплый воздух на губы Казуи, и Казуя вздрагивает. — Ты даже не потрудился присоединиться к беседе в LINE с другими старшеклассниками! Как будто ты изо всех сил стараешься побыть в одиночестве! — У меня даже нет LINЕна телефоне, — весело отвечает Казуя, отстраняясь от Савамуры, чтобы закончить снимать пальто. Он поправляет очки, пытаясь повесить пальто на крючок на стене, и накидывает на него шарф. Он вытаскивает бумажник из джинсов и сует его в карман пальто, решая, что еще сказать. — Ну… Я никогда не был душой компании, Савамура. Очевидно, я плохо разбираюсь в людях, за исключением тех случаев, когда дело доходит до того, чтобы заставить их сделать что-то, что я считаю забавным или необходимым, — это похоже на то, что он ранее сказал Такараде. Казуя не слишком заботится о мнении людей, но в основном потому, что у него никогда не было таланта следить за тем, чтобы они были выгодными, вне игры. С самого детства он знал, что что-то в нем отталкивает людей, и он отточил это качество до блеска. — Я уже давно отказался от того, чтобы меня любили или понимали, так что не беспокой об этом свою пустую головку. — Ты не должен был отказываться от этого! — Казуя с удивлением поворачивается к грубому и искреннему гневу в голосе Савамуры и обнаруживает, что Савамура движется к нему, загоняя в угол. — Ты не отказываешься от игр! Ты не отказался от меня, когда у меня был йипс, несмотря на то, что он мог положить конец карьере! — на этот раз Савамура тянется к петле ремня Казуи, а не к руке, притягивая обратно. — Так зачем тебе отказываться от себя? Тебе просто нужно было найти подходящих людей, которые тебя поймут. — Звучит как финальные титры детского телешоу, — говорит Казуя, когда Савамура обвивает другую руку вокруг талии Казуи, заключая его в объятия. — Или вдохновляющий фильм. Тебя ждет еще одна карьера, Савадурок ~ — Мудак, — говорит Савамура, касаясь кожи на шее Казуи, и Казуя неуверенно обхватывает рукой бедро Савамуры, а другой подкрадывается к верхнему узлу позвоночника Савамуры. — Это нормально, когда люди видят и твои хорошие стороны! — он целует Казую в челюсть, затем отступает ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Казуей. Выражение его лица настолько нежное, что у Казуи болят зубы. — Тебе больше не нужно быть одиноким, понятно?! Казуя делает глубокий вдох, втягивая запах Савамуры, сосредотачиваясь на ощущении сухой, как зимой, кожи Савамуры под кончиками пальцев, успокаивающем тепле пряного дыхания Савамуры на щеках, и еще раз убеждает себя, что Савамура настоящий, как всегда, когда Савамура говорит что-то смущающее и прекрасное, от чего кровь подступает к лицу и остается там. Затем он выдыхает, позволяя трепещущему сердцу биться о грудную клетку несколько мгновений, прежде чем он скривит губы в ухмылке. — У меня есть хорошие стороны? — он опускает веки, кокетливо глядя на него, понижая тональность так, как он знает, любит Савамура, чтобы отвлечь его от смущения Казуи. — Ну-ка расскажи ~ — Ты меня просто дразнишь! — Савамура отвечает дрожащим голосом, все его лицо становится восхитительно красным, а глаза слегка расширяются от неожиданного изменения тона Казуи. Казуя обожает приоткрытые губы и жар шеи Савамуры под ладонью. — Воспринимай меня серьезно! На самом деле Казуя обожает большинство вещей в Савамуре, и это ужасно. — Я всегда относился к тебе серьезно, когда это важно, — говорит он, слегка приподнимая пятки, чтобы поймать Савамуру в поцелуе. Савамура податлив, открывается для него без возражений, притягивая еще ближе. Он подталкивает Савамуру дальше в квартиру, наслаждаясь скулением Савамуры каждый раз, когда их губы раскрываются во время касания. Когда колени Савамуры ударяются о кровать, он спотыкается, теряет равновесие и падает спиной на одеяло, темные волосы ореолом смотрятся на фоне белых простыней. — Эй! — от его хриплого голоса Казуя вздрагивает, по позвоночнику пробегает электричество. — Кто сказал, что тебе разрешено стать выше меня, пока я не смотрел? — Казуя отвечает. — Лежи на спине. Савамура моргает, глядя на него по-совиному, но следует указаниям, и это приносит удовлетворение настолько, что желание, накопившееся в животе Казуи, медленно растекается, как пролитый мед. — Я не планировал так вырастать, Миюки Казуя! — его длинные ноги слегка раздвинуты, джинсы натянуты на растущую эрекцию, а руки подбоченятся. Он выглядит потрясающе, вот так. Казуя может признаться себе, что, по его мнению, Савамура во многих отношениях выглядит потрясающе, свирепость сердца и индивидуальность видны во всем, что он делает и говорит, нарисованы в изгибах всех его глупых выражений, в каждой подаче, которую он отправляет Казуе в перчатку и каждом движении пальцев по плечу Казуи. Но Казуя знает, что ему также нравится широта чужих плеч и то, как мускулы Савамуры двигаются под его руками, как Савамура ощущается таким сильным и крепким, когда Казуя прислоняется к нему. — Я не ненавижу это, — говорит Казуя, а затем, не теряя больше времени, забирается на него сверху, располагая бедра по обе стороны от бедер Савамуры, руки у ушей Савамуры, и он наклоняется, чтобы целовать его снова, и снова, и снова. Он посасывает верхнюю губу Савамуры, издавая стон, и, похоже, Савамура перестает быть послушным, потому что он снова прижимается к нему, кусая и покусывая губы Казуи, царапая зубами чувствительную кожу, пока Казуе не становится слишком жарко, чтобы дышать. Он ненадолго останавливается, чтобы просто посмотреть, и когда Савамура лежит под ним, помятый и великолепный, с расширенными зрачками, Казуя думает, что мир может закончиться прямо сейчас, а он может даже не заметить. Савамура теперь полностью возбужден, его эрекция теплеет между ног Казуи, а руки сжаты в простынях, когда он изо всех сил старается не двигаться. Он тяжело дышит, Казуя тоже пытается отдышаться, сердце бешено колотится в груди. «Мы всегда останавливаемся здесь», — думает Казуя. Здесь Савамура отделяет их друг от друга и превращает поцелуи во что-то более простое, и они оба осознают, как нарастает внезапное напряжение между ними, пока Казуя продолжает смотреть на Савамуру, проводя большим пальцем по скуле Савамуры, кончиками пальцев путаясь в темных вьющихся волосах, а мизинцем — во впадине уха Савамуры. — Мне остановиться? — спрашивает Казуя, чувствуя, как мышцы Савамуры напрягаются под ним. — О чем ты? — спрашивает Савамура хриплым и грубым голосом. — Здесь ты всегда прекращаешь, — говорит Казуя после долгого момента взвешивания последствий честности. Трудно думать о влажности рта и тяжести в животе, но все, что они делают, настолько ново для него, что у него нет другого выбора, кроме как двигаться вперед с притворной уверенностью. — Ты никогда… Ты никогда не идешь дальше. Савамура проводит языком по нижней губы от одного уголка рта, пока не доберется до другого. — Ты хотел, чтобы я продолжил? — его ресницы трепещут, но в этом нет ничего постановочного — флирт Савамуры всегда случаен, смутно замечает Казуя на периферии мыслей, и этот не исключение. — Я не хочу делать то, чего ты не хочешь. — Опять таки? — Казуя полностью засовывает руку в волосы Савамуры, натягивает их и обнажает покрасневшее горло Савамуры. Смятение последних нескольких недель нарастает, и Казуя позволяет ему ускользнуть. — Из-за того, что случилось в спортзале? Не из-за… — Я знаю, что тебе не нравится, когда ты не контролируешь себя! — в спешке выпаливает Савамура, повышая тональность голоса. Он нервничает. — Значит, я не подведу тебя! Ты даешь мне знаки, и я сделаю все возможное, чтобы ими не пренебречь! Это… — он выдыхает. — Этого достаточно?! — Достаточно для чего? — спрашивает Казуя, но даже когда говорит, он уже знает, что Савамура имеет в виду достаточно, чтобы ты доверился мне. Савамура хочет доверия Казуи; почему-то думает, что он еще его не заслужил, думает, что тот факт, что Казуя тут, в постели Савамуры, в личной жизни Савамуры, не является самым большим актом доверия, который Казуя когда-либо проявлял в своей жизни. — Достаточно для всего! — Савамура вызывающе смотрит на него, и снова это слово всего, используемое Савамурой как нож, чтобы пронзить любое стремление, которое Казуя может запереть, сводя к минимуму ущерб, нанесенный Савамурой искренними признаниями и безоговорочной честностью. — Ты такой… — Казуя недоверчиво фыркает, не в силах закончить предложение, и, после некоторой неуверенности, начинает тереться, ровно настолько, чтобы их члены терлись о джинсы. Савамура стонет, запрокидывая голову назад, чтобы снова обнажить горло, и Казуя пользуется этим, прижимаясь открытым ртом к соленой от пота коже и посасывая, как Савамура привык поступать с ним. — И все в порядке? Я веду? — бормочет он, когда отстраняется достаточно, чтобы рассмотреть свою работу, Савамура вздрагивает от дыхания Казуи о влажную кожу. — Ты мой кетчер. Ты должен вести меня, Миюки, — выдыхает Савамура, его руки скользят по задней части рубашки Казуи, теплые и растекающиеся по спине. — Я твой напарник, и разве я не говорил, что ты можешь давать знаки? Кроме того… — затем он белозубо улыбается. — Разве я не всегда был хорош в том, чтобы следить за тобой, Миюки-семпай? Слова текут горячие и яростные, как лава в животе Казуи, и пальцы Казуи на груди Савамуры сгибаются, пока края ногтей не впиваются. Я на самом деле безнадежен, да? думает он, прежде чем выгнуться вперед, чтобы встретиться с ожидающим ртом Савамуры. Савамура не оказывает никакого сопротивления, когда Казуя берет под контроль поцелуй, больше не неуклюжий или неуверенный, когда проводит зубами по мягкой внутренней стороне нижней губы Савамуры, и Казуя трепещет от того, как Савамура извивается под ним в поисках большего, как его коротко стриженные ногти умудряются как-то нацарапать больше линий на спине Казуи, в то время как Казуя терзает его рот. Казуя отстраняется назад, тяжело дыша, и наслаждается ошеломленными глазами Савамуры и учащенным сердцебиением под руками. — Тогда вот мой знак, — говорит он, поднимая руку от груди Савамуры, чтобы аккуратно обвести изгиб верхней губы Савамуры. — Дай мне свой любимый фастбол во внутрь… — Ты всегда его просишь! — пальцы Савамуры проникают под пояс джинсов Казуи, касаясь кончиками чувствительной кожи на пояснице, погружаясь в ямочки на заднице. Казуя целует уголок губ Савамуры. — Ну, — говорит он, глядя прямо в светящиеся глаза Савамуры, — он может быть и моим любимым тоже. — Почему ты не говорил мне раньше?! — Савамура не дает ему возможности ответить, стремясь поймать Казую ртом. Казуя нетерпеливо наклоняется, нетерпеливо берет, позволяя себе погрузиться в запах стирального порошка, книг и кожи, пока Савамура стягивает рубашку. — Ты должен был рассказать мне! Они расстаются, чтобы отбросить футболку Казуи в сторону, и Казуя пользуется моментом, чтобы сдернуть рубашку Савамуры. Савамура смеется, без усилий поднимая торс, пока его плечи не отрываются от кровати, пресс выделяется в такой позе. Казуя без колебаний проводит пальцами по мышцам, наслаждаясь дрожью Савамуры. — Я говорю тебе сейчас. — Мне придется научить тебя, когда говорить мне такие вещи, — говорит Савамура, прижимая ладонь к животу Казуи, заставляя его пресс сжиматься и дрожать. Это не новое прикосновение, но оно кажется таким, учитывая, как Савамура сосредоточенно смотрит на него. — Я не так хорош в том, чтобы просто знать такие вещи, как ты иногда, понятно?! Так что просто скажи мне, о чем ты думаешь, придурок! — Думаю, ты на самом деле меня убьешь, — отвечает Казуя, опускаясь вниз, чтобы пососать кожу, натянутую на ключице Савамуры, успокаивая новую отметину языком, когда рука Савамуры поднимается, чтобы схватить его за волосы. — Я даже не знаю, что с тобой делать. — Все, что хочешь, — отвечает Савамура так, будто это очевидно, а может быть, так и есть для кого-то, кроме Казуи, который слишком давно не проявлял привязанности так открыто, что, возможно, вообразил, что она вообще когда-либо была. Но способность Савамуры постоянно протягивать сердце Казуе, зная, что Казуя может быть жестоким так же легко, как и добрым, смиряет и волнует одновременно, и заставляет Казую думать, что каждый росток силы, который он мельком увидел в Савамуре в старшей школе, расцвел и пустил неизмеримо глубокие корни. — Ты можешь пожалеть об этом, — говорит ему Казуя, зажимая камешек соска большим и указательным пальцами. — В конце концов, ты не единственный, кто требователен. — Думаешь, я не знал этого раньше, засранец-семпай?! — Савамура слегка дергает Казую за волосы, требуя внимания. — Ничего страшного, если это ты! — В любом случае, тебе всегда нужно было все мое внимание, — Казуя легко целует грудину Савамуры. — Теперь оно твое. — Хорошо, — говорит Савамура тихим голосом, и Казуя тяжело выдыхает от волнительного удовлетворения, которое он слышит в этом слове. Савамура, думает он, так опасен в своем неприкрытом собственничестве, из-за чего Казуя уже весь твердый, член прижимается к молнии джинсов сквозь трусы, и знание того, насколько возбужден Савамура, не помогает его трясущимся рукам, когда он проводит ими по ребрам Савамуры, целуя и пощипывая путь вниз к редкой дорожке каштановых волос, начинающейся чуть выше пупка Савамуры, облизывая каждую отметину, случайно оставленную по пути. Савамура низко рычит, когда Казуя проводит языком по его прессу, а Казуя едва видит, когда смотрит вверх из-под ресниц, потому что очки помутнели там, где не запачкались. Он снимает их, неуклюже ставит на столик рядом с кроватью Савамуры, и мир становится туманным и сглаженным по краям. Он задыхается, когда мозолистая левая рука Савамуры обвивает челюсть, запрокидывая голову назад, а губы Казуи кривятся. — Нравится то, что видишь? — собственный голос глубже, чем ожидалось, и он мог не заметить, как Савамура вздрогнул, но отчетливо это почувствовал. — Не могу с этим ничего поделать! — ноги Савамуры раздвигаются шире, заставляя Казую сдвинуться вперед, чтобы сохранить равновесие. — Ты выглядишь так жарко! Слова веселят Казую и помогают с нервами, и он скользит руками вверх по ребрам Савамуры, щурясь, чтобы разглядеть выражение лица. — Как именно? — Сосредоточенно, — скулит Савамура, снова толкаясь вверх, и Казуя шипит, рефлекторно давя назад бедрами. — Ты всегда выглядишь сексуально, но когда сосредотачиваешься, сосредотачиваешься на мне, я хочу… — Казуя наклоняется, чтобы взять сосок Савамуры в рот. — А, ммм, я хочу… — Хочешь? — он дует по влажной коже, и Савамура снова хватается за его волосы, резко дергая Казую вверх, пока его рот не окажется достаточно близко для поцелуя. — Хочешь чего? — Хочу убедиться, что ты никогда так ни на кого не смотришь! — он кусает Казую за подбородок, кусает нижнюю губу. — Хочу оставить следы на каждом миллиметре твоего тела, чтобы никому больше не на что было претендовать! — Эгоистичный, — говорит Казуя, прежде чем скользнуть языком в рот Савамуры и украсть остальные слова. Он никогда не устанет целовать Савамуру. Может, он тоже хочет заявить о правах на Савамуру. Он вспоминает, что чувствовал каждый раз, когда видел свою фамилию, написанную на спине Савамуры, одетого в ветровку Казуи, хотя он давно уже получил собственную. — Да, — соглашается Савамура. — Эгоистичный, жадный и целеустремленный. Всегда такой, когда дело касается тебя! Казуя утыкается носом в горло Савамуры. — Значит, я плохо на тебя влияю? — Нет, — отвечает Савамура, и, черт возьми, он такой твердый, когда прижимается к Казуе, отчаянно продолжая водить пальцами по спине Казуи. — Разве ты не понимаешь?! — Может быть, если бы ты был логичным, — бормочет Казуя, поддерживая себя одной рукой, пока другая пробирается обратно к поясу джинсов Савамуры, — Я бы понял, Савадурок. — Ты раскрываешь во мне все самое лучшее, черт возьми! Желать всего тебя, желать твой бейсбольный мяч, желать, чтобы ты ловил мои подачи, желать, чтобы ты смотрел на меня… — Савамура стонет, когда Казуя осторожно сжимает его сквозь джинсы и поощряет, Казуя наконец расстегивает верхнюю пуговицу, касаясь костяшками пальцев внутренней стороны эрекции, тянет молнию. — Значит, я должен быть лучшим, должен это заслужить! Рука Казуя замирает, и даже с ослабленным зрением он может видеть раскрасневшуюся кожу Савамуры и блестящие глаза. Во рту чувствуется вкус кожи Савамуры, и он все еще ощущает запах его мыла и стойкий запах хорошо смазанной перчатки. Они оба тяжело дышат, громче, чем гул портативного обогревателя Савамуры, а сердце Казуи еще громче. Кажется невероятным, что Савамура может просто так сказать что-то подобное. Что Савамура может носить эмоции прямо там, где их видит Казуя. Носить их, чтобы Казуя мог их видеть. Кажется невероятным, что Казуя когда-либо игнорировал какую-либо грань Савамуры, хотя он не тот, кто в этой постели должен что-либо доказывать, Казуя уверен, если он вообще в чем-то уверен, поскольку его чувства неустойчивы, как песок в океане. Казуя проглатывает все эти мысли и облизывает зубы. — Так что же тебе нужно сделать, чтобы заработать мою руку на члене? — он снова проталкивает руку вверх по животу Савамуры, по идеальному прессу, и он вздрагивает под ладонью. — Перестань смеяться надо мной, Миюки Казуя! — Ничего не могу с собой поделать, — отвечает Казуя. — Слишком просто. — Ты такой… — он задыхается, хныкая, когда Казуя наконец окунается в трусы Савамуры, чтобы обхватить его член рукой. — Такой…? — он плотно сжимает пальцы, привыкая к весу и ощущению чужого члена, немедленно определяя различия, даже когда остальная часть мозга посвящает себя наблюдению за лицом и вздымающейся грудью Савамуры. — Хороший бойфренд? — Ты никогда в жизни не был хорошим! — отвечает Савамура агрессивно. До Савамуры большинство фантазий Казуи были безликими; прагматика не давала ему зацикливаться на каком-то конкретном человеке, не желая усложнять жизнь. Теперь, однако, он думает, что ему будет трудно думать о чем-либо, кроме извивающегося нетерпения и блестящих глаз Савамуры, когда он в следующий раз прикоснется к себе. — Ты такой грубый. — Я вежлив, когда люди этого заслуживают! — Так что мне нужно сделать, чтобы заслужить твою вежливость? — он вытаскивает Савамуру из джинсов, из нижнего белья и смотрит, как тот откидывает голову назад, в то время как Казуя кладет большой палец на нижнюю часть, прямо под головкой. Савамура распухший и готовый, кончик скользкий от предэякулята, и пока Казуя лениво трет по кругу, из щели падает еще одна капля. — Хм? Внезапно Савамура двигается, выпрямляясь, чтобы снова поцеловать Казую, одной рукой обвивая за талию и притягивая, а другой сильнее зарываясь в волосы. — Все равно я не хочу быть с тобой вежливым, — говорит Савамура прямо у рта Казуи, и Казуя заглушает стон, посасывая язык Савамуры, освобождая зажатые руки, чтобы настойчиво надавить на пояс джинсов Савамуры. Савамура счастливо смеется, выбираясь из-под Казуи и меняя позиции. Он выглядит глупо, с широкой ухмылкой и распахнутыми джинсами, его член упирается в живот, но Казуя, прижатый к кровати, запыхавшийся, совершенно не против. — Эй, а ну, — говорит Казуя, чувствуя, как ответная улыбка трогает собственные губы. — Я думал, я главный. — Ага, — отвечает Савамура. — Ты дал знак, что хочешь меня. А теперь я подам! Казуя сглатывает, его ноги подсознательно раздвигаются, яйца напрягаются. — Не слишком ли быстро… — Замолчи! — Савамура рычит, падая, чтобы укусить Казую за плечо, и Казуя мог быть новичком во всем этом, но он всегда был наблюдателен, и он может прочитать отчаяние в каменных бедрах Савамуры также, как может прочитать хватку взвинченного бэттера при полном счете. — Скажи что-нибудь получше! — Что, например? Сказать, что я хочу снять с тебя одежду? — не позволяя себе сомневаться в чем-либо, Казуя снова тянется к джинсам Савамуры, стягивая их с бедер. — Или ее должен снять я? — Савамура вздрагивает, когда пальцы Казуи скользят по бедрам, а затем сам избавляется от джинсов, нижнего белья и носков с оленьей грацией, больше характеризовавшей его молодые годы, чем нынешняя уверенность, с которой Казуя стал его ассоциировать. В конце концов, это не важно, потому что Савамура обнажается, без смущения, стыда или колебаний, а это главное. Казуя хотел бы ясно видеть без очков, но, поскольку не может, начинает обрисовывать наклон голых бедер Савамуры руками, опуская большие пальцы в изгибы тазовых костей, прежде чем сжать твердые мышцы задницы. Ему не хватает жара Савамуры, полностью прижатого к нему, поэтому он тянет, желая снова прижаться, но Савамура издает тихий протестующий звук. — Хм? — Казуя прищуривает глаза, чтобы лучше разглядеть выражение лица Савамуры. — Нет? — Я тоже хочу тебя коснуться, — говорит Савамура. — Больше. Всего тебя. — О, — Казуя издает долгий, дрожащий вдох, скользнув одной рукой по прямой спине Савамуры. — Тогда делай, что хочешь. — Я вообще не знаю, что делаю, — отвечает Савамура, и под ладонью Казуи его позвоночник выгибается, как у зевающей кошки, когда он меняет центр равновесия, опуская вес на правое предплечье, чтобы проследить линии грудных мышц Казуи указательным пальцем левой руки. — Но хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Могу я попробовать? Казуя смеется. — Будто я скажу нет, Савамура, — голос прерывается, когда Савамура наклоняется достаточно, чтобы царапать зубами всюду, где он оставил покалывания от прикосновений. Он делает паузы каждые несколько сантиметров, чтобы пососать отметины достаточно сильно, причиняя боль, но это заставляет Казую гореть сильнее. — Ты собираешься съесть меня живьем? Савамура движется вперед, толкаясь носом в подбородок Казуи, прежде чем посмотреть ему прямо в глаза. Зрачок почти поглотил блестящий золотой оттенок радужки, а волосы, почти черные от пота, превратились в облако вокруг гипер-сфокусированного выражения лица. — О… Ты бы хотел? — спрашивает Савамура, и Казуя боится, что будет видеть, слышать это каждый раз, когда будет закрывать глаза, весь воздух в теле улетучится, когда Савамура выпотрошит его, разорвав кожу свирепым взглядом и оставив все желание выливаться между ними. — Не знаю, — выдыхает Казуя. — Я, блядь, не знаю, просто… И Савамура снова целует его, язык прижимается к нёбу Казуи, блуждающая рука неумело дёргает за пряжку джинсов Казуи. Казуя понял и спустил джинсы, поймав заодно нижнее белье. Савамура помогает быстро снять их полностью, прежде чем толкнуть Казую и устроиться на нем сверху, ровно накрывая массой, когда лижет путь обратно в рот Казуи, медленно выдавливая из него воздух весом тела. — Он большой, — выдыхает Савамура, слегка смещаясь, так что теперь их члены соединяются, и между ними ничего нет, только гладкая кожа и тепло. — Что? — у Казуи перехватывает дыхание, когда Савамура мычит под его челюстью. — Твой член, — говорит Савамура прямо в ухо. — Ты представлял? — выдавливает Казуя, потерянный в ощущениях, когда Савамура покусывает мочку его уха. Все становится более интенсивным, когда ничто не заглушает сердцебиение Савамуры, когда волосы на животе Савамуры касаются волос Казуи. — Думал о нем? — Ага, — отвечает Савамура. — Все время, — он хватает бедро Казуи и перекидывает через свое, впиваясь пальцами в мускулы, и качается вперед, целеустремленно прижимаясь к нему, пока Казуя прикусывает нижнюю губу, чтобы подавить стон. — Не делай этого, — намеренно говорит он. — Не скрывай, что тебе это нравится, Миюки Казуя, — глаза блестят. — Хочу, чтобы меня хвалили, когда я что-то делаю хорошо. — Бля, — говорит Казуя, беспомощно сжимая спину Савамуры, так сильно и горячо, что не может думать ни о чем, кроме как о том, чтобы кончить. — Бля, у тебя есть хоть какое-то подобие фильтра? — Мне нравится, как твой голос звучит прямо сейчас, — продолжает Савамура, бессвязно толкаясь, но не настолько, чтобы ослабить трение между ними, а Казуя не в том положении, чтобы его это волновало, потому что может ощущать удовольствие от всего до кончиков пальцев ног, простыни мнутся под ним, прилипая к коже. — Или как он звучит после того, как мы много целовались, хриплый и низкий. Иногда я возбуждаюсь, просто думая об этом, даже если стараюсь не думать о том, как красиво выглядит твой рот, когда он весь розовый от поцелуя. Казуя снова стонет, на этот раз позволяя ему вырваться, и Савамура вздрагивает над ним. Казуя заставляет себя не закрывать глаза, рассматривая Савамуру с такого близкого расстояния, пот завивает волосы за ушами еще сильнее, все его лицо красное от напряжения, ресницы трепещут от каждого удара их бедер друг о друга. Савамура все еще говорит, его дыхание сбивается между непристойными комплиментами в адрес ног и задницы Казуи, которые, как Казуя не может поверить, льются из того же рта, характеризующего отношения садами, а людей — снежинками. — Ты такой горячий, — говорит Савамура, подтягивая ногу Казуи выше, давя на него грубее, с большим энтузиазмом, чем с изяществом. — Несправедливо, ты так отвлекаешь! Ты даже не специально, черт… — он задыхается, прижимаясь лбом к Казуе, дыша вместе с ним. Его глаза полузакрыты, как у Казуи, и мысли Казуи рассеяны, все его внимание сосредоточено на местах, которыми они касаются, на каплях пота, катящихся по шее к простыням, на ускоряющемся темпе Савамуры, на удовольствии, нарастающем и нарастающем в животе, подобно океанской волне, готовой подняться на гребень. — Я так- — Ага, — говорит Казуя, губами находя нос Савамуры, щеки, а затем, наконец, губы, когда пальцы его ног скручиваются, член такой полный и твердый, что все граничит с невыносимостью, когда они трутся. — Я тоже, Савамура, — он небрежно целует его, едва в силах сделать больше, чем дышать в открытый рот Савамуры. — Я сейчас- Савамура стонет в него, громко и гортанно, и Казуя хватается за него обеими руками, пальцы впиваются в поясницу Савамуры, ладони обнимают шею, глаза наконец закрываются, когда он уступает трению и жару. Руки Савамуры дрожат, и Казуя чувствует, как его сердце бьется в такт собственному. Они вместе скользят, влага капает на живот Казуи с головки члена Савамуры, и в темноте Казуя не упускает из виду прерывистое дыхание Савамуры на подбородке или трепет его бедер. — Казуя, — стонет Савамура прямо в горло, и Казуя вздрагивает от этого звука и впадает в оргазм, мышцы одновременно сжимаются, пока из горла вылетает высокий стон. Он царапает кожу Савамуры, чувствует, как зубы Савамуры вонзаются в изгиб, где его шея встречается с плечом, дыхание вырывается со всхлипами, когда Савамура прижимается к нему быстрее с низкими стонами, приглушенными кожей Казуи, но все еще такие громкие в тихой комнате. Он все еще в оцепенении, когда чувствует, как Савамура кончает между ними, наполовину не зная, где заканчивается он и где начинается Савамура в переплетении конечностей, но это не мешает ему снова искать рот Савамуры. Он теряется в ритме их поцелуев, губы и челюсть болят, когда томное удовлетворение распространяется по телу. — В порядке? — спрашивает Савамура шатким голосом, и Казуя игриво теребит Савамуру за волосы. — Как думаешь? — отвечает Казуя, собственный голос такой же неровный и хриплый. — Просто ответь на вопрос, Миюки Казуя?! — Савамура прикусывает верхнюю губу. — Просто хочу убедиться, что не сделал ничего, что тебе не понравилось или… Как же сильно Казуя любит его. — Если бы не понравилось, я бы ударил тебя свернутым журналом, не волнуйся ~! — Все еще не чертова собака, придурок! Посмеиваясь, Казуя легко проводит кончиками пальцев по изгибу у основания позвоночника Савамуры. — Что случилось с Казуей, хм? — Ну… — Савамура фыркает, напрягаясь, но когда Казуя поднимает пальцы выше, он тает, борьба истощается. — Я не собираюсь говорить это все время! — Понятно, — говорит Казуя. Имя Савамуры все еще неловко вертится на кончике языка. Интимно. Как будто после всего его имя — то, в чем Казуя сомневается. Это нелепо. Он усмехается, его губы касаются скулы Савамуры. — Я должен заработать что-то еще? — Дело не в этом, — бормочет Савамура. — Просто не хочу, чтобы ты привык, — Казуя пытается мельком взглянуть на выражение лица Савамуры, но не может, учитывая то, как Савамура тычется носом в пространство за его челюстью. — Ты не будешь смотреть на меня так, будто я выбил в страйк-аут третьего бэттера в девятом, если привыкнешь к тому, что я это говорю! — О, — Казуя сглатывает. — Так я смотрю на тебя? Савамура рассеянно чешет челюсть, и становится щекотно, когда он раздраженно фыркает. — Снова меня дразнишь? — Единственная причина, по которой ты не можешь сказать, — то, что ты идиот, — отвечает Казуя. Страшно, думает он, как все, что он сейчас чувствует, проявляется в мягкости голоса. Савамура все еще лежит на нем, тяжелый и теплый, сперма и пот неудобно склеивают их вместе, и Савамура, кажется, не хочет двигаться, дышит прерывисто, даже когда утыкается лицом в изгиб плеча Казуи. Казуя не возражает. Часть его беспокоится, что если Савамура двинется сейчас, Казуя рискует уплыть. — Эй, Савамура, — Казуя проводит рукой по спине Савамуры, ожидая гудения подтверждения. Когда он слышит, низкое из глубины горла Савамуры, он улыбается. — Какую еду я тебе напоминаю? — Еду? — Савамура запрокидывает голову, чтобы моргнуть сонными золотыми львиными глазами, подозрительно глядя на него. — О чем ты вообще? — Например, перец чили, потому что я ~ такой горячий, — Казуя похлопывает пальцем по щеке Савамуры. — Или колбасу, потому что мой член ~ такой… — Паста из красных бобов внутри дораяки, — прямо говорит Савамура, снова закрывая глаза. — Э? — Казуя немного смеется, а затем, в момент слабости, убирает волосы с того места, где они падают на глаза Савамуре. — Почему ее? Губы Савамуры изгибаются в сонной, удовлетворенной улыбке. — Блин — то, кем ты притворяешься, — бормочет он. Он ерзает, обвиваясь икрами вокруг Казуи, еще больше запутывая их ноги. — Паста из красных бобов, спрятанная внутри, немного сладковата и с интересным вкусом. Это лучшая часть, да? Поскольку глаза Савамуры закрыты, Казуя может спокойно улыбнуться ему со всей нежностью, которую чувствует, достаточной, чтобы задушить его. — Поэтому ты откусил от меня так много кусочков? — поддразнивает он, зная, что весь в бесчисленных следах и синяках от настойчивого рта Савамуры. Савамура не отвечает, и Казуя понимает, что он заснул. — Паста из красных бобов? — Казуя тихо посмеивается, он не устал, и у него нет маски для сна, но он все равно закрывает глаза, потому что было бы глупо смотреть, как Савамура спит.

⚾

— Так, ты выиграл в лотерею? — Хм? — Казуя отрывается от предварительного расписания тренировки, которое он набрасывает для Савамуры и Санджо на время зимнего тренировочного лагеря, чтобы встретиться взглядом с Курамочи. — О чем ты? — Значит, не в лотерею. Ты успешно сдал все экзамены? — Едва пережил их, — отвечает Казуя, крутя механический карандаш между указательным и большим пальцами. — Кроме журналистики. Сдал ее с бейсбольным проектом. Что тебе нужно? Курамочи открыл свой чемодан на полу гостиной и ходил туда-сюда, наполняя его толстовками и туалетными принадлежностями для полуторанедельной поездки домой. Казуя не уверен, зачем ему одежда, когда все его братья одеваются одинаково, и он может просто украсть что-нибудь у них на время визита. Вот что бы сделал Казуя, будь он мелким шорт-стопом с армией таких же мелких братьев. — Ты напевал себе под нос, — объясняет Курамочи, бросая полиэтиленовый пакет, наполненный бог знает чем, поверх неряшливой кучи толстовок. — Ты просто так… счастлив? Не знаю. Полагаю, это апокалипсис, но Ширасу сказал мне, все менеджеры думают, что у тебя есть девушка. — Я уже сказал Такараде, что у меня нет девушки, когда она спросила, — он ерзает на месте, и мягкая флисовая подкладка толстовки задевает засосы и следы от укусов, оставшиеся на теле со вчерашнего дня. При одной мысли о Савамуре, бесстыдно обнаженном и лениво откинувшемся на него, читающем вслух один из его дурацких любовных романов, пока Казуя, такой же обнаженный, дразнил его по этому поводу, по шее побежали теплые мурашки. Тем не менее, он сохраняет спокойную ухмылку. — Ты же знаешь, я не ловелас. Не проецируй, Курамочи. То, что девушка обращает на тебя внимание, делает тебя счастливым, не значит, что меня это интересует~ — Ух, — говорит Курамочи. — Единственное, что делает тебя счастливым, — победы в играх и позор других, — он останавливается в дверях их спальни. — Убедил кого-нибудь сделать что-нибудь унизительное? — Может быть ~! — Казуя хихикает, когда верхняя губа Курамочи недовольно скручивается. К счастью, руки Курамочи заняты, так что Казуя на самом деле не рискует оказаться в удушающем захвате или суплексе за то, что засранец. — Я слежу за тобой, — бормочет Курамочи, отступая обратно в спальню. Казуя снова смотрит на расписание и зачеркивает пятнадцать повторений с резинкой, заменяя их двадцатью. Санджо его возненавидит. — Это будет сложно делать из Татеямы! — кричит он. — Еще не поздно поехать со мной на Новый год, — кричит в ответ Курамочи, затем возвращается туда, где Казуя свернулся калачиком на большой подушке, чтобы бросить рюкзак рядом с чемоданом. Казуя вздрагивает, когда компьютер Курамочи ударяется о пол. Иногда Курамочи — воплощение сопутствующего ущерба. — Знаю, ты обычно навещаешь своего старика на Новый год, но ты нравишься моей маме больше, чем я, так что это не навязывание. — Не удивительно, что я больше нравлюсь твоей маме, учитывая… — Если ты скажешь что-нибудь сексуальное о моей маме, я воткну тебе карандаш в горло, — рычит Курамочи. Казуя хихикает, сгибаясь от смеха. — Я хотел сказать, учитывая, что мы оба любим готовить, — хрипит он. Гримасничая от обиды, Курамочи бросает в него пару носков, и Казуя легко ловит их, отбрасывая назад, те отскакивают от лба Курамочи. — Неважно, — говорит Курамочи. — Мне нужно отдохнуть от тебя. Сделай одолжение и умри, пока меня не будет. — Очень не мило, — отвечает Казуя, все еще смеясь. — Когда ты вернешься? — За день до выезда в зимний тренировочный лагерь, третьего, — он закрывает крышку чемодана, прикрывая беспорядок, и застегивает молнию. — Тебе не будет скучно в одиночестве? Савамура уезжает завтра, так что тебе точно некого будет мучить целых полторы недели. Разве демоны не иссыхают и не умирают, если не получают пропитание от страданий других людей? — Уверен, смогу себя развлечь, — в конце концов, тренажерный зал в спортзале С будет открыт, и у Казуи были годы, чтобы привыкнуть проводить каникулы в одиночестве. Он какое-то время подумывал съездить в Ичиномию, но его мать всегда любила Рождество и Новый год. Он не хочет портить жизнь ей или бабушке и дедушке, появившись и застигнув ее врасплох. В любом случае, достаточно странно думать о том, чтобы поехать на День совершеннолетия в середине января, и он не совсем создан для продолжительного эмоционального стресса. Савамура уже сводит его в могилу тем, как шепчет Я люблю тебя в волосы Казуи, когда думает, что Казуя спит. Хуже всего то, что он, вероятно, сказал бы это в любом случае, если бы Казуя не паниковал так явно каждый раз, и знание того, что эти слова часто бывают на кончике языка Савамуры, вызывает у него аритмию, довольно нездоровую для кого-то, стремящегося к карьере профессионального спортсмена. — Ты снова улыбаешься, — говорит Курамочи, и Казуя моргает, дотрагиваясь до рта и обнаруживая, что действительно улыбается. — Тебя уже задрафтили в Ласточки? Ты обманом заставил Учиду пригласить на свиданку ту цыпочку из команды по легкой атлетике? У Казуи сердце уходит в пятки, на уме крутятся более сотни отвлекающих фраз, но ни одна из них не выходит на первый план. Его спасает звонок телефона. Имя Криса вспыхивает на экране, под ним загорается номер мобильного телефона. — Надо ответить, — говорит он. — Это Крис. — О, да, он сейчас в Токио с Animal? — Он в Токио? — Казуя сжимает телефон немного крепче, палец наведен на зеленую кнопку, готовый принять вызов. — Ты бы знал, если бы был в беседе в LINE, как все в этом столетии… — Даже если бы я там был, зачем мне говорить с вами, неудачниками? — Казуя усмехается Курамочи. — Может, я бы просто долго ~ разговаривал ~ с твоей горячей мамой, Курамочи! Он обувает кроссовки в прихожей, когда Курамочи рьяно ругается на него, не завязывая их, и отвечает на звонок, хватая куртку. — Миюки? — Знакомый голос Криса на другом конце провода звучит устало, когда Казуя держит телефон между плечом и щекой, чтобы засунуть руки в карманы. На улице три градуса тепла, и хотя это не самое худшее время для ежегодной простуды, он предпочел бы ее избежать. — Крис, я слышал, вы в Токио, — он поднимается на крышу по две ступеньки за раз. — Точнее, я только что узнал об этом от Курамочи, около минуты назад. — Я не вовремя? Казуя толкает дверь, и холодный ветер тут же бьет по лицу. — Вы не могли выбрать время лучше, — честно отвечает Казуя, дрожа и застегивая куртку одной рукой, пока идет к перилам. Вся трава покрыта слоем инея, насколько он может видеть, а день пасмурный, нет даже солнца, которое могло бы смягчить холод зимнего воздуха. — Вам что-то нужно? — Мне нужно… поговорить с тобой кое о чем, — Крис колеблется. — Возможно, было бы лучше лично. Совсем не звучит зловеще, думает Казуя, задаваясь вопросом другой, более практической частью мозга, не слишком ли холодно держать телефон на улице, потому что он начинает делать эту раздражающую штуку, выключаться, будто разрядилась батарея, когда замерзает до определенной температуры. Кумай сказала, это потому, что у него такая старая модель, но Казуя едва ли может оправдать наличие смартфона, не говоря уже о покупке нового. — Ну, у меня нет никаких планов на следующие 8 дней или около того, — говорит Казуя, пытаясь понять, о чем Крис хочет поговорить, когда зубы начинают стучать. — Ты на улице? В такую ​​погоду? — Привычка, — говорит Казуя. — Обычно я выхожу на улицу, чтобы поговорить по телефону, если Курамочи не спит. В противном случае он вмешивается в мои разговоры. Крис тепло смеется. — Не буду задерживать тебя. В субботу? — После часа, пожалуйста. Я компенсирую каждое утро, когда Савамура будил меня раньше десяти, пока его нет. — А, — говорит Крис. — Во время обеда? — Хорошо, — говорит Казуя. Затем он выдыхает, дыхание становится белым облаком. — Ничего страшного, правда? О чем вы хотите со мной поговорить, — он дрожит в тишине. — Крис-сан? — Нет, — говорит Крис. — Наверное, нет. С тобой трудно сказать. — Я всегда этим гордился, — Казуя закрывает глаза. — Но в последнее время, похоже, я не так хорошо умею скрывать эмоции, как думал. — Понятно, — говорит Крис и вздыхает. — Возвращайся внутрь, Миюки. Увидимся на выходных. — Верно, — соглашается Казуя. — Увидимся. Вещи Курамочи сложены у двери, когда он возвращается внутрь. — Последний шанс присоединиться. — До сих пор нет, — говорит Казуя. — Хороших каникул. Не забывай тренироваться, иначе тебя прикончат во время зимнего лагеря! — Да, да, пофиг, — говорит Курамочи. — Чего хотел Крис-семпай? — Не твое дело, — беспечно отвечает Казуя. — А теперь уходи, чтобы я мог начать свои каникулы. — Ненавижу тебя, — жалуется Курамочи, но улыбается, поднимая рюкзак на плечо и хватая чемодан. — Надеюсь, Новый год с твоим отцом пройдет хорошо. — Он всегда проходит одинаково, — говорит Казуя. — Не беспокойся. — Не буду, — парирует Курамочи, а затем уходит, запирая за собой дверь и оставляя Казую одного до конца недели. Он вытаскивает телефон из кармана. Буду дома тридцать первого, как обычно, пишет он отцу. Он получает ответ через десять минут после того, как сворачивается на диване с марафоном фильмов о Джеймсе Бонде с субтитрами и пакетом сушеных кальмаров. В нем написано только ОК, но под ним три точки, указывающие на что-то еще. Любишь огурцы в суши? Я никогда не спрашивал. Казуя смотрит. Мне без разницы, отвечает он, а потом думает об отце, сидящем напротив него в маленьком семейном ресторанчике и не способном смотреть ему в глаза. Он думает о том, что каждый раз, когда возвращается в дом в Тамагаве в Новый год, его всегда ждут свежеприготовленные суши в завернутой в пластик тарелке, потому что суши — одно из немногих блюд, которые отец умеет готовить и рыбу он готовит как эксперт. Новый год — единственное время года, когда Казуя почти помнит, каким был отец до того, как их семья распалась. Больше всего мне нравится угорь, добавляет он. Он бросает телефон на подушку рядом и засовывает в рот еще одну горсть кальмаров. Он засыпает к середине фильма «Завтра не умрет никогда», наслаждаясь тишиной в квартире, за исключением экранных взрывов, только для того, чтобы его разбудил настойчивый стук в дверь. Он с трудом поднимается с подушек, чтобы пойти и ответить. — Знаешь, — говорит он, зевая, — ты можешь просто постучать один раз, как нормальный человек. — Тогда как ты узнаешь, что это я? — отвечает Савамура, с обветренными розовыми щеками. Он ставит сумку на пол и поправляет очки Казуи. — Ты спал посреди дня?! — Да, — по-прежнему вялый, он не думает о том, чтобы взъерошить волосы Савамуры. — Что ты хочешь, Савадурок? — Я уезжаю завтра утром! — он входит и закрывает дверь. — В Нагано! — О, хо? Целая неделя без уговоров половить мяч? — Казуя дразнит. — Ну и что, ты хотел поцеловать меня на прощание? Савамура нелепо краснеет, глаза расширяются, когда он тревожно прикусывает нижнюю губу. Казуя испытывает искушение напомнить Савамуре, что только вчера он позволил Казуе раздеть себя догола, а затем облизал и обкусал всю его грудь, что синяков больше, чем нетронутой кожи, но прежде чем он успевает сказать, Савамура кланяется, волосы развеваются вперед, очаровательный румянец скрыт за ним. — Что ты делаешь? — спрашивает Казуя, внезапно неуверенно. Наверное, это смешно, но его первая мысль была о том, что Савамура вот-вот расстанется с ним. Если честно, он не был бы к такому готов, и даже от одной идеи желудок сжимается, будто полный камней. — Эй, Савамура… — Пожалуйста, прости Савамуру Эйдзюна за то, что он пропустит наше первое Рождество вместе! — выпаливает Савамура, прежде чем взглянуть сквозь длинную челку. — И наш первый Новый год! Пожалуйста, позволь мне компенсировать сегодняшним вечером! Камни исчезают после облегчения, оставляя его немного невесомым, когда он разражается смехом. — О мой Бог! — говорит он, наклоняясь вперед, чтобы хлопнуть себя по ноге, когда Савамура кричит и ощетинивается перед ним. — Это уже слишком! — Что слишком?! А Казуя только вчера дразнил Такараду, говоря, что Рождество в Японии— праздник для парочек. Он не уверен, как мог не заметить, что Савамура придерживается этой традиции. Не тогда, когда это так в его стиле. Казуя, наверное, будет дерьмовым бойфрендом, но немного успокаивает, как ни странно, то, что Савамура уже знает, как он ужасен в людях, и на самом деле не возражает. Когда смех Казуи почти утихает, он выпрямляется и встречает вызывающий, но смущенный взгляд Савамуры. — Ты собираешься быть невыносимо романтичным, да? — В романтике нет ничего невыносимого! — Савамура фыркает, снимая пуховик и перчатки. — Я остаюсь! — Собираешься закадрить меня на Рождество, Савамура? — он наблюдает, как Савамура, одетый в огромный ржаво-коричневый свитер, который, как считает Казуя, должен быть незаконным, с засосами, украшающими его шею и плечо там, где свисает воротник, берет сумку, которую принес с собой, и входит в гостиную. — Что ты задумал? — Я не умею готовить, — говорит Савамура. — Но… я не так уж плох в выпечке, — он поднимает сумку. — Так что я решил, мы можем заказать жареного цыпленка и приготовить рождественское печенье. Казуя поднимает брови. — Ты же не собираешься подвергать опасности мою кухню, да? — Конечно, нет! — Савамура прищуривается. — Я прекрасно умею печь печенье в тостере! Озадаченный, Казуя берет сумку у Савамуры и заглядывает внутрь. Конечно же, там небольшая упаковка муки, картонная коробка с полдюжины яиц, масло, два вида сахара и бутылки с различными экстрактами и специями. Он снова смотрит на Савамуру, криво улыбаясь. — Я вижу. Савамура теребит воротник свитера, привлекая внимание Казуи к ярко-красной отметине рядом с яремной веной. — Знаю, в фильмах и прочем люди гуляют по улицам, украшенным огнями, держась за руки, или катаются на коньках, или едят в каком-нибудь модном ресторане. Но… — Савамура медленно выдыхает. — Мы не можем идти по улице, держась за руки, и, ну, мы можем пораниться, катаясь на коньках, и скоро зимние сборы! Кроме того, ты всегда жалуешься на мои манеры, так что не похоже, что ты захочешь пойти со мной в модный ресторан! — в ответ на тон Савамуры взгляд Казуи снова поднимается к его глазам, только чтобы обнаружить, что Савамура полностью сосредоточен на нем. — Поэтому я подумал, что это может быть еще одна из тех вещей, которые ты никогда не делал. Типа снежных ангелов. Мы можем вместе сделать печенье. — О, — говорит Казуя и, осторожно поставив сумку на пол, чтобы не разбить яйца, входит в пространство Савамуры. — Ты полный дурак. — Эй! — Савамура вздрагивает, но Казуя нежно целует уголок его губ, и Савамура успокаивается. — Миюки? — Ты полный дурак, — повторяет Казуя, снова перенося вес на пятки, хватая сумку и унося ее на кухню. — Но, — добавляет он, глядя через плечо и видя Савамуру, прижимающего кончики пальцев к углу рта, глаза которого широко раскрыты и сияют, — если ты пытался очаровать меня, у тебя не так уж плохо получается. Савамура усмехается, и от его яркости у Казуи перехватывает дыхание. — Становишься лучше в комплиментах, Миюки Казуя! — Попрактикуйся называть меня семпаем, и я подумаю о том, чтобы приложить усилия, — отвечает Казуя, и Савамура смеется, делая три больших шага вперед, чтобы присоединиться к Казуе на кухне. На тесто для печенья у них уходит сорок минут. В основном это вина Казуи, потому что Савамура серьезен и решителен, и Казуя не может не дразнить его по этому поводу, и в итоге они оба покрыты слишком большим количеством муки, и два из шести яиц треснуты о стену после того, как Савамура так разозлился, что швырнул их в направлении Казуи, а Казуя, хихикая, легко увернулся. Казуя работает иначе, когда готовит: он аккуратно и упорядоченно раскладывает ингредиенты на столе в том порядке, в котором они ему понадобятся, и на ходу моет посуду. Савамура — вихрь, хватающийся за следующую, нужную ему вещь и пробующий тесто руками, требующий, чтобы Казуя тоже попробовал, прижимая пальцы к губам Казуи и ожидая, пока он облизнет их. Он краснеет, когда Казуя слизывает смесь с пальцев, а затем кричит на него за то, что он пошлый, и это так мило, что Казуя хватает его за запястье и повторяет для каждого пальца как раз в тот момент, когда глаза Савамуры стекленеют от явного желания. Пока печенье выпекается, Казуя приказывает Савамуре убраться, сидя на чистом краю стола и лениво откидываясь назад, пока Савамура вытирает муку с пола. Впрочем, Савамура, кажется, не особо возражает, насвистывая веселую рождественскую мелодию, с которой Казуя смутно знаком, и время от времени напевая слова, когда помнит их. Савамура не спотыкается и не ошибается в словах, а произносит их четко, будто знает, что говорит, в отличие от того, как Исашики Дзюн имел обыкновение явно искажать тексты английских песен Хикару Утады, когда фальшиво пел их вслух в ванне. — Твой английский лучше, чем я думал, — говорит Казуя, и Савамура, стоя на коленях с закатанными рукавами, смотрит на него с удивлением, насвистывание резко прекращается. — Я учусь в очень продвинутом классе, Миюки Казуя! — Савамура дуется на него. — Конечно, я хорошо владею английским! — Ты занимался с репетитором, — отвечает Казуя, подняв обе брови. — И ты никогда не поправлял меня, когда я дразнил тебя за то, что ты ужасен в нем. — Вместо этого ты бы нашел другой способ подразнить меня! — Савамура встает, бросает тряпку на стойку и подходит к Казуе, встав между его коленями и положив влажные руки на поверхности бедер Казуи. — И да, мне нужно репетиторство. Материал сложный, но Такарада-семпай прошла тот же курс в прошлом году. Она объясняет его лучше, чем мой профессор. Он очень душный и просто болтает, поэтому я всегда засыпаю! — Так ты правда хорош в английском? — Казуя едва набрал минимальный балл на вступительных экзаменах Мэйдзи, компенсируя его относительно высокими оценками по математике. Логично, что Савамура довольно хорош в английском, однако, теперь, когда Казуя переваривает это, раз у него есть способность к языку… Классические японские формы, на которые он переходит, когда нервничает, несмотря на то, что они часто являются архаичными глаголами, плюс обширные знания малоизвестной лексики и символов. Кроме того, написание критических эссе для книг, беседы о предлогах… о каких-нибудь словосочетаниях с Такарадой… — Хм, — он запускает пальцы в волосы Савамуры, убирая их со лба и смахивая ногтями муку. — Думаю, ты бы не закончил школу, если бы не был хорош хоть в чем-то. — Как же тогда ты ее закончил? — Савамура наклоняется вперед, внимательно осматривая лицо Казуи, и Казуя переносит большую часть веса на руки, отклоняясь еще дальше назад. — Моя внешность? — Казуя усмехается, как акула, а Савамура хмурится. — Ну, ну, Савамура, не завидуй, ты и сам не так уж плох. — Не так уж и плох, да? Казуя смеется. — Это вроде как очевидно, что я считаю тебя привлекательным, да? — он поднимает обе брови. — Или ты думал, что я хотел тебя из-за твоей харизмы? Он ожидал, что Савамура встряхнет его, как делал это в старших классах, засунув пальцы в воротник рубашки, но вместо этого Савамура просто склоняет голову набок, длинные густые ресницы трепещут, густо-белая мука размазана по носу, как краска для лица традиционного театрального актера в одном из тех исторических фильмов, которые обожает Савамура. — Но ты хочешь, — медленно, уверенно говорит Савамура. Он улыбается, показывая все зубы. — Иначе ты бы ни за что не согласился на это. — Думаешь, знаешь меня достаточно хорошо, чтобы так говорить? — когда Казуя вдыхает, от печенья сильно пахнет корицей. — Не думаю, что кто-то знает тебя так хорошо, — отвечает Савамура. — Это твоя заслоненная правая рука. Она раздражает, но я начинаю понимать, — он сжимает бедра Казуи. — Я вырос с шумными людьми и множеством друзей, и у меня всегда был кто-то, кто утешил бы меня, если я плакал. Но… ты никогда не плакал, верно? Так что, конечно, тебе нелегко просто говорить о том, что ты чувствуешь, чего хочешь и что думаешь. Тебе нужна практика! Казуя сглатывает, прежде чем выпрямиться, взяться обеими руками за лицо Савамуры и слизать полоску муки с носа. На языке она как мел, но рваный вздох Савамуры достаточно сладок, чтобы отодвинуть вкус на второй план. — Есть и другие вещи, которые я предпочел бы попрактиковать, — мягко говорит он, и кожа Савамуры согревается под ладонями. — Мы можем практиковать и то, и другое, — отвечает Савамура, затаив дыхание, и его руки скользят вверх по ногам Казуи, оставляя за собой огонь, когда подбираются и опускаются. — Потому что я хочу знать тебя, Миюки Казуя. Хочу знать о тебе все, что могу. Казуя изучает лицо Савамуры, не зная, что ищет, но не находит ничего, кроме знакомого упрямого рвения. — Что, если обнаружишь то, чего не ожидал? — его губы подергиваются от противоречивого веселья, потому что он уже знает, что есть много вещей, которые попадут в эту категорию. Казуя, честно говоря, несмотря на все таланты как спортсмена, как человек не представляет особой ценности. — Наверное, буду узнавать дальше, — Савамура притягивает Казую ближе, подталкивая вперед по краю стола, и Казуя кладет руки на плечи Савамуры. — Это часть открытия другого человека, да? — Не знаю, — говорит Казуя. — Единственный человек, которого я когда-либо начинал… — фыркает он, — …открывать для себя — ты. — О, — улыбка Савамуры при этом настолько яркая, что Казуя вынужден отвести взгляд. — Думаю, каждая новая вещь, которую я узнаю о тебе, — семя. — Для того сада, который мы возделываем? Савамура коротко целует Казую в щеку, невинное прикосновение, которое каким-то образом умудряется вырвать у Казуи сердце. — Именно, — говорит Савамура, и взгляд Казуи возвращается к Савамуре, чья улыбка превратилась в довольную кривую, уголки глаз сморщились, переносица по-прежнему скользкая от слюны Казуи. — Для нашего сада. — Как ты так… — Казуя не знает, какое слово здесь подходит, в конце предложения, которое он столько раз пытался закончить. Какая-то его часть хочет сказать, что он идеален, но это неправда. Савамура далек от совершенства: он слишком громкий и слишком прямолинейный, бесконечно болтает и часто не может уловить настроения в комнате. Может быть, Казуя имеет в виду «идеален для меня», что было бы неуместно год назад, с Савамурой из школьных воспоминаний. Однако сейчас это чувствуется, потому что этот Савамура, закаленный как сталь и выросший в своем высоком хвастовстве и нереалистичных идеалах морали, честности и любви, излучает чистую теплоту, а Казуя слишком долго был таким холодным. Он всегда разглядывал солнце, садящееся за горы на западе, остатки предвечернего света поглощали вечернюю прохладу, но Савамура — восход солнца на плоских рисовых полях в сельской местности, сияющий ярко и жарко прямо в глаза Казуе, ослепляя его и обжигая щеки, и Казуя уверен, что закат будет намного темнее и холоднее, теперь, когда он стоит прямо под солнцем. — Так что? — спрашивает Савамура, тыкаясь носом в запястье Казуи, все еще сжимающего челку Савамуры в свободном кулаке. Казуя спасается от ответа звуковым сигналом таймера, и Савамура освобождается от хватки Казуи, чтобы пойти и проверить их печенье. Казуя наблюдает, как он смотрит сквозь стекло на выпечку, прикусывая нижнюю губу. — В тостере они готовятся по-другому. Быстрее. Они уже подрумяниваются по краям! — он горбится в позе маленького ребенка, наблюдающего за научным проектом. — Наверное, потому что тепло намного ближе к еде, верно? — он виляет задницей, шмыгая носом. — Мы не хотим, чтобы они сгорели. Не хочу, чтобы твое первое рождественское печенье сгорело! Казуя складывает руки на коленях, внимательно обдумывая следующие слова. — Это не первое мое рождественское печенье, — говорит он, и Савамура резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, сразу же отвлекаясь от печенья. — Моя мама любила Рождество. Она украшала дом, пекла рождественский торт и слушала американские рождественские песни по радио. У моего отца был такой уродливый красный свитер, который он надевал каждый год, который мама подарила ему на их первое совместное Рождество, и он был слишком мал для него, но он все равно надел бы его, — он слабо улыбается. — Когда мне было… думаю, шесть или семь, она впервые позволила мне помочь испечь печенье. Она дразнила меня, потому что я хотел, чтобы она объяснила мне весь процесс сразу, а не шаг за шагом. — Семилетний Миюки Казуя уже был таким, да? — Савамура бормочет, в основном разговаривая сам с собой. — Мы сожгли его, — продолжает Казуя. — Печенье. Радио перестало работать или что-то типа того, и мой отец зашел на кухню, чтобы попробовать его починить, но мама продолжала отвлекать шутками, чтобы посмотреть, улыбнется ли он, потому что он никогда часто не улыбался, и я смеялся над ними обоими. Мы все забыли о нем, и оно сгорело. — В любом случае, это хорошее воспоминание, да? — Ага, — говорит Казуя. — Хорошее. Вроде того. Мы перестали… мы вообще перестали праздновать Рождество, как только мама ушла, — было слишком странно, думает Казуя, находиться в декабрьском доме в Тамагаве без света, быть одному на той большой кухне и знать, что там не будет ни шуток, ни музыки по радио, ничего. Он вообще избегал много думать о Рождестве после первых нескольких лет, ощущая печаль, скрытую внизу живота, а не на плечах, как слишком маленький рождественский свитер отца. Он не думает о маме в это время года, когда удается, потому что она не такая, какой он ее тогда помнит, розовощекая и светлая, и он не хочет, чтобы эти воспоминания были омрачены ее бледным, черноглазым взглядом, совсем не признающим его или узнающим слишком хорошо и желая этого. — Мы вообще не празднуем Рождество у меня дома, — говорит Савамура. — Так… — он отворачивается от Казуи, его уши краснеют, когда он выключает печку. — Ничего страшного, если теперь мы будем вместе отмечать этот праздник? Будет больно, думает Казуя, когда все, что у него с Савамурой, закончится. Одна только вспышка страха, которую он ощутил в дверях, когда подумал, что Савамура может необъяснимым образом расстаться с ним, говорит ему, что он слишком глубоко увяз. Будет больно иметь рождественские традиции с другим человеком, который однажды может стать призраком прошлого, а не настоящим. В любом случае, Казуя начинает думать, что он, возможно, состоит больше из боли, чем из чего-либо еще. — Еще одна вещь, которую ты узнал из сёдзё-манги? — Нет! — говорит Савамура, вынимая печенье из духовки и ставя поднос на ткань на столешнице. — Просто хочу… Хочу, чтобы у тебя было больше счастливых моментов, как история с твоей мамой. Так что мы должны оставить как можно больше счастливых воспоминаний! — Савамура отрывает кончиками пальцев горячее печенье, шипящее от жары, а затем торжествующе ломает пополам. Он передает половину Казуе. — Оно лучше всего, когда горячее. — Думаешь, делаешь меня счастливым, хах? — Казуя откусывает печенье. Оно тает на языке, слишком мягкое, чтобы держать форму. Уголок губ Савамуры измазан шоколадом. Он ест как ребенок. Казуя, должно быть, испорчен, потому что он любит и это тоже. — Иди сюда. — Зачем? — Савамура все равно двигается, возвращаясь в зону досягаемости рук. Казуя хватает его за свитер свободной рукой, слишком мягкое печенье в другой, и притягивает к себе, целуя, чувствуя вкус масла, шоколада и корицы. Савамура легко открывается перед ним, вздыхая в рот Казуе, и Казуя мечтает временно остановить время хотя бы ненадолго, так же, как он чувствовал себя, когда стоял за тарелкой на Кошиене с горящим сердцем. Савамура вызывает такое же волнение, даже если момент между ними более тихий, более тайный. — Думаю, делаешь, — шепчет он в губы Савамуры и снова целует его. Позже, после того, как Савамура лег, положив голову на живот Казуи, и их липкие руки переплелись, как в американском рождественском фильме, который Казуя никогда не видел по телевизору, глаза Казуи задерживаются больше на лице Савамуры, чем на экране. — Так лучше, — говорит Казуя. — Лучше чем что? — Лучше, чем ходить по улице, держась за руки, — отвечает Казуя. — И лучше, чем кататься на коньках. Я устал от холода. Савамура поворачивается и смотрит на него. — Может, нам тогда приготовить горячее какао? — но то, как он улыбается Казуе, означает, что он понял то, чего Казуя не сказал, не скажет. — И послушать рождественскую музыку? — Ага, — говорит Казуя, голос немного надламывается. — Было бы неплохо. Он долго смотрит на Казую. — Могу я сначала поцеловать тебя? — Нет, — говорит Казуя, но все равно наклоняется и скрепляет их рты вместе, потому что другого выбора нет, не когда выражение лица Савамуры проникает в грудь и сжимает сердце вот так.

⚾

Казуя сгибает спину, ожидая следующий мяч из автомата, небрежно удерживая биту в пальцах. На улице мороз, но он проснулся со слишком большим количеством энергии, чтобы провести день дома, и сейчас ему все равно тепло из-за напряжения, тянущегося по предплечьям, даже если он может видеть очертания дыхания в воздухе. Он проснулся около одиннадцати и проснулся от того, что телефон завибрировал от нового сообщения от Савамуры. Слов не было, только фото: дед Савамуры держит отца в удушающем захвате, оба явно кричат, глаз Савамуры, и копна кудрявых волос на краю картинки. Казуя засмотрелся на ресницы Савамуры и блеск в глазах и сохранил фото. Теперь у него десять фотографий, сохраненных в альбоме на новом телефоне. Восемь из них с Савамурой. Сейчас он один на бейсбольном тренировочном поле, с грязью на бутсах и лодыжках из-за ледяного дождя, обрушившегося на Токио прошлой ночью, тренирует замах. Казуя всегда успокаивался, тренируясь так. Тело гудело, что-то зудело прямо под кожей с тех пор, как Савамура уехал домой. Как будто он забыл, каково это — быть одному. Или, может быть, думает он, посылая еще один мяч в сетку под фантастическим углом, он забыл, что такое чувствовать себя без Савамуры. Что само по себе ужасно, но он уже принял решение попробовать и довести дело до конца, насколько сможет. Он не будет думать о расставании прямо сейчас, даже если знает, что оно неизбежно, и он не будет думать, как мысль о том, что Савамура порвет с ним, сделала его опустошенным, чего он не позволял себе чувствовать годами. Казуя поправляет биту, пока машина готовит еще один мяч, и на этот раз он промахивается. Он вздыхает, полностью перекладывая биту в ладонь, и идет выключать аппарат. Загружая мячи обратно в отсек, он ощущает вибрацию телефона на бедре. Поддерживая одной рукой толстовку как корзину, чтобы переложить последний бейсбольный мяч, он засовывает свободную руку в карман и достает мобильник, проверяя номер звонящего. Это номер домашнего телефона бабушки и дедушки, и Казуя быстро отвечает на звонок. — Алло? Дедушка? — спрашивает он, прижимая к щеке прохладный экран телефона и удерживая его плечом, продолжая загружать машину. — Казуя? — голос на другом конце линии хрипит от неиспользования, и Казуя теряет хватку на толстовке, позволяя мячикам, все еще лежащим там, укатиться на грязную землю. — Мама? — проведя языком по потрескавшейся нижней губе, он поправляет очки на носу. — Как ты узнала этот номер? — Он написан на стикере на холодильнике, — отвечает она. Она прочищает горло, и ее голос становится немного сильнее. — Я хотела поговорить с тобой. Казуя приседает, чтобы собрать укатившиеся мячи. — Где бабушка и дедушка? — Снаружи, — отвечает мать после долгого молчания. — Обедают, — она кажется такой разумной. Казуя не уверен, что с этим делать. Он неуверенно выдыхает, и влажная нижняя губа царапается. — О чем ты хотела поговорить? — Папа сказал мне, что ты можешь приехать сюда на церемонию празднования Дня совершеннолетия, — у нее перехватывает дыхание. — Он сказал, что пригласил тебя, и ты не отказался. — Да, — отвечает Казуя так твердо, как только может. — Я не отказался. — Казуя, — говорит она, и когда она так произносит его имя, он думает не о ней бледной и затененной на больничной койке, а о яркой и сияющей, сидящей на крыльце дома Тамагавы и ожидающей его из школы. — Я бы хотела, чтобы ты приехал. — Ты сейчас так говоришь, но тебе может не понравиться, когда я действительно появлюсь. Ты не можешь знать наверняка. — Я принимала новое лекарство, — признается она, и пальцы Казуи сжимают мяч в левой руке. — В последнее время было… лучше. Как будто я чаще остаюсь собой. Я не… это не… Стало лучше. Закрыв глаза, Казуя делает еще один медленный выдох. — Я честно планировал пропустить его. Она издает тихий звук в горле. Он до боли знаком. — Что пропустить? — Церемонию и все такое. Меня это не волнует. Посещение отделения префектуры, надевание хакама… Это кажется старомодным. — Это важно, — говорит она. — Это не для того, чтобы говорить другим, что ты взрослый. А для того, чтобы сказать себе. Казуя смеется, а затем вздрагивает. Холод настигает его, а губы и лицо покалывает. Пальцы немеют, сжимая бейсбольный мяч в руке, а стекло экрана телефона кажется льдом на его щеке. — Я говорил себе, что я взрослый с пятнадцати лет. А заботился о себе, как взрослый, с одиннадцати. — Я знаю, — говорит она после легкого вздоха. — Ты все равно сюда не приедешь? Чтобы я могла увидеть, как выглядит двадцатилетний Казуя? — Он выглядит так же, как и тот девятнадцатилетний, которого ты видела несколько месяцев назад, — Казуя встает, заставляя себя отпустить мяч. Он тяжело падает на землю. — Я в порядке, ты знаешь. — Хорошо, — отвечает она. Он может представить небольшой изгиб ее рта, все, что осталось от ухмылки, которая раньше растягивала ее губы в тонкую и приподнятую правую сторону, как это делает ухмылка Казуи. — Я… я вешаю трубку. — Ладно, — говорит Казуя. Он сглатывает. — Я подумаю об этом. Я имею в виду, о поездке в Ичиномию. Я подумаю. И она шепчет тихое «о», отчего сердце Казуи сжимается, поэтому он заканчивает разговор первым, запихивая телефон обратно в карман и хватаясь за последние бейсбольные мячи. Он запирает поле связкой ключей, которые одолжил у Ичиносе перед тем, как тот уехал на каникулы. Еще только два часа дня, но Казуя устал, будто занимался весь день. Слишком много времени, проведенного с мыслями, более утомительно, чем целый день бейсбольной тренировки. Эмоции выматывают, в общем. Телефон издает еще один звук уведомления, когда он приближается к дому. Он почти не обращает на него внимания, но по привычке вытаскивает, чтобы убедиться, что это не какая-то чрезвычайная ситуация. Это еще одна фотография от Савамуры. На этот раз на ней только он, лежащий на толстом одеяле с повторяющимся бейсбольным рисунком, и Савамура явно снимал себя сам, рука вытянута у края кадра, а само фото немного криво. Опять же, сопроводительного текста нет, но губы Савамуры сморщены, будто он собирается поцеловать камеру. Когтистые руки, впивающиеся между ребрами, ослабляют хватку, и Казуя ловит себя на том, что слегка улыбается. в постели после обеда? и у тебя хватает наглости называть меня ленивым. Он начинает убирать телефон, но не успевает даже заблокировать экран, как приходит другое сообщение. Оно похоже на первое изображение, Савамура все еще валяется на мультяшных бейсбольных мячах, но на этот раз высовывает язык. Казуя смеется, испытывая искушение послать Савамуре фотографию в ответ, но вместо этого просто качает головой, продолжая улыбаться, и входит в здание, уже чувствуя себя немного теплее.

⚾

В субботу Казуя просыпается прямо перед обедом, стягивает маску для глаз и сонно моргает от яркого солнечного света, освещающего спальню. Беглый взгляд на телефон показывает, что новых сообщений нет с тех пор, как он вчера их прочитал, в том числе и от Ичиносе; Казуя даже не знал, что у него есть его номер. После короткого душа он быстро и небрежно расчесывает волосы, надевает фланелевую рубашку, слишком долго лежавшую у него, и кладет кусок хлеба в тостер, проверяя электронную почту. Там у него тоже праздничные сообщения. От Фуруи самое длинное. Оно равносильно бессвязной тираде о том, как работает вербовка в низшей лиге США, и Казуя ловит себя на том, что смеется задолго до того, как дочитывает до конца, и оставляет его открытым на ноутбуке, чтобы позже ответить. Еще он удивляется короткому сообщению от Маэзоно. — Хех, — говорит он вслух, надкусывая тост, и улыбается. Он дважды оборачивает шарф вокруг шеи, прежде чем выйти за дверь в холодный полдень. Он идет мимо храма, через студенческий городок и спортзалы, пока не оказывается на другой стороне. Он договорился встретиться с Крисом на станции Эйфукучо, примерно в пятнадцати минутах от края кампуса, и он уже продрог, но не стоит ехать на метро, чтобы проехать одну остановку. Телефон вибрирует в кармане, когда он пересекает улицу к пешеходному переходу 413, он вытаскивает его, чтобы увидеть имя Савамуры, перемежающееся с номером. — Тебе так скучно без меня? — спрашивает Казуя вместо обычного приветствия. — Кому скучно?! — Савамура кричит, и он отодвигает телефон подальше от уха, ухмылка вырывается без разрешения. — Мне здесь прекрасно без тебя!!! — Тем не менее, ты позвонил, — Казуя замедляет походку и прижимает телефон к уху после того, как убавил громкость до минимума. — Как обычно вредишь барабанным перепонкам. Ты так скучаешь по питчингу? — Я просто… — бормочет Савамура, и Казуя усмехается. — Кого я обманываю? — улыбка Казуи немного смягчается. — Ты бы не был собой, если бы не скучал. — Не по нему! — хмурый взгляд Савамуры буквально слышен. — Я скучал по твоему голосу, тупой придурок! Сердце Казуи бьется громко раз, другой, и он прижимает свободную руку к груди, будто это может помочь. — О, — говорит он, и ему хочется подразнить Савамуру, но в течение нескольких выразительных мгновений его язык не слушается. — Каких слов тебе больше всего не хватало? Небрежно оскорбительных? — Я скучал по тому, какие звуки ты издаешь, когда я тебя целую! — Савамура отвечает так откровенно. — Когда я прикасаюсь к твоему… — Я снаружи, — шипит Казуя. — Иду к Эйфукучо, Савамура, и ты не можешь просто говорить такие вещи, когда я нахожусь на улице. — Откуда мне знать, где ты?! Я думал, ты будешь сидеть у себя в квартире и смотреть видео о бейсболе или что-то типа того! — Знаешь, у меня есть другие дела, — отвечает Казуя, хотя это именно то, что он делал вчера. — Кроме того, я уверен, что ты играл в бейсбол с Аотсуки и компанией или читал ванильные романы о принцессах-единорогах, так ты правда хочешь сказать, что я предсказуем? — Это отличные книги! — Савамура выпускает поток раздраженного воздуха прямо в микрофон, и она трещит в динамике. — Куда ты идешь? — Собираюсь играть в мяч с Нарумией Мэем, — немедленно отвечает Казуя. Он не против сказать Савамуре правду, но знает, что это разозлит Савамуру, и он может быть полностью им увлечен, но не менее склонен его злить. — Ты такой кусок дерьма! — Ха! — Казуя смеется. — Не ревнуй, Савамура, ты же знаешь, я не собираюсь играть в бейсбол с кем-то еще более эгоистичным, чем ты! — он перекладывает телефон в другую руку, чтобы засунуть ту, уже ледяную, в карман. — Я обедаю с Крисом. — А! Крис-семпай! — Теперь ты действительно не можешь ревновать, — говорит Казуя. — Я знаю, он твой любимчик, но не волнуйся, я не скажу ему ничего слишком компрометирующего о тебе! — Он один из моих любимчиков! — Савамура издает разочарованный звук. — Но ты тоже! Я хочу пообедать с вами обоими! — Ну, ты не приглашен ~! — протягивает Казуя. — Должен ли я сказать ему, что мы встречаемся, и ему не разрешено снова ловить твои мячи? Раздражение Савамуры по телефону все еще забавно. — Ты определенно не сможешь больше смеяться надо мной за то, что я эгоистичен, если так говоришь! Эта фраза застает Казую врасплох. — Ты бы не рассердился, если бы я на самом деле сказал ему? Савамура странно молчит на другом конце провода. — Крис-семпай — мой друг, — говорит он. — Он… я почти уверен, он уже знает, что я гей. Наверное, знает уже давно. На самом деле я не говорил ему об этом, ни о том, что ты мне нравишься, ни о том, что встречаюсь с тобой, так как в этом деле не только я. А мы оба, и ты думаешь, что будет безопаснее, если мы не скажем. И я тебе доверяю. Если ты думаешь, что так будет лучше, я тебе поверю. Мне не нужно… — его голос становится тише. — Я не возражаю, если только мы будем знать. В конце концов, я бы хотел рассказать родителям, потому что они захотят с тобой познакомиться, но… если ты не хочешь рассказывать кому-то еще, я не против. Но если ты скажешь, то… тоже нормально? Я понимаю, ты знаешь. Это не то, чего я не понимаю. — Ты хочешь рассказать обо мне своим родителям? — рука Казуи в кармане сжимается в кулак. — Твои родители уже знают, что ты… — Ага, — Савамура вздыхает. — Когда пытался разобраться, я говорил с ними об этом, потому что был сбит с толку и все такое. И Вакана, и ее родители тоже знают. Не думаю, что знает кто-то еще, но… Они беспокоились, что я поеду в Сейдо, и надо мной будут издеваться или что-то в этом роде. — Бывает, — говорит Казуя, думая об увлечении Номо Хидео в средней школе и о том, что никогда бы не проболтался в первый год, учитывая, чему научился за эти долгие три года в школе Эдогавы. — Чтобы они не волновались. — Я не хочу их беспокоить. Вот почему я не… Почему я не лгу об этом, но и никому не говорю. Ради других, не ради себя. Теперь и ради Казуи. Эта мысль застревает у него в животе, как простокваша. — Если бы не я, ты бы тогда разместил в газете объявление на всю страницу? — Нет, — Савамура мычит. — Думаю, я расскажу нескольким людям. Например, Крису-семпаю, Курамочи-семпаю и Харуччи? — он дышит в телефон мгновение, затем еще одно, и Казуя прижимает телефон к уху. — И Такараде. — А, — говорит Казуя, думая о том, как Такарада краснеет всякий раз, когда Савамура садится рядом с ней на скамейку в дагауте. — Такарада. Верно. — Но не… — Савамура издает раздраженный звук. — Это не то, из-за чего я расстроюсь или что мне нужно! Так что не думай, что тебе нужно пройти через это или что ты должен измениться ради меня! — Но ты меняешься ради меня. Не совсем справедливо, да? — Другие люди не всегда будут справедливы, — говорит Савамура, и Казуя снова поражается тому, как за часто детской личностью Савамуры скрывается устойчивый, зрелый ум. — Мы пока не можем это изменить. Больше всего я хочу сыграть с тобой в бейсбол, а потом пойти вместе домой. Если я могу это делать, стоит хранить секреты. Даже от друзей, понимаешь? Даже тогда оно того стоит. — Ладно, — говорит Казуя, и он смотрит вперед, в толпу на станции, и видит ждущего там Криса с наушниками в ушах и глазами, ищущими его. — Мне нужно идти. Поговорим в следующий раз, когда соскучишься по моему голосу. — Я не для того тебе сказал, чтобы ты надо мной издевался, придурок… Казуя вешает трубку, прерывая оскорбления Савамуры, и, смеясь, убирает телефон, несмотря на тяжелый характер их разговора. Крис встречается с Казуей взглядом, когда он приближается, выпрямляясь в полный рост и небрежно выдергивая наушники, цепляя мизинцем оба провода, чтобы они не упали на землю. Когда Казуя оказывается достаточно близко, и Крису не нужно кричать, чтобы его услышали сквозь шумную толпу, он улыбается и здоровается. — Давно не виделись. — Мы виделись меньше месяца назад. За три месяца я вас видел чаще, чем за весь прошлый год. — Да, — отвечает Крис, приподняв угол рта. — Забавно, что происходит, когда у нас есть кто-то общительный, чтобы свести вместе двух скучных отшельников. — Нет ничего забавного в моей постоянной головной боли, — Казуя нежно тянет за шарф и думает о прерванных оскорблениях Савамуры, когда Казуя повесил трубку. — Ну, — поправляет он, когда собственные губы изгибаются, — может быть, немного. Крис слегка посмеивается. — Я подумал, мы могли бы купить фаст-фуд, так как сейчас технически межсезонье, и диетолог моей команды никогда не узнает об этом. — Рядом есть MOS Burger, верно? — Казуя выжидающе смотрит на Криса, Крис приподнимает бровь и смотрит на телефон Казуи. — А, да, вы хотите, чтобы я проверил, — он нажимает большим пальцем, чтобы разблокировать телефон, и нажимает на приложение навигации. — Все время забываю, что у меня нет старой раскладушки. — Я думал, Курамочи придется вырвать ее из твоих холодных мертвых рук. Крис аккуратно наматывает наушники, пальцы крепко стягивают шнур вокруг себя, пока он наблюдает, как Казуя неуклюже набирает катакану на экране. — Я уронил эту чертову штуку в полную раковину, — отвечает Казуя, когда все локации MOS Burger в радиусе двадцати километров всплывают с маленькими красными звездочками на карте. Один из них через пару улиц, как он и думал. — Никто больше не продаст мне эту модель. — Так, теперь у тебя нет оправдания, чтобы не присоединиться к этому десятилетию? — Крис сует наушники в карман. — Удивлен, что Савамура не уговорил тебя на что-то. Он очень убедителен; теперь у меня есть Snapchat. — Мне не нужно оправдание. Я просто не хочу этого и никогда не делаю того, чего не хочу, — Казуя начинает идти в правильном направлении, и Крис, сделав два более длинных шага, выравнивается рядом с ним. — Что такое Snapchat? Он похож на Instagram? Савамуре он очень нравится. — Ему и Snapchat нравится. Он довольно часто присылает глупые картинки. Мои товарищи по команде думают, что он довольно веселый парень, — он дергает за воротник пальто, касаясь локтем Казуи. — В последнее время ты на многих его снимках. — Я? — Казуя пытается вспомнить, когда Савамура фотографировал его, но он не думал, что так часто. Савамура не из тех, кто всегда держит телефон в руке. Более вероятно, у него в ладонях будет манга или бейсбольный мяч, даже если они внутри и ему не разрешено бросать. Однако иногда, когда они лежат на кровати Савамуры, а ноутбук Казуи открыт для просмотра статей спортивной прессы о предстоящем весеннем сезоне и предполагаемых матчах, он ловит Савамуру на том, что возится в телефоне. — Полагаю, его нельзя винить в том, что он понял, что я фотогеничен. — Он рисует на тебе рога дьявола с помощью редактора, — слегка прищуренные глаза Криса передают веселье. — Или усы. Казуя смеется над этим. — Он бы нарисовал, — говорит он, останавливаясь на пешеходном переходе. — Такой мелочный. — Но ты проводишь с ним больше времени, чем я думал. При этом Казуя проводит языком по зубам. — О чем вы? — Вы часто бываете в его квартире, — говорит Крис. Он не смотрит на Казую, когда Казуя наклоняет голову достаточно, чтобы взглянуть на него краем глаза. Выражение лица Криса изменилось, между густыми бровями появилась небольшая морщинка. — Курамочи в последнее время много играл в видеоигры, — отвечает Казуя, отклоняясь. — По крайней мере, когда я нахожусь у Савамуры, единственные крики, которые мне приходится слышать, — его. Курамочи идет в комплекте с зомби. Тогда взгляд Криса падает на него, и Казуя быстро отводит взгляд. — Понятно, — говорит Крис, а затем явно проглатывает что-то еще, вместо этого открывая стеклянную дверь MOS Burger и держа ее открытой, чтобы Казуя проследовал за ним внутрь. Тишина странная и душная, пока они заказывают гамбургеры, и когда они, наконец, садятся друг напротив друга за маленький столик в задней части, а перед ними стоят обеды, он вынужден ее нарушить. — Как вы в межсезонье? — спрашивает Казуя, ловя соломинку в коле указательным и большим пальцами. — В прошлом сезоне Драконы преуспели, поэтому не могу представить, чтобы команда была сосредоточена на какой-либо реорганизации. Крис вздыхает. — Почему-то я не могу не посещать спортзал. Похоже на то, что часы, которые я провел в реабилитационном центре пару лет назад, только научили меня чувствовать беспокойство всякий раз, когда я пытаюсь расслабиться. — Почти вся наша команда тренировалась вплоть до прошедшего понедельника, — говорит Казуя. — Официально неисправимо, полагаю. — Савамура сказал мне, что приходили даже ваши менеджеры, — один из локонов Криса падает на лоб, когда он слегка наклоняется, чтобы сделать глоток напитка. Его широкие плечи выдвигаются вперед, туго натягивая куртку. — Такарада говорит, это потому, что они не хотели возвращаться после зимних каникул к огромному беспорядку. Но я думаю, это потому, что она не хотела пропустить повседневную тренировочную форму Савамуры с низко сидящими спортивными штанами и футболками, которые слишком малы для него, — Казуя берет бургер и откусывает еще раз. Сладкий соус терияки попадает на губы, и он его слизывает. — Это менеджер, которая влюблена, верно? — с бургера Криса растекается жидкий яичный желток по бокам, и он хмурится, пытаясь понять, как собрать его обратно, не пачкаясь. — О, он рассказал тебе о ней? — Казуя ухмыляется. — Ему потребовалось много времени, чтобы осознать. Было весело наблюдать, как он тупит. Многие парни в команде думали, что они уже фактически встречаются. — Не включая тебя? — Крис перестает пристально смотреть на гамбургер и смотрит на Казую. Казуя кладет гамбургер и осторожно вытирает пальцы. — Такарада… ну, мы очень хорошо ладим. Она бы сказала мне, если бы они встречались. Она в основном просто тоскует и спрашивает меня, какие девушки ему нравились в старшей школе. Не то, чтобы я что-то знал. У меня не было к нему никакого личного интереса в старшей школе; только интерес к бейсболу. — Но теперь есть, — губы Криса сжимаются и растягиваются во что-то, что не совсем похоже на улыбку. Казуя не знает, что с этим делать. — Личный интерес, я имею ввиду. Казуя моргает, затем заставляет себя улыбнуться. — Наверное, — легкомысленно говорит он, прерывая зрительный контакт с Крисом, вместо этого глядя на его напиток. — Он очень настойчивый. — Да, — соглашается Крис. Затем он вздыхает, колеблется, затем снова вздыхает. — Миюки. — Говорите уже, — отвечает Казуя, снова глядя Крису в глаза. — Вы сказали мне, что есть что-то, о чем вы хотите поговорить со мной, так что можете начинать. — Я не знаю, как задать вопрос, — говорит Крис. Он очень спокоен, смотрит на Казую так, словно пытается прочесть его у тарелки дома, брови хмурятся в напряженной концентрации. У Казуи сжимается живот. — Я бы предпочел, чтобы вы не ходили вокруг да около и просто сказали прямо. Крис кивает, но, кажется, все еще внимательно обдумывает слова. — Я переживаю за Савамуру. И за тебя. Снова осторожно поднимая бургер, Казуя сохраняет нейтральное выражение лица. Тем не менее, задняя часть его шеи кажется горячей. — Разве у нас уже не было этого разговора? Я не собираюсь нарочно причинять вред пареньку, — он проводит рукой по волосам. — Мы… Я не играю в дружбу с ним. Я все услышал, семпай. — Я понимаю, — Крис осторожно почесывает подбородок одним пальцем. — Я просто… привязанность Савамуры к тебе… кажется… — снова колебания. — Помнишь, когда тебя пригласили на свидание после игры с Хосэем? — Конечно, — говорит Казуя, думая о том, как стоял рядом с Савамурой на трибунах, прижавшись друг к другу, пока они боролись за телефон. О фотографии, которая до сих пор остается обоями на экране Савамуры, на которой сердце Казуи застыло в глазах. — На самом деле, меня уже не так часто приглашают, несмотря на то, что я намекаю на Курамочи, чтобы разозлить его. — Как только ты начал с ней разговаривать, Савамура ушел. Как будто … — Казуя видит, как он снова сжимает губы в странную тонкую линию. — Как будто он просто не хотел видеть, как она приглашает тебя на свидание. Казуя думает об этом, беря бургер и откусывая, чтобы дать себе время проанализировать возможности того, что Крис пытается ему сказать. Он не торопится, медленно жует, обдумывая варианты. — И почему это вас беспокоит? — спрашивает он, сглатывая, решая позволить Крису продолжить объяснение того, на что он намекает. — Это был первый раз, когда я подумал, что он может быть привязан к тебе иначе, чем я предполагал, и я не хочу, чтобы он пострадал. И о, думает Казуя, наблюдая за Крисом, спокойным, хладнокровным и собранным Крисом, который ерзает со стаканом газировки и бродит вокруг да около, делая какие-то решительные заявления. О, Казуя понимает, почему Крис может так волноваться. Ему трудно глотать. Он вспоминает только что состоявшуюся беседу, тщательно проигрывая упоминание Савамуры, что Крис, вероятно, знает о нем, выкладывает перед сидящим напротив Крисом и позволяет ему расшифровать разговор. Крис не хочет, чтобы Казуя разбил сердце Савамуре. Казуя глубоко вздыхает. — Вы хотите спросить, знаю ли я, что Савамура гей? — наконец спрашивает он, и Крис, прижав соломинку к губам, замирает. Он не вздрагивает, но Казуя видит его удивление в приподнятых вверх бровях и неестественной неподвижности всего его тела. — А, — говорит Крис и ставит газировку. — Так … Когда ты понял? Казуя снова опускает глаза, затем медленно берет картошку и обмакивает ее в кетчупе. — Я не понял. Он сказал мне. — Он… сказал тебе? — на этот раз колебания Криса более очевидны, и у Казуи крутит и болит желудок. — Просто так? — Нет, — отвечает Казуя. Он не ест картошку, откладывает ее и вытирает руки бумажной салфеткой. Кажется, его горло схватывает, а сердце колотится в груди. — Не просто так. Оторвавшись от еды, он встречается взглядом с Крисом. Крис бесстрастно смотрит на него, глаза ясны. И очевидно, говорит он себе, судя по тому, как Крис без ума от Савамуры, что он не потеряет доверия Криса после этого разговора: Крис не его товарищ по команде из средней школы, подвергающий изоляции из-за простого подозрения, и он не постоянное давление со стороны окружающих вокруг Казуи, говорящих ему, чтобы он молчал. Крис, на самом деле, друг Казуи, и он друг Савамуры, которым они оба восхищаются. Все в порядке, говорит себе Казуя, потому что, даже если бы Казуя собирался ничего никому не говорить, Савамура сказал ему, что Крис —тот, кому он рассказал бы, если бы представилась такая возможность. Еще один глубокий вдох. — Он признался мне, — Казуя облизывает губы. — Это было очень драматично. Он пришел ко мне в квартиру посреди ночи и начал кричать на меня в подъезде, пока я не согласился впустить его внутрь, а затем… — он чувствует, как краснеет, и перестает говорить. Крис теперь изумлен, почти истерически, Казуя испытывает искушение сфотографировать редкое зрелище, потрясенного Криса. — Он… признался тебе. — Ага, — Казую сейчас вырвет, потому что он видит, как в выражении лица Криса что-то меняется, слишком похожее на осознание. — Он признался. Потом он поцеловал меня. — И… — Крис проводит большим пальцем по пластиковой крышке стакана с содовой. — Что ты сделал? Казуя судорожно вздыхает и наблюдает, как глаза Криса расширяются от того, что он видит на лице Казуи. Должно быть, на нем страх, думает Казуя, и смущение, и, может быть, даже часть одурманенной привязанности, которую Казуя испытывает сегодня при упоминании имени Савамуры. — Я поцеловал в ответ, так как мне явно не хватает самосохранения и здравого смысла. — Ты… — выдыхает Крис. — Это было не одностороннее, да? — Ты же знаешь, какой этот парень. Всегда втягивает людей в свои спектакли, — Казуя смотрит вниз, и его руки дрожат. Он сжимает их в кулаки, а затем снова смотрит на Криса, только чтобы увидеть, что его глаза последовали за глазами Казуи, и теперь он смотрит на трясущиеся руки Казуи. — Мы… Он пока встречается со мной. — Подожди, — говорит Крис, резко глядя вверх, — что ты имеешь в виду, пока? — Не то чтобы я мог предложить кому-то что-то в романтическом плане, — Казуя убирает руки со стола, пряча их на коленях. — Каким бы медлительным он ни был, Савамура обязательно в конце концов это поймет, — он не может вдохнуть, словно легкие сжимаются сами по себе. — Кроме того, есть бейсбол, и вы знаете, если о нас узнают, это может серьезно испортить ситуацию для нас обоих, и… — Миюки, — прерывает его Крис. — Ты в порядке? Ты выглядишь не очень. Казуя мрачно хихикает. — Неважно. Только я никогда раньше ни с кем об этом не говорил, кроме Савамуры. О том, как «быть геем», — он проводит рукой по волосам, — на удивление ужасно. Не рекомендую. — Тебе не нужно бояться, — говорит Крис, и Казуя снова смеется. — Не думаю, что вы действительно в том положении, чтобы так говорить, — он кусает губу. — Ты прав, — соглашается Крис. — Я оговорился. Я хочу сказать, что это никак не повлияет на мое мнение о тебе, — он берет газировку. — Ну, помимо того факта, что теперь я знаю, что ты, должно быть, больше любишь домашних животных, чем показывал раньше, — легкая улыбка играет на губах, когда Казуя краснеет, весь воздух стремительно возвращается в легкие, оставляя головокружение. — Тогда полагаю, мне не нужно читать тебе лекцию о том, как быть с ним помягче. Мне, вероятно, следовало бы больше беспокоиться о том, чтобы он был снисходительнее к тебе. — Возможно, — соглашается Казуя. Он несколько раз моргает, его все еще тошнит, хотя от облегчения тело гудит. — Он такой честный. Не знаю, как быть. Я даже не знаю, как многому я хочу научиться, — он закрывает глаза. — Похоже на изучение нового языка, и у меня много талантов, но это не один из них. — Я бы сказал, что ты ошибаешься. — В чем? — В том, что тебе нечего предложить Савамуре, — брови Криса сходятся. — Не похоже на то, что ты не осознаешь свои сильные и слабые стороны, Миюки. — В последнее время я делаю много вещей, которые считал «не похожими на себя». — Ты фокусируешь его, — говорит Крис. — Больше, чем кто-либо другой. — Такарада тоже однажды сказал мне об этом, но не думаю, что это правда. Савамура всегда умел сосредоточиться, когда это было важно. Иногда он может быть чудным и отвлекаться, но если правильно подтолкнуть, он станет пугающе сосредоточен. — Я должен перефразировать. Ты даешь ему ориентир. Он держит тебя в поле зрения, потому что то, как ты играешь, мотивирует его, потому что он хотел оправдать твои ожидания. И, наблюдая за тобой, он обнаружил в тебе другие вещи. Он также… — Крис стучит пальцами по столу. — Ну, думаю, это должен объяснить он. Но не думаю, что ты предлагаешь так мало, как думаешь, кому-то вроде Савамуры. — Воу, семпай, вы действительно стали отличным отцом! Время задуматься о новой карьере школьного психолога, да? Всегда неплохо иметь запасной вариант, когда занимаетесь профессиональным спортом, не так ли? — Ха-ха, Миюки. Очень смешно, — тон Криса сухой. — Довольно сюрреалистично, — говорит Казуя. — Сижу в кафе быстрого питания и говорю о моем тайном любовнике-мужчине. Подростковая драма, — он берет последний кусок бургера. — Любовнике? — Лицо Криса слегка искажается, и Казуя давится едой. — Считайте, это теоретически, — умудряется выговорить Казуя, сделав глоток содовой, чтобы прочистить горло. — Метафорически. — Ты имел в виду это метафорически? — Вы действительно хотите знать ответ на этот вопрос? — он ухмыляется немного натянуто, но Крис отвечает собственной небольшой усмешкой. — Нет, — говорит он. — Просто чтобы ты знал, я никому не расскажу. Казуя проводит липкими пальцами по волосам. — Ну, я вроде как надеялся, что так и будет, — он смотрит на Криса поверх очков. — Савамура думал, что вы уже знаете о нем. Вот почему я… — Ранее ты сказал, что никому не рассказывал, что ты гей, — рука Криса протягивается, как будто он хочет положить ее на предплечье Казуи, как он делал это с Танбой, когда тот был слишком взволнован перед игрой. — Включая и Курамочи. — Это не то, о чем стоит распространяться, — резко отвечает Казуя. — Об этом небезопасно говорить. — Понимаю, — говорит Крис. — Мне очень жаль, что я поставил тебя в положение, когда ты должен был мне ответить. Казуя фыркает. — Мне не нужно было ничего делать, — он сканирует лицо Криса и не находит ничего особенного в том, как Крис смотрит на него. Часть его задается вопросом, сказал бы он Крису в качестве теста, зная, что Крис достаточно важен для него, ставящего что-то на кон, но достаточно далек, чтобы позволить себе потерять его, если до этого дойдет. — Савамура разрешил мне рассказать вам, иначе я бы нашел выход. — Ты в любом случае мог найти выход. — Возможно, — говорит Казуя и каким-то образом перестает дрожать. Они снова расстаются на станции. — Хотел спросить, есть ли у тебя планы на Новый год, — говорит Крис. — Юки устраивает вечеринку. Думаю, придет даже Исашики. — Я еду домой на Новый год, — отвечает Казуя. — И, спасибо за приглашение, но, несмотря на дни рождения, на которые меня могут заманить, я все еще не любитель вечеринок. — Верно, — соглашается Крис. — Я тоже, — он достает телефон. — До следующего раза, Миюки, — он останавливается наверху лестницы, ведущей на станцию. — Кстати, поздравляю с сезоном. Было очень весело наблюдать за Савамурой под твоим руководством. Казуя облизывает губы, затем улыбается, впервые за час совершенно искренне. — Было весело, — отвечает он, а затем достает свой телефон и отправляется домой в холодный полдень. Вместо того, чтобы включить музыку, он пролистывает контакты и выбирает все больше и больше привычный. Гудки звучат дважды, прежде чем Савамура отвечает. — Ты должен перезвонить сразу, как только прерываешь разговор, Миюки Казуя! Не через два часа! — Я обедал, — говорит Казуя. Он прижимает телефон к уху, позволяя стеклу экрана прилипать к щеке. — Кроме того, я бросил трубку. Бессмысленно перезванивать! — Я должен бросать трубку! — Савамура на самом деле не так уж и зол. — Придурок! Если ты тогда повесил трубку, зачем вообще перезваниваешь? Ветер кусает влажные губы Казуи, а небо затянуто облаками, предсказывая дождь. Ничего страшного, решает он. Это не похоже на игру сегодня вечером. — Может, теперь я соскучился по твоему голосу, — говорит он. Савамура фыркает, восклицая «ты издеваешься над моими чистыми чувствами, Миюки Казуя?!» между резкими ругательствами, и сердце Казуи успокаивается от того, как легко им двоим быть такими, когда мир вокруг них делает все возможное, чтобы усложнить им жизнь.

⚾

Родители Казуи никогда не покупали дом в Тамагаве. Это был дом его дедушки, построенный в популярном в 1940-х годах стиле, с крепкими деревянными полами, узкими реечными стенами и скрипучей лестницей, ширины которой едва хватило бы для тринадцатилетнего Казуи, чтобы подняться с корзиной для белья в руках. Это один из последних старых домов в районе, со старыми наружными стенами и устаревшей проводкой. В нем всегда холодно, если только кто-нибудь не включит отопление по крайней мере за час, и Казуя ожидает, что он проведет час наверху в своей детской спальне со всеми одеялами, сложенными поверх него, после того, как войдет внутрь и уберет продукты, прихваченные им по дороге, уже спланировавшем заранее, какие блюда он приготовит, чтобы они замерзли достаточно, чтобы отец смог съесть их через несколько недель после того, как Казуя вернется в квартиру. Он никогда не мог удержаться от такой заботы; он не уверен, то ли потому, что его научил этому бейсбол и года, когда он велел питчерам красить ногти и следить за тем, чтобы они не перенапрягались, то ли какая-то часть характера, сформировавшаяся из одиночества, и все, что он мог желать, — чтобы кто-то позаботился о нем. Однако, когда он поворачивает ключ в старом засове, открывая дверь, мягкое тепло льется из прихожей, приветствуя его вместе с лучом света, исходящим из кухни. Он сбрасывает кроссовки и направляется на приглушенный звук праздничного радио, играющего достаточно тихо, чтобы он мог услышать, как нож скользит по разделочной доске. — Ты дома, — тупо говорит Казуя, стоя в проеме и видя, как отец наклоняется над прилавком в сером, запачканном фартуке и нарезает угря достаточно тонкими ломтиками для сашими. Отец поднимает глаза на звук, взгляд скользит туда, где стоит Казуя, и их взгляды на мгновение встречаются, прежде чем он возвращаются к разделочной доске, и звук ножа возобновляется. — Дома, — отец выглядит измученным, и даже несмотря на то, что Казуя мельком видел этого человека по телевидению, когда местные новости перешли на протесты рабочих, он не заметил, что его волосы редеют. — Это… неожиданно, — Казуя делает еще один шаг на кухню. Одна из ламп мигает. Он смотрит на него, гадая, хватит ли ее до завтрашнего утра. — Обычно ты все еще на заводе в канун Нового года. — Я закрылся рано, — отец кладет нож, отворачиваясь от разделочной доски, прокашливаясь. Плечи сгибаются, и Казуя проходит мимо него к старым шкафам, в которых прячутся кружки. — Чаю? — спрашивает Казуя, когда кашель стихает. Пока он ждет, он держит ручку второй чайной кружки. — Мой любимый, пожалуйста, — хрипит его отец. — Который… — он снова начинает кашлять. — С лимоном, — заканчивает Казуя. — Помню, — он ставит обе кружки и идет наполнять чайник. Тот, который нагревают на плите, поэтому он включает газ, а затем ставит металлический чайник на быстро разогревающуюся горелку. — Тебе следует бросить курить. — Я пытаюсь, — снова взяв нож, отец возобновляет нарезку угря. — Это не так просто, — его голос хриплый. — Ладно. Разрушай легкие, если хочешь. Это не мои легкие. Чайник начинает нагреваться, и крошечные струйки пара вырываются из свистка на конце носика. Отец снимает полиэтиленовую пленку с гигантской миски с рисом и вытаскивает немного, чтобы придать им форму сашими. Казуя вспоминает, как в детстве наблюдал за ним, сидя на коленях у матери. По сравнению с тем, сейчас на кухне слишком тихо; радио тихо бормочет, нет смеха. Но, к первой за много лет новогодней ночи, в доме уже тепло. — Как твои экзамены? Казуя кладет чайные пакетики в обе кружки и заливает их водой. Теперь запах лимона напоминает ему о Савамуре, хотя он пил этот чай с детства. — Я все сдал. — А, — отец осторожно кладет первый кусок сашими из угря на круглый бамбуковый поднос. — А… а бейсбол? — Сейчас межсезонье. Бейсбола сейчас нет. — Я знаю, — отвечает отец. — Я имел в виду, как твоя команда справляется с поражением? Как тебе сейчас вообще бейсбол? Казуя подносит две кружки к кухонному столу, ставит их на стол, прежде чем отвернуться и прислониться спиной к его краю. — Что такое? — М? — отец снова поворачивается к нему лицом, глаза снова встречаются с Казуей, прежде чем смотрят мимо него. — Это, — говорит Казуя, указывая между собой и отцом, на включенный свет и нарезанного угря. — Ужинаешь со мной без причины, пытаешься познакомить с девушками, появляешься дома в канун Нового года, спрашиваешь о бейсболе. Чего ты хочешь? Это бессмысленно. Бессмысленно и то, что мать звонила ему, или то, что отец вдруг захотел «узнать его получше». В этом нет смысла, и Казуя не поверит этому и не примет за чистую монету. Он жаждет вернуться в квартиру, сесть рядом с Курамочи на мягкие напольные подушки и смотреть развлекательные шоу с участием его любимых кумиров или, может быть, в постель Савамуры с разложенными между ними старыми номерами Monthly Baseball Kingdom, сталкиваясь коленями, когда они спорят, кто более устрашающ на бите. Он даже предпочел бы вернуться в MOS Burger, сесть напротив Криса и рассказать ему то, чего он никому раньше не говорил вслух, чем быть здесь с этим почти незнакомцем, который не может ответить на его взгляд. — Слишком поздно что-то менять, — говорит отец, а затем снова кашляет, его глаза слегка слезятся, когда он трясется. — Но… Касуда был моим самым близким другом. Я никогда не умел заводить друзей. У меня нет такого дружелюбного характера, позволяющего людям узнавать меня, и я никогда не умел общаться. Даже когда твоя мать… — он проводит рукой по волосам, убирая их со лба. Маленькие кусочки риса между его пальцами цепляются за пряди челки. — Касуда всегда думал, что мне следовало больше работать над отношениями с тобой. Меньше видеть твою мать в твоем лице и больше себя в твоей голове. — Так что, ты выполняешь обещание, данное мертвому человеку, или что-то типа того? — Казуя фыркает. — Знаешь, в этом нет необходимости. У меня все в порядке. У меня… теперь у меня есть люди, — странно, что это правда. Он не уверен, сказал бы так меньше года назад. Неоспоримо, что Савамура стал катализатором некоторых изменений внутри него. Казуя начал сажать сады. — Я рад, — отец наконец заставляет себя смотреть прямо на Казую, и Казуя, не ожидая, чувствует, как сжимается сердце. — Я просто не хотел, чтобы ты закончил так же, как я. — Говоришь так, будто ты не виноват, что ты один, — выпаливает Казуя, прежде чем успевает передумать, и прикусывает уже потрескавшуюся нижнюю губу. — Как будто я не был здесь много лет один, ожидая, что ты заметишь меня. Теперь ты мне не нужен. Я не хочу, чтобы ты замечал меня, — он хватается за край стола, и дерево впивается ему в ладони. Тепло двух чайных кружек позади него согревает рубашку на пояснице. — Все в порядке, — говорит отец. — Пока ты не одинок. — Почему ты говоришь все это сейчас? — волосы Казуи прилипают к шее, и он отрывает одну руку от края стола, чтобы провести пальцами сквозь концы. Они почти касаются плеч. — Почему именно сейчас? Отец вздыхает, а затем успокаивающими круговыми движениями трет грудину. — Не важно, — говорит он. — Не мог бы ты передать мне мой чай? — Конечно, — отвечает Казуя после долгой паузы. Что-то бурлит в груди, очень похожее на гнев. Он берет одну из кружек и толкает ее вперед, часть воды выплескивается, обжигая указательный и большой пальцы. — Пойду положу сумку наверх. — Я закончу к девяти, — отвечает отец, медленно делая глоток чая. — Отлично, — Казуя хватает вторую кружку и поднимается по узкой лестнице с легкой спортивной сумкой на плече. Детская выглядит так же, как он оставил ее после летних каникул. На столе тонкий слой пыли, откуда стопка школьных учебников не перемещалась более двух лет. Казуя должен выбросить их, но на полях каждого из них нацарапаны заметки от Курамочи и Нори об их одноклассницах, парике их учителя математики и бейсболе, и Казуя иногда думает, что однажды посмотрит на них и посмеется. На односпальной кровати нет простыней, поэтому Казуя садится на голый матрас и падает на стопку одеял, находящихся у него с тех пор, как он себя помнит, вдыхая цветочный запах бабушки Шиноды, который, кажется, цепляется за них. Она сшила их вручную еще до рождения Казуи: одно нежно-розовое, а другое серо-коричневое. «Одно для девочки, другое для мальчика», — говорил Казуя, и его мать смеялась над ним. «Они оба для мальчика», — отвечала она. «Цвета не определяют мальчиков или девочек или что-то между ними». На потолке Казуи висит постер с Номо Хидео, который он купил в первый год средней школы, прежде чем научился ассоциировать профессионального игрока с чем-то более запутанным. Та же картинка была на первой бейсбольной карточке Номо. Некоторые мальчики из Эдогавы собирали бейсбольные карточки, но Казуя никогда не видел в этом смысла. Его гораздо больше интересовал сбор данных об игроках, которых он хотел победить на равном уровне. Тем не менее, когда он был на третьем году, он открыл шкафчик с экипировкой команды, и сорок бейсбольных карточек Номо высыпались из него водопадом насмешек. Он оставил плакат в знак неповиновения, а затем злобно приклеил десять карточек к внутренней стороне двери. Остальные стены в основном голые. Несколько открыток от дальних родственников с дней рождений и выпускных. Единственная фотография команды Сейдо со времен первого года криво прицеплена канцелярской кнопкой. Савамура сказал бы, что это скучно. Казуя, вероятно, согласился бы. Закрыв глаза, он снова думает о звонке матери. Он засел в глубине его сознания с тех пор, как они поговорили, крыса, суетящаяся всякий раз, когда он переключается с одной на другую из множества тем, изо дня в день заполняющих разум. Идея отправиться в Ичиномию наполняет его легким страхом. Мать говорила по телефону нормально, но Казуя не может рассчитывать на то, что она такой останется. У него до сих пор есть небольшой шрам на плече, оставшийся после того, как он впервые навестил ее спустя девять месяцев с несколькими случайными телефонными звонками. Она посмотрела на него как на незнакомца, а затем оттолкнула, когда он попытался ее обнять. Он порезал плечо о край низкой деревянной тумбочки, но почти не заметил этого, пока кровь не потекла сквозь футболку, онемевший от того, что мать толкнула его. «Она не хотела», — позже сказала бабушка Шинода, протирая порез перекисью водорода, пока Казуя сидел на бортике ванной, свесив ноги и не сводя глаз с колен, ушибленных после бейсбольной тренировки. «Она нездорова». В тот день Казуя уехал один в поезде, вернулся сюда, в этот дом к отцу, которого даже не было дома, чтобы отмахнуться от него, и взял на себя всю боль, сжав ее потуже, и запихнул ее так глубоко, как мог. Он ходил в школу и отказывался опускать голову, принимая все, что в ней было, что он должен быть совсем один, будучи резким, грубым и чертовски хорошим в бейсболе. Если бы она позвонила в прошлом году, Казуя бы даже не задумывался. Скорее всего, все пойдет наперекосяк, и нет смысла пытаться восстановить мост, который в основном сгорел. Но это не в прошлом году, и Казуя, достаточно опустивший «стену правой руки», узнал, что теперь он счастливее, чем был в течение долгого времени, после того, как сделал несколько прыжков веры. «Ты должен позволить людям увидеть и твои хорошие стороны», — сказал Савамура, и, возможно, Казуя должен попытаться. Он делает глубокий вдох и снова открывает глаза. Он не должен решать прямо сейчас. Ужин, когда Казуя возвращается вниз, проходит почти тихо, если не считать отрывистого кашля отца. Угорь, любимец Казуи, свежий и тает на языке. — Тебе следует обратиться к врачу, — говорит Казуя, выбирая кусок суши с лососем. — Из-за кашля. — Уже обратился. Я принимаю лекарства от этого. Ты все еще пьешь и куришь, думает Казуя, но ничего не говорит. Вместо этого он добавляет немного пасты васаби в соевый соус и берет еще кусок сашими из угря. — Я планирую продать завод в следующем году, — говорит отец, делая глоток пива. — Может быть, после слушания нам, наконец, удастся побороть повышение налогов, когда будет меньше беспокойства. При этом Казуя кладет палочки для еды. — Продать? Разве ты не участвуешь во всех этих протестах рабочих, потому что хочешь, чтобы фабрика оставалась открытой? — Нет, — говорит отец, — я участвую, потому что это правильно, — его улыбка маленькая и искривленная. — Еще одна вещь, которую, по мнению старины Куроды, я должен сделать. — Понятно, — отвечает Казуя. — Никто из представителей университетской спортивной прессы не спрашивал меня о тебе. — Я позаботился о том, чтобы тебя не упоминали, кроме того, что сказал, что у меня есть сын. — Я ценю это. Скаутинг начинается рано. Это могло бы помешать. — Не мог бы ты… — отец прижимает кулак ко рту и кашляет в сжатую руку. — Расскажи мне немного о том, как он работает? Казуя сжимает рот в тонкую линию, а затем снова поднимает палочки для еды. — Ты хочешь знать, как работает скаутинг в бейсболе. — Да, — дергая за воротник свитера, отец смотрит мимо уха Казуи на заднюю стену кухни, где старая пробковая доска матери стоит пустой рядом с висящим стационарным телефоном. — Если я продам завод, хочу знать, каковы твои шансы стать профессионалом. Казуя сглатывает и прищуривается, глядя на отца. Что-то густое и тяжелое, вроде патоки, крутится у него в животе. — Лучше, чем хорошо, — медленно говорит он. — Я мог бы уже стать профессионалом, но лучше буду в драфте с большим опытом, — он отталкивается от стола. — Я наелся, — он делает паузу. — Спасибо, что приготовил больше угря. Отец кивает, и Казуя выходит из кухни, направляясь к прихожей, и обувается. Он не удосуживается полностью застегнуть пуховик перед тем, как выйти на улицу в холодную зимнюю ночь. Даже в этой окраинной части Тамагавы в канун Нового года шумно, каждый дом на склоне холма освещен, музыка льется на улицы, несмотря на закрытые окна, смех слышен сквозь приоткрытые двери, все еще приветствующих гостей. Приближается десять вечера, на улице настоящая зима, так что Казуя промерзает до костей еще до того, как достигает места назначения. На окраине квартала есть старый парк, заросший и по большей части заброшенный. Детей стало гораздо меньше, и никто не удосужился починить древнюю спортивную площадку, которая уже знавала лучшие времена, когда Казуя был достаточно мал. Но качели все еще висят на старых цепях, и ночью там достаточно пусто, чтобы Казуя мог сесть и подумать. Когда он падает на одно из зеленых резиновых сидений, цепи скрипят под его весом, он вытаскивает телефон. Экран даже не реагирует на прикосновения, когда он листает контакты, поэтому он дует на пальцы, пока они не станут немного теплее, и находит Савамуру. Он колеблется, зная, что Савамура не такой, как он; он, наверное, гуляет с Аотсуки и другими школьными друзьями, с которыми до сих пор поддерживает связь, или шумит дома со своей шумной семьей. Он трет щеку, чувствуя слабую щетину, и все равно звонит. Савамура отвечает после пары звонков. — Миюки Казуя! На два часа четыре минуты раньше поздравляешь меня с Новым годом! — он громче, чем обычно, и Казуя подозревает, что он пил. — Ты настолько увлечен обратным отсчетом, что засек заранее? — отвечает Казуя. — Неееет, — протягивает Савамура, и его слова звучат невнятно. — Просто у меня таймер на телефоне. — Таймер? — Ага, — отвечает Савамура, — ну, конечно, я узнаю, когда придет время отсчитывать последнюю минуту, из-за храмовых колоколов, но мне нужно знать до этого, очевидно! Казуя усмехается твердому тону Савамуры, в его словах витает уверенность, как раньше, когда он выкрикивал бесполезные советы из дагаута в старшей школе. Недостаточно, чтобы полностью его успокоить, но достаточно, чтобы он сосредоточился на чем-то, что не относится к тому разговору, который у него только что был. — И зачем же, Шумамура? — Конечно, чтобы я мог позвонить тебе! — Савамура говорит так, будто это очевидно. — С кем Новый год встретишь, с тем его и проведешь, верно? В груди Казуи разливается тепло. — Я думал, с тем, кого ты поцеловал в Новый год, — говорит он. — Это тоже, — отвечает Савамура. — Но сейчас ты очень далеко от меня, Миюки Казуя! Так что придется поговорить! — Надеюсь, не два часа. — Ты сам позвонил! — Савамура, кажется, осознает собственные слова, потому что после легкого вздоха он добавляет: «Ты сам позвонил!» — Я немного жалею об этом, — лжет Казуя. — Ты еще громче, когда наполовину пьян. — Тебе плевать, громкий ли я, даже если ты притворяешься, что это не так, — говорит Савамура, насколько возможно воинственно. — Я думал… ты проводишь Новый год с папой. — Ага, — говорит Казуя. — На этот раз он остался на ужин, вместо того, чтобы оставить его на столе. Он дважды взглянул на меня, — он слишком тихий и знает это. Голос слишком много говорит, особенно Савамуре, который чередует то наблюдательность, то рассеянность с поразительной быстротой. — Разве не приятно, что он проводит с тобой время? — Савамура фыркает. — Пытается узнать хорошие стороны, которые ты так долго скрывал. — Ты продолжаешь настаивать на хороших сторонах, но их не так много, как ты думаешь. Если только ты не говоришь о моем члене. Он почти так же хорош, как мое лицо, верно? — он смеется, и смех отражается от деревьев. — Но я не скрывал ни того, ни другого, так что… — Казуя, — говорит Савамура, заставляя Казую вздрогнуть при звуке имени таким тоном. — Что случилось? — Что тебя заставляет думать, что что-то случилось? — ему удается еще один хриплый смех. — Просто хотел убедиться, что ты еще не спишь, раз уж ты ложишься спать в детское время. Не хотел, чтобы ты пропустил Новый год. Савамура издает разочарованный звук в глубине горла, а затем фоновый шум меняется с окружающего болтовни друзей Савамуры на тишину на открытом воздухе. — Не надо мне врать, — говорит Савамура. — Это я, помнишь? Прикусив нижнюю губу, Казуя наклоняется вперед, плечи расправляются с цепями качелей. Он тяжелее и шире, чем ребенок школьного возраста, для которого созданы качели, и они все еще скрипят под его весом, когда он медленно покачивается взад и вперед, ногами впиваясь в землю. — Думаю, мой отец болен, — наконец говорит он. — О чем ты? — Когда дочь Моримото спрашивала о бейсболе… Было похоже на то, что он хочет убедиться, что со мной все будет в порядке, если…- во рту Казуи так сухо, а на улице так холодно. — У него такой кашель. — Сейчас зима, — говорит Савамура. — Многие люди зимой простужаются! — Он кашляет несколько месяцев, — очки Казуи снова запотели. Неудобно. Но он ничего не делает, потому что смотреть не на что. Он слышит, как кто-то зовет Савамуру на другом конце линии, и Савамура кричит в ответ: «Я говорю по телефону, Нобу!» Казуя вздыхает. — Ты можешь вернуться к друзьям, Савамура. Тебе не о чем беспокоиться… — Ты мой парень! — Савамура отвечает, громкость нарастает. — И я беспокоюсь за тебя, и ты позвонил мне, хотя почти никогда не звонил! — он фыркает. — У меня сейчас нет ничего важнее, чем слушать тебя, засранец! «Странно», — думает Казуя, прижимая руку к груди, чувствуя, как сердце бешено колотится, немного быстрее, требуя внимания. Он не уверен, что когда-либо испытывал подобное за пределами бейсбольного поля. Жар приливает и к щекам, и на этот раз это не смущение. Это что-то еще, к чему Казуя только начинает привыкать; это искренняя привязанность Савамуры, которая ощущается как физическое тепло или как лицо Савамуры, прижатое к изгибу его шеи, когда они лежат рядом друг с другом на кровати Савамуры со смятыми журналами между ними. — Я никогда не был близок с отцом, — говорит он вместо я почти уверен, что люблю тебя. — Он пытался, когда я был очень мал, но он никогда этого не хотел. Словно не на своем месте. Он не хотел узнавать меня без мамы. — Когда ты остался без мамы? — спрашивает Савамура, понижая голос до шепота. Казуя мычит. — Это сложно. — С тобой все сложно. Все равно скажи! — Может, когда мне было восемь? — Казуя вонзает носок правого кроссовка глубже в мульчу. — Или, может, одиннадцать? Когда это считается потерей? Савамура на несколько секунд замолчал. — Всякий раз, когда думаешь, что это так, — говорит он с воинственной уверенностью. — Нет никаких правил того, как ты должен себя чувствовать! — Я должен был знать, что ты скажешь что-то подобное, — Казуя проводит языком по зубам. — Я был близок с мамой, когда был совсем маленьким. Ты спросил меня на гала-вечере, почему я увлекся бейсболом. Потому, что он нравился моей маме, и я любил ее. Она научила меня правилам и тому, как держать биту и всему прочему. — О, — говорит Савамура так тихо, что кажется, будто он вздохнул. — Похоже она довольно потрясающая, — в голосе Савамуры нет жалости, хотя Казуя ждет ее. Савамура такой мягкий. Он плачет над предсказуемыми сюжетными линиями в каждом драматическом мини-сериале, который он смотрит на телефоне, и злится на простейшие поддразнивания, и сияет от каждого первого поцелуя в тех дрянных романтических мангах, которые читает между длинными классическими японскими романами и сказками про волшебных единорогов. Вместо этого Савамура предлагает простое понимание, не связанное с ожиданиями того, как Казуя должен реагировать. Так было всегда, понимает Казуя. Савамура постоянно притягивает его, чего-то от него хочет, но никогда не требует, чтобы Казуя притворялся кем-то другим, кроме того, кто он есть. — Ага, — отвечает Казуя, зная, что это не совсем то, что он хочет или следует говорить. — Но я не был близок ни с кем, пока… — он едва может дышать из-за всех эмоций, переполняющих и поднимающихся по горлу. — До недавнего времени. — Со мной? — С тобой, Курамочи, Крисом и даже Такарадой, — смеется Казуя. — Как будто ты протолкнулся в мою жизнь и разрушил всю мою осторожную дистанцию. Теперь я… — уязвимый, думает он, позволяя фразе закончиться. — Миюки Казуя, — говорит Савамура, — говоришь так, будто тебя очень, очень нужно обнять. — Меня не нужно обнимать, — немедленно отвечает Казуя. — И даже если бы было нужно, кого бы я попросил? Отца, который пытается узнать меня только потому, что болен или сдерживает обещание, данное мертвому другу? — Что за обещание? — Уже не важно, — говорит Казуя. — Разве твои друзья не хотят, чтобы ты вернулся внутрь? — Я хочу поговорить с тобой, — бормочет Савамура. — Я хочу знать все, что ты честно мне скажешь, несмотря ни на что. Иногда тебе трудно быть честным. Так что я должен слушать, — он тяжело выдыхает, и Казуя легко может представить взгляд его глаз, сверкающих золотом. — Я хочу послушать. — Ты… — Казуя опускает подбородок на грудь и обхватывает свободной рукой цепь качелей. Холодные звенья впиваются в руку и доводят до сознания, насколько они холодные. Огни в домах, идущих вверх по улице, выглядят ярче, чем полчаса назад. — Иногда тебя так много, Савадурок. Ты не будешь удовлетворен, пока не заполучишь каждую частичку меня, какую только сможешь, да? — Верно! — так уверен, как всегда. Казуя всегда был поражен пылом Савамуры. — Потому что ты мой! Мой кетчер, мой парень! — расстроенный вздох. — Но ты же знаешь, не только поэтому! Я тоже твой! Казуя думает о Савамуре в своей ветровке, MIYUKI написано латинскими буквами на спине, и жар распространяется в животе, несмотря на ледяной холод. — Мой? — Да! Очевидно! — рот Савамуры слишком близко к микрофону, и он слишком громкий. Но Казуе плевать. — Даже если я не смогу поцеловать тебя в канун Нового года, ты мой, а я твой! Даже если не могу обнять тебя прямо сейчас! — крик Савамуры меняется на нормальный голос. — А знаешь, что еще?! Даже если окажется, что твой папа болен, и даже если вы долгое время не были близки, у тебя все равно есть я. И Курамочи-семпай, и Крис-семпай, и Такарада-семпай тоже! И Ширасу-семпай, и Ичиносе-семпай, и даже Уэхара-семпай, и остальная часть команды! Плюс все люди из Сейдо, которые до сих пор иногда спрашивают о тебе, потому что ты им небезразличен, несмотря на твою дерьмовую коммуникабельность! — По крайней мере, я могу общаться с громкостью меньше, чем глухой рев… — Потому что у тебя наверняка испорченный характер, и ты всегда дразнишь людей, чтобы держать их подальше от своего сердца, но… у тебя есть семья, которую ты создал сам! Все, что тебе нужно сделать, это позволить мне, нам, быть людьми, на которых ты можешь опереться, Миюки Казуя! Казуя сильнее сжимает цепочку качелей и сильнее прижимает телефон к уху. — Ты говоришь так легко, — говорит он, и его голос срывается. — Но это не просто. — Знаю, — говорит Савамура. — Не для тебя. Ничего страшного. Я все равно буду любить тебя. — Почему тебя так много? — Казуя неуверенно вздыхает. Холодный воздух обжигает легкие, но не может отвлечь от учащенного сердцебиения. — Дай мне передохнуть, идиот! — Я даю тебе много перерывов! Сдавайся и прими, что я уже твой партнер! Положись на вторую половину своей бэттери, придурок! Поплачь у меня на плече! — Из нас двоих, скорее всего, заплачешь ты, да? — Ты худший! — громко, но неубедительно. Улыбка Казуи на этот раз шаткая, непроизвольная, искривляет онемевшее от холода лицо. — Ты так утверждаешь, и все же улики говорят о том, что ты скорее поцелуешь меня, чем убьешь ~! Савамура издает рычание в глубине горла. — Кто сказал, что я не могу сделать и то, и другое! — Ладно, думаю, тебе пора вернуться на вечеринку. Тебе не нужно снова звонить в полночь. Я просто скажу тебе сейчас: С Новым годом, Савамура. — С тобой все будет в порядке? Улыбка Казуи становится еще более робкой и неуверенной. — Ага, — говорит он и с удивлением осознает, что это правда, несмотря на серьезность разговора, который у них только что был. — Думаю, мне просто нужна была доза твоего идиотизма, а? Он ждет вспышки, но вместо этого Савамура говорит: — Знаешь, я действительно очень хочу тебя обнять? — Может быть, в следующий раз, когда увидимся, я тебе разрешу, — Казуя прижимает язык к нёбу. — И, может быть, еще кое-что. — Я хочу оставить засосы на твоих бедрах… — Думай, что говоришь, — прерывает Казуя, тепло в его внутренностях превращается в лаву. — Возвращайся на вечеринку. — С Новым годом, Миюки-семпай, — произносит Савамура после долгой паузы. — Я буду думать о тебе в полночь, хорошо? — Разве ты не думаешь обо мне всегда? — Да, — соглашается Савамура. — А ты разве нет? — Увидимся, пацан, — отвечает Казуя, которому нужно закончить разговор, прежде чем он слишком во многом признается, и вешает трубку, вставая и засовывая телефон в карман джинсов. Задняя часть бедер болит от холода, а руки гудят даже после того, как он сует их глубоко в карманы зимнего пуховика. «Лучше вернуться», — бормочет он себе под нос и покидает парк, поднимаясь обратно на холм мимо радостно празднующих домов соседей. Отец сидит в гостиной, в старом ярко-оранжевом кресле того же цвета, что и любимый свитер Савамуры, отмечает Казуя. На столе у него открытая бутылка чего-то вроде шампанского, а по телевизору идет новогодний концерт с айдолами, которых, вероятно, знает любой человек в возрасте Казуи. — Ты вернулся, — говорит его отец. — Куда мне еще идти? — В квартиру, — отвечает отец. — Хотя ты не взял свои вещи, так что я подумал, что, может быть, еще нет. — Нет, — говорит Казуя, — пока нет, — он садится на диван, опускаясь на подушки, которые давно уже не в лучшей форме. — Сколько до обратного отсчета? — Чуть больше часа, — он берет бутылку, и Казуя замечает второй бокал. — Хочешь немного? Казуя хмурится. — Я же говорил тебе, я не… — Это газированный сок, — взгляд отца бегает, встречаясь с Казуей и удерживая его. — Ты не пьешь. Я помню, — затем он снова возвращается на айдолов. — О, — говорит Казуя, достаточно удивленный, что забывает быть резким. — Ладно. Отец кивает и наполняет второй бокал. Он протягивает его Казуе, который наклоняется вперед, чтобы взять его. Руки дрожат, когда он сжимает ножку, но отец либо не замечает, либо любезно не упоминает. Он не уверен, какой из этих ответов он предпочитает, думает он, когда его отца терзает очередной приступ кашля, псевдо-шампанское выплескивается из бокала ему на колени. Поэтому вместо того, чтобы вообще о чем-либо спрашивать отца, Казуя отодвигает все вопросы на задний план, чтобы они могли всплыть позже, когда он останется наедине с пространством для размышлений. Когда близится к полуночи, Казуя думает о Савамуре, а не о чем-либо еще. В конце концов, это он делает его счастливым, и он полагает, что для этого и нужен Новый год. Я твой, а ты мой, сказал Савамура, и Казуя знает, что это, вероятно, временно, но сидя здесь, рядом с отцом в тишине, он чувствует себя гораздо менее одиноким. Будет страшно, когда Савамура неизбежно уйдет от него. Но он может отложить и это, решает он, делая большой глоток сока. Он снова смотрит на отца. — Спасибо, — говорит он, — что помнишь. — О, — говорит отец, и тень улыбки играет на его губах. — Не за что, — он делает паузу. — Я еще собу сделал. Мы должны съесть ее к полуночи. — Ага, — говорит Казуя. — Хорошо.

⚾

Утром отец будит его рано увидеть восход солнца, а затем отправиться в храм. Их дом находится недалеко от вершины холма, откуда они и наблюдают, как солнце медленно поднимается над горой Фудзи. Несколько маленьких детей бегают вокруг, выдергивая пригоршни замороженной травы с большей утренней энергией, чем Казуя может вообразить после поздней новогодней ночи. Старуха, проработавшая в мини-маркете в конце дороги дольше, чем он себя помнит, предлагает Казуе и его отцу дольки очищенного апельсина, он берет кусочек и тихим шепотом благодарит ее, прежде чем заглушить весь шум и сосредоточиться на постепенно светлеющем небе. Его отец сидит рядом с ним, неподвижный, спокойный. Он не кашляет, и его дыхание — просто чистые дуновения теплого воздуха, белеющие на морозе, и Казуя может забыть о своих подозрениях на болезнь и тихо молиться богам, в которых он совсем не верит, о здоровье в наступающем году. Ближайшая местная святыня — Тамагава Асама, но они никогда не ходят туда на хацумодэ — это святыня для молитв о влюбленных, и в первый день года она всегда переполнена школьницами и всевозможными идеалистически настроенными молодыми людьми, ищущими любви или надеющихся на удачу в их романтических отношениях. У Казуи не было отношений до Савамуры, и его отец знает, что лучше не думать, что посещение святыни может исправить ситуацию с его матерью, поэтому они всегда избегали этого. Вместо этого они обычно садятся в машину отца Казуи — «Хонда», которую он водит дольше, чем Казуя живет, запах сигаретного дыма глубоко въелся в обивку — и едут в Храм Рокусё. Он всего лишь примерно в двадцати пяти минутах по шоссе 118, даже с учетом новогодних пробок, но двадцать пять минут всегда кажутся такими долгими, когда никто не говорит ни слова. Его отец включает старую музыку 1970-х годов на кассетном проигрывателе автомобиля, ровный голос Ямагучи Момоэ напевает Ai no Yukue как трагическую похоронную песнь, пока Казуя наблюдает за другими машинами на дороге и поправляет ремень безопасности там, где он цепляется за свитер. Телефон вибрирует у него на коленях, и он берет его и видит сообщение от Курамочи, наполовину кандзи, наполовину новогоднее поздравление, и еще одно фото от Савамуры. Это селфи с Аотсуки и двумя парнями, незнакомыми Казуе, с восходящим солнцем позади них, частично отбрасывающим их в тень. Казуя автоматически сохраняет его, рефлекторно останавливаясь, когда действие уже завершено. плохо видно, набирает он в ответ, прежде чем вернуться к сообщению от Курамочи, подразумевающему, что он должен написать особенное новогоднее поздравление его горячей мамочке. Рокусё, крошечный храм, расположенный между начальной школой и детским садом, красив, несмотря на относительную безвестность, построенный сотни лет назад из некрашеного дерева и охраняемый лисами и комаину по обе стороны от входа. У Казуи много воспоминаний о том, как он игриво прятался от родителей за древним строением среди деревьев и кустов, и его нашла служительница храма Маки-чан, которая связала с ним мизинцы и пообещала никому не рассказывать, что нашла его. Казуя уверен, что та же самая служительница, которой уже за тридцать, встречает заблудших пожилых посетителей той же заговорщической улыбкой. Она поднимает взгляд и замечает Казую, ее улыбка становится более ласковой, когда он и его отец подходят, она весело выкрикивает традиционное новогоднее приветствие им обоим. — Там еще есть кусты за храмом, если ты не торопишься испытать судьбу, — говорит ему Маки, после того как они оба повторяют ее приветствие. Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него. — Ты даже выше, чем в прошлом году? — Возможно, — ухмыляется Казуя. — У меня растущий организм. Она откидывает волосы за плечо, совершенно черные на фоне ее простого белого плотного зимнего хаори. — Сколько тебе сейчас лет? — Двадцать, — говорит Казуя, засовывая руки в карманы. — Все еще слишком молод для тебя ~! Маки закатывает глаза. — Грубо, — говорит она. — Я знаю тебя с тех пор, как ты был чуть выше моих колен, — она поворачивается, чтобы поклониться отцу Казуи. — Миюки-сан. — Нода-сан, — отец кланяется в ответ. — Я пойду дальше, — тихо говорит он Казуе, а затем направляется к ванне для очищения, чтобы вымыть рот и руки. — Он такой же тихий, как всегда, — говорит служанка. — О чем ты будешь молиться в этом году, Казуя? — Об обычных вещах. Здоровье. Удачный бейсбольный сезон. Маки усмехается ему. — В твоей жизни еще нет особенной девушки? — Хочешь ею стать, Маки-чан? — Казуя машет ресницами, и она бросает на него упрекающий взгляд, сильно напоминающий ему Такашиму Рей, которая щурилась сквозь очки при виде Казуи в последний раз, когда они виделись, и велела ему перестать флиртовать с ней на ее собственной свадьбе, прямо перед тем, как Фуруя и Савамура поссорились из-за куска торта. — Иди, помолись о стыде, — говорит ему Маки, прежде чем осторожно положить руку ему на плечо. — Знаешь, можешь приходить чаще, чем два раза в год. — Я хожу в университет на другом конце города, — Казуя проводит рукой по волосам, цепляясь за спутанные волосы. Они такие длинные. — И я не очень религиозен. Но… знаю. Спасибо. Маки долго смотрит на него, опуская руку. — Ты изменился, — говорит она. — Я? — Не… — она разглаживает красную хакама. — Не существенно. Но я вижу это по твоим глазам. Казуя снимает очки и чистит линзы краем куртки. — В лучшую сторону? — Определенно, — говорит Маки, и когда он надевает очки, она снова улыбается. — Думаю, в этом году ты мог бы помолиться о счастье, а не только о здоровье, — она смотрит мимо него, на другую группу пожилых посетителей, приближающихся к храму. — Мне лучше вернуться к традиционным приветствиям. Казуя сам идет к ванне для очищения и морщится от холода между пальцами. После того, как Казуя делает подношение, дважды кланяясь, дважды хлопая в ладоши, снова кланяясь, он задерживает последний поклон и не молится, потому что он имел в виду это, когда сказал, что не религиозен, но он действительно думает о кашле отца и отстраненном взгляде матери, и об ощущении мозолистой левой руки Савамуры, переплетенной с его собственной, и он пытается надеяться, что все будет хорошо. Отец ждет его на полпути к машине. — Каждый год ты возвращаешься ко мне, — говорит он из ниоткуда, когда они идут бок о бок к машине. — Каждый раз я думаю «это будет тот год, когда он не вернется домой», но ты приезжаешь. — Я не бросаю людей, — говорит Казуя. — Я тот, кто остается. Разве ты не понимаешь? Единственным постоянным в жизни Казуи был бейсбол. Единственное, что у него есть, что не подведет его, в конце концов. Не утечет сквозь пальцы. — Я всегда думал, что с тобой все будет в порядке, — отвечает отец. — Я всегда думал, что будет время все исправить, как только я пойму, как снова собраться вместе. — Я в порядке, — говорит Казуя. — Да, — отец вытаскивает ключи от машины и вручную отпирает дверь со стороны пассажира. — Почему-то ты в порядке, хотя мне так и не удалось всех собрать. — О чем ты молишься, когда мы приходим сюда? — спрашивает Казуя, не зная, зачем он хочет знать. — Чтобы ты был счастлив и здоров, — говорит его отец, обходя машину. — Чтобы твоя мать обрела покой. Чтобы мои рабочие на заводе тоже остались счастливыми и здоровыми, несмотря на нашу работу. — А как насчет твоего собственного счастья и здоровья? — он открывает дверцу машины и снова сталкивается с кислым запахом сигарет. — Не думаю, что помню, как быть счастливым, — слышит он голос отца, залезая на пассажирское сиденье. Отец садится рядом. — Думаю, ты справишься лучше меня. Казуя не отвечает. Вместо этого он просто ждет, пока отец заведет машину, и увеличивает громкость радио, позволяя устаревшей, меланхоличной поп-музыке мешать разговору. Когда они возвращаются домой, они вместе молча ходят по кухне. Казуя берет на себя приготовление традиционной счастливой еды, пока отец готовит бульон даси и нарезает овощи. Тишина некомфортна, какой она иногда может быть, в основном потому, что очевидно, никто из них не знает, что сказать друг другу. Они обедают при включенном телевизоре и смотрят новогодний выпуск Gaki no Tsukai. Смех публики наполняет их гостиную, и Казуя ковыряется в еде, наблюдая, как его отец делает то же самое между приступами кашля, прежде чем уйти покурить. Казуя убирает на кухне, чувствуя, что тело тяжелее обычного. Он хотел бы, чтобы в другой комнате был Курамочи, играющий в свою дурацкую игру Donkey Kong, или чтобы Савамура упирался подбородком в плечо Казуи, мешал и вынуждал Казую давать мыть ему посуду. Он наливает себе стакан воды и прислоняется к кухонной раковине, чтобы выпить. Отец возвращается, держа местную газету, и садится за стол. Казуя наблюдает, как он горбится, медленно разворачивая ее, и облизывает губы. Телефон внезапно вибрирует на бедре, оповещая о входящем звонке. Он смотрит на номер вызывающего абонента, видит имя Савамуры и сразу же отвечает на него. — Чего ты хочешь? — Я заблудился, — говорит Савамура, запыхавшись, и Казуя ставит стакан с водой, чтобы сосредоточиться. — Я спросил у Криса-семпая твой адрес, потому что знал, что он его знает… И, кстати, ты — полный козел, потому что не сказал мне, что на самом деле рассказал ему о нас… — Савадурок, где ты заблудился? — перебивает Казуя, подкрадывающееся подозрение пробирается по ребрам. — Если бы я знал, я бы не заблудился! Казуя закатывает глаза, но сует руку в вязаную ткань свитера, чтобы было за что держаться свободной рукой. — Зачем тебе нужен был мой адрес? — Потому что тебя, очевидно, нужно было обнять! И ты не собирался просить об этом отца, и я волновался… — Ты заблудился в Тамагаве, идиот? — отец отрывается от газеты, приподняв брови, и Казуя облизывает губы, выходит из кухни в вестибюль, как и прошлой ночью, быстро запихивая ноги в кроссовки и приседая на корточки, чтобы завязать их, зажимает телефон между щекой и плечом. — Ну, я никогда не был здесь! — Что вокруг тебя? — Казуя натягивает пуховик и застегивает молнию. — Река, — говорит Савамура. — И много девушек. — Ты около храма Тамагава Асама, — немедленно говорит Казуя, снова выходя на холод и направляясь вверху по холму к главной дороге. — Он популярен среди девушек на Новый год. Дай мне пять минут. — Можем ли мы зайти? Мне не удалось пойти в храм сегодня. Я уехал после восхода солнца. — До сих пор не понимаю, почему ты это сделал, — говорит Казуя. — Знаешь, я много лет прожил без объятий. — Не думаю, что это было особенно хорошо для тебя. Вот почему ты дикобраз. — Я думал, ты не обнимал дикобраза, Савадурок. Ты соврал мне? — Может быть, мои руки должны обнять твою шею! — Извращенно, — говорит Казуя. — Но мы должны договориться о любом эротическом удушье… — Знаешь, наверное, вокруг дети, Миюки Казуя! — Савамура кричит, и Казуя слышит его как по телефону, так и на улице, и он так громко смеется, горячее счастье вскипает так быстро, что он не может его сдержать. Наконец он видит Савамуру, стоящего на углу в приталенном шерстяном пальто и ярко-синем шарфе. Он не обращает внимания на группу девушек среднего и старшего школьного возраста, собравшихся возле входа в храм и уставившихся на него, потому что единственный человек, которого он, кажется, замечает, — это Казуя, все его лицо светится, когда он понимает, кто идет к нему. Казуя никогда не лгал, когда говорил, что ему нравится целеустремленность Савамуры. Савамура идет к нему, и только тогда Казуя понимает, что сам остановился, чтобы посмотреть. Он глубоко вздыхает, а затем усмехается. — Ты так сильно скучал по мне, что тебе пришлось искать мой дом? Щеки Савамуры краснеют, но его рот упорно хмурится. — И что, если так?! — Ах, ты действительно… — Казуя протягивает руку, чтобы коснуться щеки Савамуры, а затем останавливается, вспоминая, что за ними, вероятно, все еще наблюдают те девушки. — Пойдем со мной, — вместо этого говорит он и огибает Савамуру, проходя мимо него и пересекая улицу к речной тропе. Там крутой спуск, и никто не утруждает себя спускаться по нему зимой, когда вдоль воды на противоположной стороне проходит более широкая и безопасная тропа. Необрезанные ветки деревьев свисают над тропой, но Казуя всегда предпочитал ее, ухоженную и успокаивающую, более популярной у местных жителей. Он задается вопросом, говорит ли это что-то о его вкусах во всем остальном. — Куда ты меня ведешь? — Когда мне было одиннадцать, — говорит Казуя, — я проводил здесь много времени, потому что в моем доме было слишком тихо, и здесь, по крайней мере, доносился шум реки, — он подходит к заросшему травой карману, где заброшенная и ржавая железная скамья наполовину заросла кудзу, и перед ней достаточно места, чтобы сесть на землю. Река мчится мимо них, быстро и шумно, несмотря на замерзшие края и глыбы льда, цепляющиеся за выступающие камни, ломающие поверхность. — Однажды я сказал Курамочи, что не возражаю против того, чтобы все было громко, но это не совсем так, — он разворачивается, чтобы встретиться с пристальным золотым взглядом Савамуры. — По правде говоря, мне очень нравится шум. Я не всегда знаю, как на него реагировать, но… Казуя оказывается в руках Савамуры, его лицо легко ложится в изгиб шеи Савамуры. Он машинально обнимает Савамуру за талию, хватая пригоршнями его пальто. Он такой теплый, что Казуя позволяет себе расслабиться от прикосновения. — Видишь? — говорит Савамура, касаясь губами макушки Казуи. — Тебя нужно было обнять, — он нежно целует волосы Казуи. — Объятия, Рождество и шум. Казуя опускает руки и отстраняется. — Тебе не нужно было рано уезжать из дома из-за этого, — он подходит к ржавой скамейке и падает на нее. Она стонет под его весом. — Ты казался… — Савамура садится перед ним на корточки, кладя руки на бедра Казуи вместо того, чтобы устроиться рядом. — По телефону ты казался таким же, как в тот день, когда пришел ко мне после пропуска тренировки и взял меня на поле. Будто тебе было очень холодно внутри. Казуя не отвечает. Он просто смотрит на Савамуру, наблюдая за тем, как его брови хмурятся, а уголки тонких губ опускаются вниз. — Раньше я думал, — продолжает Савамура, — когда мы учились в старшей школе, что ты был таким, какой есть. Талантливый и удивительный, раздражающий, испорченный и холодный. Сглотнув, Казуя пытается разрядить внимание Савамуры. — А я думал, ты противный, надоедливый, упрямый и не подозревающий о своих недостатках… — Хотя ты не холоден от природы, — Савамуру нельзя отвлекать. — Я понял это, когда ты прижал меня к стене, крича о Крисе, и продолжал осознавать снова и снова. Внутри, Казуя, ты огонь. У Казуи перехватывает дыхание. — Савамура… — Я буду тем, с кем тебе не придется притворяться, — говорит Савамура. — Я буду тем, на кого ты можешь рассчитывать так же, как я рассчитываю на тебя. — Лучше, — отвечает Казуя, чувствуя себя так, как будто он на дне колодца, а Савамура смотрит на него сверху вниз, солнце одновременно слишком близко и слишком далеко, — не делать этого. Мы не сможем вечно рассчитывать друг на друга, а потом будет труднее. — О чем ты? Казуя фыркает, и следующие слова кислые на языке. — Ты всегда говоришь, как… будто планируешь быть со мной, встречаться со мной долгое время. О будущем Рождестве, о том, чтобы полагаться на тебя и все такое. Но мир большой, и я уверен, что если ты посмотришь, то найдешь кого-то более способного на честность, которая тебе так нравится. — Какая разница, насколько велик мир?! — яростно говорит Савамура, отпугивая зимних жаворонков от деревьев, и крепче сжимает бедра Казуи. — Я уже нашел тебя! Так какого черта мне продолжать искать?! Казуя просто смотрит на него. В середине холодного зимнего дня, в начале января, Савамура становится ярким летним солнцем. — Тебе нет даже двадцати, — Казуя протягивает руку и собирает горсть пальто Савамуры. — Ты же не думаешь, что не найдешь кого-то более подходящего? Он надеется, Савамура не заметит, что Казуя ничего не упомянул о других перспективах для себя, но то, как Савамуры сжимает губы в тонкую линию и поднимает левую руку, мягко зарываясь в волосы на затылке Казуи, говорит Казуе об обратном. Савамура всегда проявляет наибольшую наблюдательность, когда Казуя не хочет, чтобы он это делал. — Иногда… — другая рука Савамуры находит Казую, не прерывая зрительного контакта, и их пальцы легко переплетаются. Казуя полностью согревается. — Иногда все получается с первого раза! Типа, не знаю, судьба или что-то в этом роде! Казуя одаривает Савамуру половинчатой ​​насмешливой улыбкой, игнорируя неистовое биение сердца. — Хочешь сказать, наша встреча была ~ судьбой ~, Савадурок? Правда? — Что-то вроде того! Да! — Савамура судорожно вздыхает. — И я приехал в Токио, в Сейдо, и случайно встретил тебя, и это изменило всю мою жизнь! Я не знаю, кем бы я был и что бы сейчас делал, если бы ты не использовал свой огонь, чтобы зажечь ответный во мне! Это судьба, ты, дерьмовый тануки! С тех пор я чувствую с тобой связь. Как будто я могу делать удивительные вещи, подавать потрясающие мячи, если ты меня ждешь за тарелкой дома! Я хочу играть с тобой в бейсбол так долго, сколько смогу! И все остальное тоже! Я хочу размазывать по твоему лицу дораяки, толкать тебя в снег и видеть твое удивленное лицо каждый раз, когда называю тебя по имени! Ухмылка Казуи исчезает, его глаза расширяются, когда он смотрит на Савамуру, наклонившегося ближе, его хватка на руке Казуи почти болезненна. Сердце Казуи ноет, но не так сильно. Просто Савамура — нечто большее, чем Казуя когда-либо мог себе представить, и его сердцу еще никогда не приходилось вмещать столько всего. Прикладывать усилия. Он знает, что имеет в виду Савамура. Он чувствовал это в скуке первого года в Мэйдзи и в том, как новое появление Савамуры вновь разожгло его страсть к игре и обману бэттеров. Он чувствовал это так, словно его жизнь немного раскололась, и Савамура скользнул в трещины, как клей. — Думаю, часть меня знала, что я буду гнаться за тобой, гнаться за твоим бейсболом, задолго до того, как мой мозг сообразил. Я не знал, что мое сердце тоже гонится за тобой, но теперь знаю, и собираюсь просто продолжать гнаться, ты слышишь меня, придурок? Потому что иногда до тебя доходит правильно с первого раза! — Дурак, — говорит Казуя, и Савамура дергает рукой за захваченные волосы. — Отношения не так просты. — С тобой ничего не просто! Ты чертовски сложен, ты ничего мне не рассказываешь и всегда беспокоишься о вещах, о которых я слишком глуп, чтобы думать! — рот Савамуры скручивается, но рука в волосах расслабляется, обхватывая голову. — Но… мы бэттери! У нас разные сильные стороны, которые компенсируют слабости друг друга, и вместе нам море по колено! Никто не может победить нас, верно?! Глаза Казуи щиплет. Он моргает, чтобы очистить их. — А когда я закончу учебу? — он наклоняется к руке Савамуры. — А когда нас пригласят в отдельные профессиональные команды? — Тогда, может быть, мы ненадолго разлучимся на поле! — Савамура раздраженно вздыхает, и его дыхание затуманивает очки Казуи. — Но мы все равно будем в одной команде там, где необходимо! Потому что… Казуя не может понять, как Савамура может быть так упрямо уверен во всем. Как он всегда вот так знает, чего хочет. Как-то, что он хочет, может быть Казуей. Как девятнадцатилетний парень может стоять здесь перед Казуей и говорить ему, что хочет удержать его, и как Казуя, всего на шесть месяцев старше, может быть настолько уверен, что хочет, чтобы его удержали. — Потому что? — Потому что ты мой первый выбор на драфте! — кричит Савамура. — Я смиренно прошу, чтобы ты принял меня в команду до конца своей карьеры, Миюки Казуя! Чертовски страшно то, что Казуя почти может это представить. Савамура в тридцать, такой же громкий, такой же бодрый, в восемнадцати с половиной метрах на горке, разминаясь. Сорокалетний Савамура раздражает школьников безграничным энтузиазмом, когда Казуя лукаво говорит им не прислушиваться к его советам. Савамуре пятьдесят, он стоит рядом с Казуей перед прилавком, слизывает тесто для печенья с его рук и улыбается… Он качает головой, отбрасывая фантазии в пользу очень важной реальности, где Савамура смотрит на него, как никогда бесстрашно и неукротимо. Ничто, думает он, не смутит этого парня. У Казуи были люди, за которых он хотел держаться и раньше, но он никогда не чувствовал, что они так отчаянно хотели удержать его в ответ. — Эйдзюн, — говорит он, и рот Савамуры изумленно приоткрываются из-за использования имени, его львиные глаза сияют. Казуя ухмыляется ему, на этот раз не скрываясь за масками или прячась за скрытой правой рукой. Он позволяет Савамуре увидеть, и это на самом деле слегка пугает по сравнению с тем фактом, что его сердце вот-вот разорвется от такого быстрого биения. — Какой у меня будет номер на футболке ~? — Один, — ломающимся голосом отвечает Савамура. — Только в этот раз ты можешь быть моим асом, а не наоборот… И Казуя целует его прямо там, у реки, где он потерял свой первый бейсбольный мяч в шесть лет и смыл кровь с колен в тринадцать, чтобы дома не узнали. Он целует его и знает, что даже если это будет у него только на сезон, на неделю, он никогда не забудет вкус онигири из мини-маркета, или легкую щетину на щеках, или шум медленно бегущей, отчасти замерзшей над камнями реки, чуть громче, чем сердце Савамуры под костяшками пальцев или собственное сердце в ушах. — Я влюблен в тебя, придурок, — бормочет Савамура. — Заруби себе на носу. С Новым годом. — Ага, — говорит Казуя, — с Новым годом. Он ведет Савамуру в храм Тамагава Асама и отступает, когда Савамура подходит, чтобы завершить ритуал и узнать предсказание, наблюдая, как он общается с окружающими его людьми с легкостью, которой Казуя завидует. Он дразнит его за то, что тот покупает омамори, и смеется еще больше, когда засовывает одну из них в задний карман джинсов Казуи. Отец удивляется, когда Казуя тащит за собой Савамурой, но ничего не говорит, кроме бормотания приветствия, когда Казуя ведет Савамуру по узкой шаткой лестнице в свою комнату. — Скучно, — жалуется Савамура. — На твоих стенах ничего нет. — Я знал, что ты так скажешь, — отвечает Казуя, осторожно садясь на край кровати. Он смеется, когда Савамура смотрит на потолок и находит плакат Номо Хидео. Савамура дважды моргает. — О, он в твоем вкусе? — Не совсем, — отвечает Казуя. — Может быть, его характер. Определенно его питчинг, — у него пересыхает во рту, когда Савамура ложится на кровать, поверх старого детского одеяла. — Он был первым японским игроком, навсегда перешедшим в Высшую американскую бейсбольную лигу. — О, — говорит Савамура. — Так ты думал о его питчинге, когда повесил плакат и дрочил? Казуя моргает. — Не думаешь ли ты о моем бейсболе, когда дрочишь? — В основном я думаю о твоей заднице, — говорит Савамура, его глаза темнеют. — И да, о бейсболе тоже. — Мы вроде как облажались, — и Казуя ничего не может с собой поделать, — он смеется, падая на Савамуру, погружаясь в смех Савамуры и его уютное тепло. Его спальня, которая еще вчера казалась такой пустой и странной, внезапно оказалась тем местом, где он хотел быть. — Тебе не обязательно было приезжать сюда. Тебе не нужно что-то менять для меня или отказываться от всех других людей в жизни только потому, что я никогда не был так хорош в… общении. — Я хочу быть здесь, — говорит Савамура. Он убирает волосы Казуи с глаз, а затем поправляет очки. — Ты ведь останешься на ужин, верно? Прежде, чем мы вернемся в кампус? — Твой отец не будет против? — Он, наверное, почувствует облегчение, — отвечает Казуя. — Мы не очень хорошо умеем разговаривать за столом. Ты… — он вспоминает комментарий Такарады в тот день, когда Савамура появился на той первой тренировке. — Ты оживишь атмосферу. Так что оставайся. На самом деле Казуя не имеет в виду ужин, и, возможно, Савамура понимает, потому что он наклоняется вперед и целует кончик носа Казуи. По какой-то причине этот простой, нежный поступок вызывает дрожь в Казуе, и он сжимает пальцы ног в носках. — Я останусь столько, сколько ты захочешь, — честно говорит Савамура, как обычно, думает Казуя. Он может к этому привыкнуть. Эта мысль до сих пор пугает больше всего на свете. — Значит ли это, что ты готовишь для меня? — спрашивает Савамура, самодовольно сужая глаза. Казуя хватает его свитер двумя пальцами за воротник и притягивает Савамуру чуть ближе. — Это остатки, — глухо отвечает он и соединяет их рты, наслаждаясь потрескавшейся шероховатостью их губ и скольжением языка Савамуры по зубам.

⚾

— Понимаю, почему он тебе нравится, — тихо говорит ему отец, когда Казуя поднимает сумку на плечи, дважды проверяя, что он не забыл перепаковать все, что он привез с собой. Савамура громко разговаривает по телефону с младшим Коминато в фойе, кроссовки уже завязаны аккуратными бантами, шарф туго обернут вокруг шеи. Казуя отрывается от сумки и видит улыбку, играющую на краях рта его отца. Она привлекает внимание к складкам в уголках глаз. — Понимаешь? — Я заметил, каким ярким он был, когда ты привел его на гала. Он заполняет комнату. Притягивает внимание. — Он создает настроение, — соглашается Казуя. — К лучшему или худшему. — Я… — отец прочищает горло. — Удачи тебе в новом семестре. — Верно, — говорит Казуя. — Удачи тебе со слушанием, — он застегивает сумку. — Как бы я не хотел быть вовлеченным, считаю, что это хорошо. Твоя политика, имею в виду. Отец кивает, сопровождая Казую к двери. — Безопасного путешествия. Савамура, только что положивший трубку, бросается кланяться в пояс. — Спасибо за то, что позволили мне совершенно неожиданно вторгнуться в ваш дом в этот праздник, папа Миюки! Казуя едва сдерживает хихиканье, толкая Савамуру локтем. — 2016 год, придурок. Догоняй современность! — Манеры никогда не устаревают, Миюки Казуя! — Потише, пожалуйста, — отвечает Казуя, прежде чем снова обратить внимание на отца. — До следующего раза, — говорит он ему и выводит Савамуру за дверь. Савамура бормочет о телефонном звонке от Маленького Коминато на протяжении всей дороги до вокзала, почти на каждом шагу касаясь руки Казуи. Он говорит о практике отбивания и дружбе с товарищем по команде Маленького Коминато, и Казуя позволяет словам овладеть собой, время от времени вставляя сарказм, чтобы Савамура продолжал говорить. Только когда они садятся в поезд, Савамура слегка наклоняется к нему и многозначительно говорит: — Не думай, что я забыл, что ты не рассказал мне о Крисе-семпае. Казуя откидывается назад и изображает безразличие. — Ты злишься? — Нет, — говорит Савамура. — Я же сказал тебе, со мной все нормально, — он фыркает, его горячее дыхание касается уха Казуи, и Казуя даже не подозревал, что его уши были такими чувствительными, пока губы Савамуры не начали проводить так много времени рядом с ними. — Только из-за того, что когда Крис пытался поговорить со мной об этом, я понятия не имел, что могу говорить, пока он не сказал мне, что ты сказал ему, что мы встречаемся. Казуя краем глаза смотрит на надутое лицо Савамуры. — Сначала он пытался отговорить меня от тебя, — его губы подергиваются в одной из самых хитрых ухмылок. — Он не хотел, чтобы я ~ обнадеживал тебя ~, — он касается мизинцем внешней стороны бедра Савамуры и чувствует, как Савамура вздрагивает. — Мне пришлось сказать ему, что ты из тех идиотов, которые кричат ​​личные вещи в подъездах жилых домов… — Потому, что ты неправильно принимаешь гостей! — …и потому что у тебя нет чувства стыда. — Говорит человек, который публично шутит про члены! — шипит на него Савамура, и его голос становится смущающе громким, как оправдание шепота. — Ты даже не понимаешь их в половине случаев! — улыбка Казуи становится немного шире. — Что интересно, учитывая то, что иногда вылетает из твоих уст, — прежде чем Савамура успевает выкрикнуть ему что-то компрометирующее, Казуя добавляет: — Я действительно не хотел сбивать тебя с толку насчет Криса. Просто ты сказал, что не скроешь от него это, и я… Савамура застывает, большая часть его веса наваливается на Казую. — Ты не сказал ему, потому что думал, что я этого не хотел, да? Я был серьезен, когда говорил, что мне это не нужно, Миюки! — достаточно громко, чтобы несколько человек в поезде в это время Нового года повернулись в их сторону. — Дело не в этом, — отвечает Казуя, кусая губу и опускаясь на сиденье. — Я чувствовал себя нормальным, рассказывая об этом Крису-сану. Может быть… В конце концов, можно будет рассказать и другим людям, если это не слишком усложнит ситуацию, — он поворачивается, чтобы лучше разглядеть лицо Савамуры, и понижает голос насколько возможно, оставаясь при этом слышимым. — Я не… Я не стыжусь того, что мне нравятся парни, или нравишься ты. Просто бейсбол — самое важное для меня, и так было уже очень давно, и я не позволю отнять его у меня из-за того, что я сказал неподходящему человеку. — Я это уже знаю, — говорит Савамура и торжествующе улыбается. — Хорошо, что ты пытаешься улучшить свои коммуникативные навыки, Миюки Казуя! Практика поможет тебе меньше лажать! — он завершает слова мудрым кивком. Казуя фыркает. — Прислушиваешься ли ты к собственному совету, когда дело доходит до биты? — Я становлюсь лучше! Вакана сказала, что моя форма выглядела в миллион раз лучше! — Ноль, умноженный на миллион — все равно ноль… — Мудак, — ворчит Савамура, прежде чем резко уронить голову на плечо Казуи. — Разбуди меня, когда доберемся до остановки! — Я думал, в наши дни все умеют пользоваться будильниками. — Будь хорошим старшеклассником и дай мне поспать на тебе! Знаешь, я сегодня на стольких поездах проехал! — Думаю, да, — говорит Казуя, сопротивляясь желанию зарыться пальцами в волосы Савамуры и притянуть его чуть ближе. — Я разбужу тебя, Шумамура. Обещаю. — Хорошо, — бормочет Савамура, уже дремлющий.

⚾

Когда Савамура открывает дверь, его квартира представляет собой большую катастрофу, чем когда-либо видел Казуя, одежда разбросана, словно прошел ураган, а лимонно-зеленый рюкзак Савамуры распахнут прямо за ступенькой, ведущей в ​​гостиную. — Пожалуйста, прости Савамуру Эйдзюна за беспорядок, — говорит Савамура, все еще сонным голосом. — Я не мог найти билет на поезд до дома на прошлой неделе, а сегодня пробыл здесь всего минут десять, поэтому у меня не было времени на уборку. — В любом случае лучше, чем ваша с Курамочи комната в общежитии, когда ты был на втором году, — отвечает Казуя. Он задевает мягкую серую толстовку кончиками тапочек, которые Савамура начал оставлять для него. Они появились где-то в прошлом месяце, в том месте, где Казуя обычно оставляет свою обувь, и Казуя не знал, как упомянуть о них, поэтому не стал. — На сто процентов меньше несортированного мусора и нестиранного нижнего белья. Савамура снимает пальто и вешает его, прежде чем подойти к низкому столику в центре и схватить пульт обогревателя, чтобы включить устройство. Он тут же включается, и Казуя наблюдает, как Савамура поднимает с пола предметы одежды и бросает их в корзину рядом с узким шкафом, медленно снимая собственный пуховик и вешая его прямо поверх нового шерстяного пальто Савамуры. Затем он шагает вглубь квартиры, и Савамура, закончив короткую уборку, возвращает все внимание Казуе. — Хочешь принять душ перед сном? — спрашивает Савамура, кладя руку ему на бедро. Его волосы в полном беспорядке, а в глазах сонная тяжесть, но все, о чем Казуя может думать, это то, как красиво он выглядит в своих темных джинсах и старой, растянутой на плечах толстовке. Казуя хочет снова поцеловать его и еще немного испортить эту копну кудрей. — Хм, — говорит он, склонив голову набок и ухмыляясь. — Зависит от кое-чего. Савамура подозрительно сужает глаза. — От чего? Казуя облизывает губы, и взгляд Савамуры сразу же опускается на его рот. — Идем ли мы в кровать или ложимся спать. Взгляд Савамуры становится резким, хищным, и у Казуи подскакивает пульс. — О, — говорит он и втягивает нижнюю губу в рот. Казуя делает несколько необходимых шагов через комнату, чтобы добраться до Савамуры, и кладет ладонь прямо над сердцем Савамуры, куда обычно похлопывает перчаткой во время игры. — Итак, — спокойно говорит он, хотя его сердце бьется так же быстро, как и у Савамуры, — могу я тебя поцеловать? — Ты снова издеваешься надо мной… — начинает Савамура, но Казуя только смеется и с открытым ртом целует Савамуру, перебивая. В отличие от любых других поцелуев, которые они разделили сегодня, этот — чистое намерение, Казуя забирает все, что хочет, здесь, в уединении маленькой квартиры Савамуры, где единственные люди, которые существуют, — они двое. Соответствуя своему рвению, Савамура приподнимает подбородок Казуи для лучшего доступа, целует уголок рта, а затем спускается по изгибу челюсти, прежде чем всосать мочку уха Казуи в рот. Едва сдерживая всхлип, Казуя смущенно чувствует, как у него подгибаются колени, и, чтобы скрыть это, наклоняется к Савамуре, якобы толкая его назад. Однако, к его удивлению, руки Савамуры скользят вниз по его спине, ненадолго задерживаясь на заднице Казуи, а затем продолжают опускаться прямо под ягодицы, хватая и поднимая его с нижней стороны бедер. Казуя хватается за плечи Савамуры для равновесия и позволяет Савамуре нести себя, пока тот не доберется до кровати, бросая Казую на смятые покрывала и взбираясь на него сверху. Он опирается на левое бедро Казуи, смеясь над потрясенным выражением его лица. — Я сильнее, чем ты думаешь, Миюки Казуя! Казуя сглатывает, почти полностью возбудившись, ни разу себя не коснувшись, и делает дрожащий вдох. — Что ж, теперь, — говорит он Савамуре, чей смех сменяется выражением сосредоточенности. — Что ты собираешься со мной делать? — Именно то, чему ты меня научил, — отвечает Савамура, цепляя свитер Казуи, грубо стягивая его и заставляя Казую с трудом снимать его через голову. Его волосы застревают в воротнике, но он не обращает на это внимания, дергая его и швыряя на пол так же, как раньше была разбросана одежда Савамуры. — Не припомню, чтобы учил тебя чему-либо в сфере секса, — говорит Казуя, затаив дыхание, когда Савамура тут же проводит указательным пальцем по линии правой ключицы Казуи, продвигаясь снаружи внутрь, пока не добирается до ямочки между ними, — поскольку я понятия не имею, что делаю. — Это то же самое, что изучать бэттера команды соперника, верно? Я должен найти каждую слабость, — голос Савамуры понижается. — Я собираюсь проверить каждый твой дюйм, Миюки Казуя! — Похоже, основательно, — говорит Казуя, и Савамура широко и восторженно улыбается, прежде чем он наклоняется вперед и проводит языком по тропинке, по которой только что прошли его пальцы. Савамура не оставляет следов на шее и горле, но все остальное кажется легкой добычей: красно-фиолетовые синяки усеивают его грудь, ребра и живот, а пальцы и язык Савамуры покрывают все его тело. Все, что Казуя может сделать, — судорожно не извиваться, эрекция болезненно давит на молнию джинсов, а тело настолько горячее, что кажется, будто оно вот-вот расплавится. Савамура снова задерживается на шраме, когда добирается до него, так же, как он делал в душе, что кажется вечностью назад, но на этот раз ртом, а не рукой, облизывая, кусая и посасывая его края, прежде чем провести по нему языком и добиться самого громкого стона, который Казуя издавал за всю ночь. Наконец, Савамура тянет джинсы Казуи, дергая за ширинку, чтобы расстегнуть их, а затем отодвигается назад, чтобы Казуя мог высвободить бедра, следя за тем, чтобы нижнее белье тоже зацепилось. Затем Савамура прижимает ладонь к животу Казуи и тянется вниз, пока не доберется до члена Казуи. — Скажи, если станет неприятно, — требует Савамура. Казуя каким-то образом кивает, и глаза Савамуры опускаются туда, где его рука обхватывает член Казуи, взгляд сосредоточен на определении ощущения и веса Казуи в руке. — Тогда могу я попробовать? — Попробовать? — тупо спрашивает Казуя, а затем Савамура заглатывает его член, и Казуя толкается для большего, прежде чем мозг выдает сигнал, говорящий ему не делать этого, но это хорошо, и задыхающийся стон, который Савамура издает в тазовую кость Казуи, стоит небольшой потери контроля. — Ты такой горячий, — говорит Савамура таким тоном, будто жалуется на это всему миру. — С твоей придурковатой ухмылкой и чертовыми бедрами… Так несправедливо! Как ты смеешь надевать такие обтягивающие джинсы и ожидать, что я не захочу прикоснуться к тебе… — Савамура вбирает яйца, прежде чем слегка пососать мошонку, и Казуя скулит в глубине горла. — Хочу знать, каково быть внутри тебя, хочу прикоснуться к каждому твоему сантиметру… Казуя и раньше был возбужден, но теперь он пульсирует, хриплые слова Савамуры скользят по коже так же, как его пальцы по внешней стороне бедер, оседая на внутренней стороне чуть выше колен. — Господи, черт возьми, Савамура, — задыхается Казуя, — ты целуешь свою мать этим ртом? — Я целую тебя им прямо сейчас! — отвечает Савамура, а затем он сосет основание члена Казуи, немного зубов, много языка и безжалостное намерение, и все, что Казуя может сделать, — сфокусировать взгляд и наблюдать, как Савамура разрывает его на части с гораздо большей ловкостью, чем следовало бы. — Ты… — он задыхается, когда Савамура прижимается языком к нижней стороне головки и начинает лизать уздечку. — Ты уверен, что никогда не делал этого раньше? Савамура смотрит на него сквозь ресницы, глаза раскалены золотом, брови возмущенно сдвинуты вместе. — Конечно, я уверен! Что это за вопрос, когда я уже сказал тебе! — Хах! — Казуя пытается ухмыльнуться, зная, что он, должно быть, представляет собой кашу из взлохмаченных волос, раскрасневшейся кожи и пота. — Тогда полагаю, мы нашли кое-что еще, в чем ты от природы талантлив! Думаю, неудивительно, что это связано с твоим большим ртом… — Тебе действительно нужно поработать, — и Савамура раздвигает бедра Казуи дальше в стороны в коленях, чтобы он мог прикоснуться к коже внутренней стороны бедра, открывая губы, чтобы высосать там отметину, которую Казуя будет чувствовать в течение нескольких дней, — над комплиментами! — Мне кажется, — отвечает Казуя, зарываясь рукой в ​​пушистые волосы Савамуры и дергая достаточно сильно, чтобы вырвать из него стон и заработать еще один укус на несколько сантиметров ниже первого, — что ты не так сильно ненавидишь мои комплименты. Савамура рычит, все еще наблюдая за ним, и сильно кусает его за другое бедро, и мозг Казуи на мгновение замыкается, неуверенный, испытывает боль или удовольствие, и еще более неуверенный, имеет ли это значение. — Похвали меня как следует, придурок, — слова Савамуры приглушены кожей на изгибе бедра Казуи, и он чувствует дыхание за словами у основания своего члена, когда нос Савамуры упирается в лобковые волосы. — Тогда сделай что-нибудь достойное похвалы… — правая рука Савамуры тянется вверх по правому бедру, чтобы схватить его член, а затем рот Савамуры растягивается вокруг головки члена, втягивая в жар рта. — Дерьмо. Самодовольное мычание Савамуры перехватывает дыхание у Казуи и вызывает еще один прерванный толчок бедер вверх, а левая рука Савамуры поднимается, чтобы надавить на живот, прижимая его к кровати, глаза, победоносно сверкающие на него между его раздвинутых ног, лучше любого мокрого сна, который когда-либо был у Казуи. Тем не менее, Казуя не может позволить ему победить, поэтому он заставляет свои пальцы ослабить хватку на кудрях Савамуры и царапает кожу его головы, будто он гладит собаку, и умудряется дразнить «хороший мальчик», когда Савамура берет его глубже. Возмущенный звук Савамуры ощущается потрясающе вокруг члена Казуи, и он практически может слышать разочарованное «Я не чертова собака», но вибрации горла Савамуры превращают любой смех, который он, возможно, хотел высвободить, в искаженный стон удовольствия, который кажется слишком громким для маленькой квартиры. Савамура проводит рукой по половине члена Казуи, которую не может вместить в рот, и это слишком сильная стимуляция; рука, удерживающая его, движения языка Савамуры, гладкость внутренней стороны щеки Савамуры, прижимающейся к головке его члена, и все эти тихие звуки Савамуры, похожие на удары током, проходящие по спине. В животе Казуи плотно скручивается тепло, и яйца предупреждающе сжимаются. — Савамура, Эйдзюн, я сейчас… Савамура, слыша безотлагательность, отстраняется в самый последний момент, когда оргазм Казуи достигает пика и выплескивается из него, густые струи спермы попадают Савамуре в подбородок и шею и стекают вниз, чтобы намочить толстовку в центре груди. — А! Миюки! Еще одно предупреждение в следующий раз! Практически без костей, Казуя лениво ухмыляется, глядя на красивую картину, которую представляет собой Савамура, с влажным ртом и нарисованной спермой Казуи. — Я просто пытался помочь, — хрипит он, в горле пересыхает, а тело все еще гудит. — Чем помочь?! — скулит Савамура, но не выглядит таким уж расстроенным, стаскивая свою толстовку после того, как вытер лицо ее краем, показывая, что скульптурный пресс стал еще более заметным благодаря командным тренировкам. Сглотнув, чтобы смочить горло, Казуя обводит линии туловища Савамуры, пока взгляд не возвращается к его лицу. — Раз ты так любишь сады, не можешь ничего посадить без семян… — Это так мерзко, — кричит Савамура, меняя позу так, что его тяжелый возбужденный член может скользить по бедру Казуи. — Ты портишь буквально все… — Думаю, это более образно, — парирует Казуя, когда чувства возвращаются к конечностям. — И немного чересчур, да? — Нет, потому что ты худший, — отвечает Савамура, наклоняясь вперед, чтобы снова захватить рот Казуи, и Казуя смеется в поцелуе. Он много смеется с Савамурой. Когда Казуя смутно представлял себе, на что может быть похож секс, он и представить себе не мог, что в нем будет столько смеха или столько оскорблений. — Так ты говоришь со своим старшеклассником? — говорит Казуя, касаясь губами подбородка Савамуры и приподнимая бедро, чтобы член Савамуры чуть сильнее тёрся. Савамура скулит. — Зови меня семпаем. — Заставь меня, — говорит Савамура, как всегда вызывающе, поэтому Казуя надавливает немного сильнее, заставляя Савамуру упасть лбом на плечо Казуи, его рот сразу же втягивает мягкую кожу и высасывает еще одну отметину. Казуя пользуется отвлечением, чтобы перевернуть их, пока он не прижимает Савамуру к нужному месту, растянувшегося под ним, с рассыпавшимися по бледно-желтой наволочке волосами и наполовину расстегнутыми джинсами. — Ну-ну, — говорит Казуя, зная, что он растрепанный, запыхавшийся и обдолбанный, и что, судя по тому, как Савамура смотрит на него с расширенными зрачками и разинутым ртом, у него неплохой вид, — веди себя хорошо хоть раз, ладно? Он говорит низким голосом, как делает, когда ему нужно, чтобы Савамура сфокусировался на горке. Жар сразу заполняет лицо Савамуры, он вздрагивает всем телом, а губы Казуи приоткрываются от удивления. — О, — говорит он, а затем скользит рукой по центру груди Савамуры, чтобы положить ее на живот, чувствуя и видя, как сжимаются мускулы под ладонью. — О, тебе это нравится. — Конечно, нравится, — вызывающе говорит Савамура, окрашиваясь в еще более темный красный цвет. — Ты самый горячий, когда уверенно говоришь мне, что делать на поле! — Савамура прищуривается, и он должен выглядеть глупо с таким выражением лица, но это невозможно с темными, мокрыми от пота волосами, прилипшими к щекам, и красными и распухшими от поцелуев губами. — И когда ты кончаешь. Я не знал, что ты так хорошо выглядишь до этого. — До этого? — Казуя приподнимает бровь. — До чего? — До того, как мы это сделали, — отвечает Савамура, расстегивая молнию на джинсах и вытаскивая член, поглаживая себя и глядя на Казую. — Раньше я дрочил, думая о том, как ты выглядишь, говоря мне, что поймаешь только пятнадцать мячей после тренировки в тренажерном зале. — Вау, — Казуя обводит большим пальцем сосок Савамуры, наслаждаясь легким подергиванием бедер Савамуры, его твердым членом и костяшками пальцев, ударяющими по животу Казуи. — И подумать только, ты дразнил меня из-за моего плаката Номо Хидео, — он зажимает сосок, и Савамура вскрикивает, но его член извергается, прилипая к темным волосам на животе. — Ну, о чем ты будешь думать теперь во время дрочки? — он проводит большим пальцем вниз по скользкому, погружая его в пупок Савамуры. — О тебе, — отвечает Савамура, не прерывая зрительного контакта, даже когда Казуя изгибается достаточно, чтобы лизнуть линию в центре четко выраженных мышц живота Савамуры. — О тебе, ухмыляющемся мне, называющим меня Савадурком, когда прикасаешься к моему члену. Тебе, помогающем мне растянуться после игры, только ты задираешь мою футболку, дразнишь меня вот так. Иногда мне снится, как ты облизываешь мой живот, а потом… — он сглатывает, но все равно не смотрит в сторону. — А потом целуешь мой пресс, вот так. — Твой пресс, а? — Казуя облизывает губы. — Почему твой пресс? — Потому что он тебе нравится, — говорит Савамура. — Тебе нравится прикасаться к нему и смотреть, а мне нравится, что нравится тебе… — Казуя прерывает его поцелуем, долгим и влажным, скользит языком в рот Савамуры и глотает его стоны. Савамура отчаянно хватается за его плечи, затем проводит руками по спине Казуи с такой силой, что причиняет боль даже коротко стриженными ногтями, прежде чем опускается на бедра и впивается кончиками пальцев. Он горячий и извивается под Казуей; он шумный и нетерпеливый, пытается притянуть Казую ближе, посасывая его верхнюю губу и кусая нижнюю после. Казуя просовывает руку между ними, чтобы оттолкнуть руку Савамуры и самому схватить его член, джинсовая ткань и эластичный пояс трусов врезаются в кожу, и Савамура отстраняется от поцелуя, чтобы задохнуться, когда Казуя грубо гладит его. Он целует скулу Савамуры, кожу под глазом и висок, а затем — к уху, прежде чем прошептать прямо в него «пора кончить для меня, Савамура» и почувствовать, как Савамура покачивается и разливается между его пальцами, капая липкостью между ними, пронзительный носовой скулёж почти исчезает в изгибе плеча Казуи. Казуя снова почти возбужден, но игнорирует это, откидываясь назад, чтобы схватить сброшенную толстовку Савамуры, вытереть руку и осмотреть свою работу. Затем более чистой рукой он убирает волосы Савамуры со лба, пока Савамура восстанавливает дыхание. — А теперь, — говорит Казуя, — я, наверное, приму душ. Савамура вылезает из штанов, оставляя их застрявшими у него на коленях благодаря икрам Казуи, а затем сонно тянется и хватает его за волосы, рывком опуская его вниз, пока тот не оказывается рядом с ним. Казуя позволяет Савамуре немного перестроиться, чтобы он прижался спиной к груди Савамуры, их ноги переплетаются вместе, когда Савамура наконец сбрасывает грязные джинсы и нижнее белье. — Просто ложись спать. Мы можем принять душ утром. Теплая сонливость Савамуры, по мнению Казуи, достаточно убедительна, чтобы отодвинуть необходимый душ в пользу чего бы то ни было. Сердцебиение Савамуры за спиной ровное и устойчивое, губы касаются его шеи, а рука на его талии служит тяжелым якорем, удерживающим его прямо здесь, в постели Савамуры.

⚾