crossfire

⚾

4 января, должно быть, самый холодный день зимы, решает Казуя, просыпаясь от неприятного звонка будильника, от утреннего инея, ползущего по окну спальни, и от стука зубов Курамочи над ним. Курамочи всегда спит без носков, и его несомненно замерзшие ноги торчат из-под зимнего флисового одеяла Super Mario. — Выключи его, Боже, за что, — стонет Курамочи. — И почему так чертовски холодно? Мои яйца реально как кубики льда, пытающиеся проникнуть в мое тело. — О? У тебя большой опыт с кубиками льда? — Слишком рано для этого! — Курамочи прерывает его, пиная койку пяткой, раскачивая раму для большей выразительности. — Это был бы не зимний тренировочный лагерь без дополнительной дозы зимы, — отвечает Казуя, выпутывая маску для сна из волос. Ему действительно нужно подстричься, но каждый раз, когда берет ножницы, он думает о матери, говорящей ему, что ей нравится немного длиннее, или о том, как ощущаются пальцы Савамуры, когда они целуются. — Кроме того, для тебя это не так рано… Разве твой папа не будил тебя рано утром как обычно, когда ты был дома? — Да, но это не было обещанием, что в течение следующей недели я буду истязать себя напряженными тренировками. Я не готов, — Курамочи сползает по лестнице, все еще закутанный в одеяло, прежде чем споткнуться и упасть расплывчатым сине-красным буррито на полу их спальни, пока Казуя косится на него сверху вниз. — Я провел все каникулы, объедаясь всякой всячиной, и теперь мы вместе пройдем через ад. — Я определенно не собираюсь держать тебя за руку во время тренировочного лагеря, — хриплым голосом отвечает Казуя. Он прочищает горло, а затем добавляет немного бодрости в тон после того, как подавляет зевок. — Извини, но если тебе нужна такая услуга, придется пригласить меня на дорогое свидание! — Уф, я имею в виду метафорическое рукопожатие, придурок! — Курамочи подбирается к куче чистого белья, которое он, вероятно, даже не собирался убирать, и протягивает одну руку, вытаскивая пару толстых носков. — Тренировочный лагерь — это всегда жестокое и необычное наказание. — Лично я буду в порядке! — усмехается Казуя, почесывая затылок и разминая икры. — Тем более, что я хожу в спортзал почти каждый день. — Да, знаю, видел фотографии в инстаграме Савамуры. Два дня назад он выложил одну с подписью «Миюки-семпай должен набрать вес! Он слишком легко выполняет подходы!» и меня немного вырвало в рот. — Негигиенично, — говорит Казуя, наконец поднимая руки над головой, растягивая мышцы спины. — И не нужно завидовать моему телу, Курамочи. Я имею в виду, если тебя не волнуют такие вещи, как превосходный рост и мышечный тонус… — Никогда не рано доказать, что я могу надрать тебе задницу, независимо от того, насколько ты выше меня! — Курамочи хмурится. — В основном я просто хочу знать, почему в инстаграме Савамуры так много твоих шпионских фотографий. Он не может ничего лучше, чем фотографировать? — Что может быть лучше меня~? — легкомысленно спрашивает Казуя, уже думая о том, какие фото Савамура мог выкладывать в свои социальные сети. — В любом случае, он прав. Я думал о том, чтобы набрать вес, но не хочу делать это, пока не получу одобрение от тренера Нумамото. И Савамура хороший корректировщик, но Ичиносе лучше, когда дело доходит до жима лежа. Курамочи наконец-то одевается, одеяло яркой мультяшной лужей лежит у его ног. — Я хочу знать, какого черта Савамура делал в Токио два дня назад. Разве он не сказал, что вернется прошлой ночью, как и я? — Кажется, ему стало скучно, — небрежно говорит Казуя, выскальзывая из постели и пробираясь к столу за очками. Мир становится четким, и он снова проверяет время на телефоне. Тридцать минут до отъезда, чтобы вовремя добраться до стоянки. — Савамуре никогда в жизни не было скучно. У него куча странных увлечений для человека, который примерно тысячу процентов своей жизни тратит на бейсбол, и ты, наверное, мог бы развлечь его лазерной указкой или чем-то еще, — Курамочи ерошит волосы, и Казуя замечает, что зеленая краска начала тускнеть. — Кроме того, все его друзья всегда оставляют кучу комментариев к его фотографиям и прочему. Не то чтобы у него не было людей в Нагано, с которыми он мог бы пообщаться. Казуя достает из соответствующего ящика комплект термобелья и тренировочную форму и собирается снять футболку, прежде чем вспоминает о еще темных засосах на груди и животе и отпускает край майки. — Кто знает, о чем думал этот парень? — краем глаза он смотрит на Курамочи. — Двадцать восемь минут, кстати. Ты собрался? — Нет! Бля! — Курамочи мгновенно засовывает руки в рукава толстовки Мэйдзи. — Перестань меня отвлекать! — Я ничего не делал~! — протягивает Казуя, прежде чем выйти из спальни и отправиться в ванную, чтобы переодеться. Они с трудом добираются до назначенного места встречи, закутавшись от мороза в шарфы, перчатки и шапки. У автобуса команда в полном хаосе, Нумамото пытается привести их в порядок, чтобы посчитать людей. Санджо спит на ногах, раскачиваясь из стороны в сторону, и только Ширасу, неумолимо стоящий рядом с ним, одной рукой обнимающийся с рукой Кумай, удерживает его в вертикальном положении. Ичиносе совещается с тренером Маэдой, они оба кажутся не тронутыми холодом, осматривают второй состав, собравшийся у двери автобуса, а Такарада и Учида смеются над Савамурой, у которого на губах хлебные крошки и две чашки кофе в руках. Он поднимает глаза, когда взгляд Казуи останавливается на нем, и сияет. — Миюки Казуя! — он кричит так громко, что половина команды оборачивается, чтобы посмотреть на него. — Ты опоздал! Получаешь две недели пробежек! — Я могу одолжить твою шину? — Казуя сразу же идет к нему, почти забывая о Курамочи рядом с ним, пока они не идут в ногу друг с другом. — Двойной кофе с утра пораньше? — Очевидно, один для тебя, придурок, — отвечает Савамура. — Очевидно, — усмехается Курамочи. — Где мой кофе, Савамура? Я думал, я твой любимый семпай. — Кофеин тормозит твой рост, — тут же шутит Казуя, и Курамочи даже не смотрит на него, чтобы ударить локтем прямо в бок достаточно сильно, причинив боль, но недостаточно, чтобы нанести какой-либо вред. — Я не собирался покупать его, — говорит Савамура с порозовевшим от холода лицом и, к ужасу Казуи, слишком милый, — но когда я заказал свой, Такахаши-сан в пекарне просто сделала еще заказ придурка. По привычке, наверное. — По привычке, — удивленно повторяет Такарада. — Вы, ребята, так часто ходите туда вместе? Казуя пожимает плечами, а затем тянется за чашкой, которую протягивает ему Савамура. — Не совсем, — говорит он, а потом смотрит на нее и подмигивает. — Я просто незабываем. — Меня снова тошнит в рот, — говорит Курамочи. Казуя делает рассудительный глоток кофе, мычит от удовольствия, а затем предлагает Курамочи свою лучшую ухмылку. — Зависть тебя не украшает. Курамочи показывает ему непристойный жест, прежде чем снова обратить внимание на Савамуру. — Почему ты так рано вернулся с каникул? — О, ты вернулся раньше, Савамура? — Такарада заправляет прядь волос за ухо. Такой же длины, как у Казуи. — Ты должен был сказать мне! Мы могли пообедать. — Я провел все время, присматривая за этой сволочью! — Савамура дуется, немного наклоняясь вперед, его новый синий шарф спадает с одного плеча и свисает спереди старого и потрепанного дутого пальто. — Вообще-то я был тем, кто присматривал, — отвечает Казуя. — Он только два раза играл со мной в мяч! А потом отчитал меня за то, что я слишком много работаю с резинкой… — кофе Савамуры вот-вот может упасть, поэтому, не задумываясь, Казуя подносит руку в перчатке к расслабившимся пальцам Савамуры, сжимая их крепче вокруг чашки. Он поднимает взгляд, когда слова Савамуры обрываются, понимает, что он сделал, и быстро убирает руку, подхватывая нить разговора, чтобы выглядеть менее очевидным. — Не хочу, чтобы ты перегнул палку еще до того, как мы доберемся до тренировочного лагеря, — говорит он. — Очевидно, мне нужно присматривать за тобой внимательнее. — Это вообще возможно? — бормочет Курамочи, и Казуя случайно бросает на него взгляд, сердце подкатывает к горлу, но он тут же видит, что Курамочи смотрит на него в ответ, приподняв одну бровь. Сдерживая румянец, Казуя многозначительно поднимает бровь, а затем драматично вздыхает. — Уход за домашними животными отнимает так много времени, — говорит он. — Мне нужно поговорить с тренером Маэдой, так почему бы вам, ребята, не взять его на прогулку, прежде чем мы закроем его в автобусе на час, а? — сжимая в руке кофе (американо, как он любит), Казуя отходит от компании, оставляя позади бушующего Савамуру. — Миюки Казуя, — кричит Савамура позади него, — ты даже спасибо не сказал! Казуя только смеется, весело машет рукой, даже когда его пульс учащается, и пробирается сквозь толпу болтающих третьекурсников, чтобы добраться до тренера Маэды и Ичиносе. Позже, когда они заходят в автобус, Ичиносе мягко подталкивает его, прежде чем он успевает пробраться к задней части автобуса, где Савамура занял для них пару мест позади Курамочи и Такарады. — Ты в порядке? Удивленный, Казуя оборачивается и смотрит на него, дважды моргая. — Почему бы мне не быть? — Ты отвлекался, пока мы разговаривали с тренером, — отвечает Ичиносе. — У тебя еще лицо было какое-то красное. Ты заболел? Ты болел в прошлом году перед лагерем. Казуя сглатывает. — Нет, вовсе нет, — говорит он. — Просто еще не допил свой кофе, — он трясет в руке высокую белую чашку. — Я не самый большой поклонник утра. — Береги себя. Погода не самая лучшая, простудиться легко. — Оу, капитан, вам не все равно, — воркует Казуя, и его взгляд скользит по Савамуре, который был неожиданно одет для текущей погоды. Он уже сбросил с себя куртку, вероятно, для того, чтобы он мог дико и беспрепятственно жестикулировать Такараде, которая повернулась на сиденье, опираясь на колени и глядя вниз на Савамуру, упираясь подбородком в грубый материал кресла перед ней. Он возвращает внимание к Ичиносе, который теперь смотрит на него со странным выражением лица. — Ты хорошо отдохнул, Миюки? — Могло быть и хуже, — отвечает Казуя, а затем прижимает свободную руку к груди. Ичиносе поглаживает свои новые усы, его рот кривится в задумчивом выражении. — Ты прямо… светишься. — Мой сексуальный летний загар не мог держаться вечно, — говорит Казуя, зная, что Ичиносе имеет в виду не это, и не желая исследовать то, что он подразумевает. Должно быть, думает он, это как-то связано с тем, как легко ему было всего несколько минут назад дотянуться до мозолистых пальцев Савамуры и чуть крепче обхватить ими белую картонную чашку. — По крайней мере, я все еще самый красивый член команды~! Ичиносе так сильно закатывает глаза, что кажется, будто он что-то повредил, а Казуя хихикает над ним, пока он не кладет руку ему на спину и не толкает. — Иди садись. Все еще смеясь, Казуя идет по проходу, пока не добирается до мест, на которые претендует Савамура, и тяжело падает рядом с ним, их руки прижимаются друг к другу, а колени сталкиваются. Дыхание Савамуры пахнет кофе-мокко, а его волосы взлохмачены после сна. — Почему ты всегда занимаешь место у окна? — Потому что у меня лучшее зрение, чтобы оценить виды! — Савамура дерзко ухмыляется, а во рту у Казуи пересыхает, когда он на мгновение теряет себя в ярком, сфокусированном золоте глаз Савамуры. — Кроме того, ранняя пташка получает червяка, — добавляет Савамура на простом и ясном английском. — Что, если я птица, которой нет дела до червей? — Казуя отвечает по-японски, растягивая гласные, заставляя Савамуру слегка прикусить нижнюю губу. — Может быть, я птица, которая любит только эспрессо. — Я помню, какой кофе ты любишь, — говорит Савамура, — как бы ты ни пытался меня запутать! — Уверен? В конце концов, тебя так легко сбить с толку… — Клянусь, вы ссоритесь, как маленькие дети, — качает головой Такарада. Ее толстая лиловая вязаная шапочка закрывает брови, и она немного похожа на кукол, оставленных на семейном алтаре в День защиты детей. — Нет ничего маленького в моем… — Если ты закончишь эту шутку, — говорит Курамочи, наконец, поворачиваясь на месте как раз в тот момент, когда водитель автобуса начинает движение, заставляя его схватиться за подголовник для равновесия, — я не несу ответственности за свои действия. Я расскажу присяжным все о тебе, и они скажут мне, что это было оправданное убийство. Савамура смеется, запрокинув голову, изгиб его шеи попадает в тень от солнечного света. Его нос сморщен в веселье, а темные красивые ресницы контрастируют с раскрасневшейся от смеха кожей. Ичиносе сказал, что Казуя прямо-таки светился. Светился, думает Казуя, значит был безрассудным. Безрассудство не может быть хорошо, когда так много зависит от осторожности, скрытности, секретности. Но из-за чего-то столь явно нехорошего, Казуя не может не чувствовать, что сидя здесь, рядом с Савамурой, он никогда не был более счастливым. Для Казуи нет ничего страшнее счастья. Счастье — то, что так легко потерять.

⚾

Зимний тренировочный лагерь — традиция бейсбольной команды, с которой Казуя знаком со средней школы. Первый состав Эдогавы каждые зимние каникулы проводил долгие часы в бейсбольном кампусе недалеко от Токио, и у Сейдо была собственная версия такого, даже если им никогда не приходилось уезжать из школьного городка. Они оба были отвратительны по-своему. В Эдогаве Казуя был самым низким и юным в классе, и его не очень любили старшеклассники. В то время зимний тренировочный лагерь был достойным испытанием для практики пассивной агрессии и осторожности, когда он ходил в ванную комнату, чтобы не оказаться загнанным в угол в одиночестве вне поля зрения сопровождающих. В Сейдо это было больше похоже на их обычную тренировку, только усиленную до максимального напряжения и максимального количества часов, без занятий между кругами и тяжестей, а также с отбиванием мяча и ловлей для Казуи, чтобы дать отдохнуть его ноющим мышцам. Еще он боролся со всплеском роста второй год, поэтому ел достаточно за трех человек каждый прием пищи, пытаясь притвориться, что даже подносить палочки ко рту не было мучительным усилием. Зимний тренировочный лагерь Мэйдзи, проведенный в тренировочном центре Университета Мэйдзи недалеко от Токио, посрамляет как Эдогаву, так и Сейдо. — Почему все такие тихие? — Савамура что-то шепчет ему, будто они в фильме ужасов или что-то в этом роде, и бросает сумку на одну из четырех кроватей в комнате, занимая нижнюю койку. Ширасу уже занял другую нижнюю койку, так что Казуя вздыхает, поднимая свою сумку на верхнюю койку. На самом деле это не так уж и важно, но зрение Казуи без очков ужасное, и он не хочет карабкаться по лестнице на двухъярусную кровать в утреннем оцепенении, когда не очень хорошо знаком с окружением. Вот почему у него всегда была нижняя койка. — Не делай такое лицо. Мы можем обменяться позже, если хочешь. Казуя пару раз удивленно моргает, глядя на Савамуру, но легкая искренняя улыбка сползает с его лица. — Все экономят энергию, — отвечает он, перекатывая вес вперед-назад между пятками и подушечками стоп, пытаясь разбудить их после двухчасовой поездки сюда. Он не сомневается, что через пять минут после того, как они явятся в главный спортзал, тренер Маэда заставит их бегать круги для разминки, и Казуя не планирует напрягаться больше, чем нужно. — Ты должен последовать их примеру, Шумамура, — он ненадолго кладет руку на предплечье Савамуры, ощущая его тепло сквозь слои куртки и толстовки, а затем сдерживается, отводя руки назад, чтобы засунуть их в карманы. — Мы прошли зимний тренировочный лагерь в Сейдо! — говорит Савамура, снимая куртку и небрежно бросая ее рядом с сумкой, обнажая свободную толстовку, которую Казуя не видел уже много лет, с потрепанными рукавами, знавшими лучшие времена. — Тот лагерь — ничто, — зловеще бормочет Курамочи, толкая дверь и осматривая кровати, легко останавливая взгляд на невостребованной четвертой койке. Он не удосуживается поставить свою сумку наверх, а просто бросает ее на пол. — Ты не знаешь боли, первокурсник. — Я в отличной форме! Если вам нужны советы по повышению выносливости, Курамочи-семпай, у меня их много… — Савамура, — говорит Ширасу, затыкая пальцем ухо и поворачивая его. — Пожалуйста, не кричи. Сейчас только девять утра. — Простите, Ширасу-семпай! — говорит Савамура, делая сценический шепот, и Ширасу глубоко вздыхает, а Казуя смеется. Курамочи теперь тоже хихикает, хотя Казуя думает, что по крайней мере половина этого смеха — злорадство. — Ты не будешь орать сегодня вечером, когда едва сможешь вытащить задницу из душа в постель, Савамура, — он проводит рукой по своим спутанным волосам. — Не проси потом семпая помочь тебе! — Нам просто повезло, — говорит Казуя Курамочи, — что энергия Савамуры действительно безгранична, как иногда кажется. — Надеюсь, что нет, — отвечает Курамочи, стаскивая с себя толстый шерстяной свитер, оставляя только компрессионную рубашку и майку. — Меня действительно может довести до убийства, если Савамура будет кричать после целого дня мучений от Маэды. Открыв рот, чтобы ответить, слова Казуи застревают в горле, когда он чувствует прикосновение к виску, затем кто-то стягивает очки, и его взгляд возвращается к Савамуре. Савамура осторожно снимает оправу с лица Казуи и начинает чистить линзы подолом толстовки, и только его близость не дает ему затуманиться. — Что может быть настолько плохо, что энергия от разговора имеет значение? — Ты ужасно свободно касаешься моих очков, — бормочет Казуя, когда Савамура возвращает их ему, их пальцы соприкасаются. — А на фоне Маэды тренер Катаока действительно выглядит котенком. Савамура сердито смотрит на него. — У тебя всегда на них отпечатки пальцев, или они запотевают! Может быть, я не был бы так свободен с ними, если бы ты вытирал их сам, Миюки Казуя! Просто делаю тебе одолжение! — Ну, — говорит Казуя, облизывая губы и возвращая очки на место, позволяя Савамуре четко сфокусироваться, — разве ты не миленький первокурсник? Он видит, как глаза Савамуры расширяются от его тона, а затем переходят к его губам, и Казуя чувствует знакомое кипение жара в животе, ползущее по спине желание. — Придурок, — говорит Савамура тем же тоном, который он использует, когда руки Казуи забираются под его рубашку, касаясь кожи, когда они вместе в постели, и это… Ширасу кашляет, и Казуя быстро приходит в себя, наклоняя голову и ухмыляясь, уже дергая молнию на собственной фуфайке, и говорит: — Спасибо! — Не комплимент! — Савамура отвечает, но начинает краснеть и стягивает толстовку через голову, скрывая лицо от глаз, что бы он ни говорил, приглушенный тканью. — Как ни волнительно было бы остаться и посмотреть, как вы флиртуете, — сухо говорит Ширасу, а Курамочи хихикает, — нам надо оставить вещи и идти. — Ага, давайте, — говорит Курамочи, шевеля бровями. — Голубки. — Ха-ха, очень смешно, — говорит Казуя, даже когда его сердце бьется неровно. Он едва удерживается от того, чтобы украдкой бросить взгляд на Савамуру, вместо этого перебрасывая руки на плечи Курамочи и направляясь к двери. — Пошли, Мочи! Жду не дождусь, когда ты следующие четыре часа будешь лажать в перцовых упражнениях~! Ширасу кладет руки им на спины и выталкивает их из комнаты, и когда Казуя поворачивает за угол в холл, он украдкой оглядывается через плечо, замечая Савамуру, наблюдающего за ними, с выражением лица, которого Казуя никогда раньше не видел.

⚾

— Справишься? — спрашивает Такарада, протягивая бутылку с водой, когда Казуя пытается раствориться в полу. Его майка и компрессионная рубашка промокли от пота, и он чувствует, что начинает прилипать к спортивному мату. Такарада снова покачивает бутылку, и он вздыхает, протягивая руку, чтобы взять ее. — Я отказываюсь умирать раньше Курамочи, — выдыхает он, откручивая колпачок и наливая воду в рот. Часть стекает по подбородку, но его кожа уже настолько влажная от пота, что это не важно. Она садится на корточки рядом с ним и роняет полотенце ему на лицо. — Если бы только твой фан-клуб мог видеть тебя сейчас. Казуя ставит пустую бутылку из-под воды и убирает полотенце, чтобы посмотреть на нее. — Зачем лгать себе, Такарада? Тебе же интересно, как я выгляжу после полового акта. — Вау, отвратительно. Пойду посмотрю, не приблизился ли кто-нибудь еще к стадии обморока, так что приведи себя в порядок и иди в душ, — она корчит лицо. — Ты ужасно пахнешь. — Я пробежал около сотни кругов, два часа отбивал тренировочные мячи, ловил самого шумного и нетерпеливого питчера в Японии, а затем еще полтора часа выполнял базовые упражнения, — говорит Казуя. — Не могу поверить, что Нумамото смеялся, когда задавал последние пятьдесят приседаний. — Видел ли ты проблеск собственного темного будущего в качестве тренера? — Такарада тычет его в плечо, стараясь коснуться только ногтем. — Ты один из последних, кто еще здесь. Маэда отпустил тебя минут десять назад, но думаю, ты все еще был в состоянии фуги. — Думаешь, я стану тренером по бейсболу? — он слишком устал, чтобы поднять на ее слова бровь. — Думаю, из всех парней в команде в этом году ты больше всего подходишь для такого рода вещей. Когда-нибудь, я имею в виду. Ты бы хорошо справился со старшеклассниками. — Почему ты так думаешь? — он садится, вытирая шею и волосы полотенцем, и поворачивается, чтобы посмотреть Такараде прямо в глаза. — Возможно, я заставлю их всех ненавидеть меня в первую же неделю. Я даже не очень хорошо лажу с людьми моего возраста, а ты уже воображаешь, что я работаю со старшеклассниками? — он ухмыляется. — Уверена, что такая вещь не подойдет парню вроде Савамуры? Такарада задумчиво мычит. — Он был бы хорош в моральной части, но он не мыслит стратегически, как ты, — она смеется. — Может быть, ты будешь со-тренером. Твоя голова и его сердце. Казуя только отдышался, как воздух тут же снова исчезает, что-то большое и жаждущее оживает в груди и растягивается, пока не упирается в ребра. Он смотрит в сторону от нее, чтобы осмотреть тренажерный зал. Санджо и Ичиносе работают над новой программой упражнений с резинками для Санджо, а Учида с любопытством наблюдает за ними, выполняя расслабляющую растяжку. Все остальные либо уходят, либо уже ушли. — Думаешь, после всего этого бейсбола мне не надоест его присутствие? — Ты обожаешь Савамуру, — прямо говорит Такарада. — Никогда не видела, чтобы тебе кто-то так сильно нравился. Думаю, тебе понадобится много времени, чтобы он тебе надоел. Ты, наверное, будешь шафером на его свадьбе, судя по тому, как он на тебя смотрит. — Думаю, это место, скорее всего, достанется Аотсуки, — Казуя на мгновение закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, а затем изображает на лице улыбку. — Мило, если ты думаешь, что я добровольно пойду на свадьбу. Рей-чан было более чем достаточно. — Рей-чан? Поднявшись, Казуя стонет, его пресс начинает кричать. — Она была учителем в Сейдо. Она была скаутом бейсбольной команды и нашла меня. И Савамуру тоже, — он ухмыляется Такараде, тоже поднявшейся. — У нее потрясающий взгляд на талант и потенциал. — Ты назвал школьную учительницу по имени? — недоверчиво спрашивает Такарада, прежде чем покачать головой. — Неважно, конечно, ты назвал. Ты абсолютно бесстыжий. Я до сих пор смущаюсь, думая о той старушке на рынке Цукидзи, которую ты возмутил! Казуя смеется. — У нас с Рей-чан была особая связь, — говорит он, а затем наклоняется вперед, словно собираясь рассказать ей секрет. Она воротит нос от его запаха, но не отходит. — Мы оба… — он делает паузу для драматического эффекта. — …близоруки. Она сильно хлопает его по руке, и этот влажный звук заставляет ее съежиться. — Иди в душ. Ужин через полчаса. — Иду, — говорит Казуя, стонет во второй раз и наклоняется, чтобы поднять пустую бутылку из-под воды. Он несет ее с собой до двери, где бросает в мусорный бак для пластиковых бутылок, а полотенце в корзину для белья. — Увидимся позже, Такарада~! — Да, да, — говорит она, отмахиваясь от него, направляясь к Учиде, и Казуя ласково улыбается ей, как только убеждается, что она не обернется и не увидит это, прежде чем отправиться обратно в свою комнату, чтобы забрать сменную одежду и принадлежности для душа. Затем он идет по коридорам в том направлении, где, как он думает, находятся душевые спортзала. Он был здесь в прошлом году, но не помнит более мелких подробностей планировки, большую часть той недели он потерял в тумане непосильной работы и тренировок. В конце концов, он достаточно легко находит душевые, как только добирается до нужного холла, спотыкаясь через тяжелую толкаемую дверь, где самый громкий шум, в парную душевую, где чуть меньше половины первого состава либо сидят на скамейках, либо стоят, онемев, под горячей водой. Савамуры нигде нет, но Казуя знает, как Савамура относится к общественным купаниям — он быстро моется и уходит, никогда не наслаждаясь душем или мытьем, если только он не один. Вероятно, он вернулся в комнату, спит на нижней койке, слюни текут в уголках рта, а его вьющиеся волосы не чесаны и настолько мокры, что намочили наволочку. — Долго ты, — говорит Курамочи, и Казуя фыркает. — Не то чтобы душевых хватит, если мы все разом придем сюда, — он снимает очки и аккуратно складывает их, кладет поверх чистой одежды, прежде чем повернуться спиной к остальной части комнаты, спеша самому принять душ. Его волосы кажутся отвратительными, и Казуя ненавидит, когда он так пахнет. Он стягивает форменные штаны и одновременно снимает носки, прежде чем расстегнуть майку, позволяя ей упасть на пол вместе с остальной униформой. — Черт возьми, — громко говорит Шиба, когда Казуя стягивает через голову компрессионную рубашку, и Казуя с опозданием вспоминает, что Савамура исцарапал и искусал Казуе позвоночник, живот и грудь, оставив свежие ярко-красные следы, которые исчезают в течение нескольких дней. Он сжимает челюсти и полностью стягивает майку, понимая, что уже слишком поздно что-либо делать. Нет ничего, что могло бы скрыть темно-красный румянец, заливающий его лицо и грудь, когда он стаскивает нижнее белье, обнажая следы укусов на ногах и ягодицах, когда удушающая тишина наполняет душевую, и только постоянные удары воды нарушают ее. — Вау, — говорит Хирахата высоким и скрипучим голосом. — Скажи, Миюки, ты занимался сексом с рассерженной кошкой из джунглей? Когда он это сказал, двери душевой распахнулись, впуская Санджо и Ичиносе, оба несли в руках связки чистой одежды, и оба остановились как вкопанные, впитывая странную атмосферу, прежде чем увидели Казую. Санджо изумленно смотрит на него, но Ичиносе лишь прищуривается, глядя на Казую, затем слегка хмурясь и отталкивая Санджо, чтобы занять неиспользованный участок скамейки. — Думаю, это объясняет, почему ты начал осторожно переодеваться дома, — говорит Курамочи с жесткой, неискренней небрежностью, пока Казуя роется в сумке с туалетными принадлежностями в поисках шампуня и мыла для тела. Он поднимает взгляд, пытаясь уловить этот тон, но не может видеть лицо Курамочи без очков и не уверен, хочет ли видеть, что написано на лицах остальных членов команды. Сжимая в руках нужное, он старается не дать дрожи, находит еще не занятую лейку и включает на максимальный нагрев, ставя мыло и шампунь на предназначенный для них крошечный выступ и позволяя воде плескаться, достаточно горячей, чтобы обжечь плечи и намочить волосы. — Так и… я думал, ты хранишь целомудрие или что-то в этом роде, — говорит заглушаемый водой Санджо, и Казуя борется с желанием броситься в душ, чтобы снова укрыться. Он чувствует их пристальное внимание, как физическое прикосновение, и только годы практики притворства недовольным позволяют ему дотянуться до шампуня и неторопливо выдавить немного на ладонь. — Нечего сказать, Миюки?! Глаза Казуи закрыты, и он наносит шампунь на волосы, а несколько человек в комнате смеются. Он хочет, чтобы его невольный румянец сошёл, или надеется, что в этом можно обвинить кипящую воду. — Настоящий джентльмен не целуется и не рассказывает, — успевает сказать он, откидывая голову назад, чтобы ополоснуться. — Если это только для джентльменов, то какое оправдание у тебя, раз ты ничего не говоришь? — спрашивает Шиба. — Серьезно, Миюки, я никогда не видел, чтобы ты не отказывал девушке? — Он и в старшей школе всем отказывал, — говорит Курамочи. — А тогда их было гораздо больше. — Значит ли это, что у Миюки есть девушка? — Санджо говорит так, будто ничто в мире не может быть менее правдоподобным. — Нет, — говорит Казуя резче, чем собирался, и сглатывает. — Это не то, о чем вам нужно знать. — Он, наверное, не может с ней встречаться, — говорит Хирахата. — Посмотрите на эти укусы! Она может съесть его живьем, и тогда мы потеряем нашего стартового кетчера! Смех эхом разносится по комнате, и Казуя слепо тянется за мылом для тела, отказываясь открывать глаза и смотреть на кого-либо. Санджо начинает смеяться, добавляя: — «И все же, Миюки, расскажи нам, что за девушка наконец-то смогла, буквально, вонзить в тебя свои когти! — и бутылка с мылом выскальзывает из рук Казуи на пол. — Если у вас у всех так много энергии, может, нам с Миюки стоит сказать тренеру, что вам нужно работать немного усерднее, — говорит Ичиносе. — Думаю, вашего слова будет достаточно, капитан, — отвечает Казуя, откидывая мокрые, но чистые волосы на лицо, когда приседает, чтобы поднять бутылку. — Я вам не нужен. Не то чтобы я не был рад помочь… — Жестоко, — бормочет Хирахата, и Казуя выпрямляется с яркой насмешливой улыбкой. — Что вы говорите, Хирахата-семпай? Думаете, больше времени на беговые упражнения повысят вашу эффективность в следующем сезоне? — Ичиносе, ты не можешь выпуститься, — отвечает Хирахата. — Капитан Миюки станет кошмаром. — Знаю, — говорит Курамочи, впервые за последнее время. — Я уже пережил это однажды. — Я буду только на третьем курсе, — отвечает Казуя. — Ты, наверное, в безопасности. Это было бы немыслимо, — он начинает оттирать себя дочиста, каждый засос на коже покалывает, пока он смывает пот тренировок. Он действительно весь в них. Но ему нравится, как они ощущаются, когда их оставляет Савамура, и даже сейчас, когда он смущен и чувствует себя неприкрытым, ему нравится, что они немного болят, когда он проводит по ним подушечками пальцев. — Если ты думаешь, что кто-то другой станет капитаном в следующем году, ты гораздо менее наблюдателен, чем думаешь, — говорит Шиба. — Все в команде уже знают, что тебя готовят к этому. Маэда практически привел тебя сюда, чтобы ты стал капитаном, верно? — Он привел меня сюда, чтобы я помог восстановить оборону команды, — Казуя позволяет воде смыть остатки мыла, а затем выключает ее. — Мне не обязательно быть капитаном, чтобы вести питчеров. Хотя мне лестно слышать, что вы так хотите называть меня капитаном, Шиба-семпай~ — Да, как скажешь, Миюки. Ты не такой уж и мудак, каким притворяешься, — смеется Санджо. — Хотя все-таки ты мудак. — Одно из моих лучших качеств, верно? — схватив бутылки, Казуя выходит из душа и направляется к стопке полотенец. Курамочи тоже выходит из душа и берет полотенце с верхушки стопки как раз в тот момент, когда Казуя тянется за своим. Теперь, подойдя поближе, Казуя может различить тревожный изгиб его губ, и он снова ловит взгляд Курамочи, осматривающего его грудь, прежде чем намеренно отвести взгляд. Казуя проглатывает десять возможных колкостей и обматывает полотенце вокруг талии, возвращаясь к одежде. Он быстро одевается, не утруждая себя как следует вытереться, и чувствует себя лучше, когда надевает мягкие спортивные штаны и кофту с длинными рукавами, скрывающую все компрометирующие засосы. Полотенцем он собирает большую часть капающей воды с волос, оставляя влажное месиво, которое стекает на плечи и неприятно прилипает к шее, как это делают потные волосы. Собрав грязную одежду и сумку, Казуя выходит из душевой с торопливым «Увидимся за ужином» и, оказавшись в коридоре, делает глубокий вдох, проветривая голову. «Все в порядке», — бормочет он про себя, а затем направляется к их комнате в общежитии. На полпути торопливые шаги Курамочи настигают его, под одной рукой у него собственная одежда, а в левой — небольшая сумка для душа. — Если бы я знал, что ты хочешь догнать меня, — говорит Казуя, — я бы делал половинные шаги для твоих половинных ног, — он ждет, пока Курамочи попытается взять его голову в захват, но вместо этого Курамочи лишь свирепо хмурится на него, и Казуя вынужден спросить. — Что? — Это правда не девушка? — Определенно нет, — немедленно отвечает Казуя, и какая-то часть его души снова испытывает искушение позволить всему этому выплеснуться наружу. Он уверен, что может доверять Курамочи. Что Курамочи не расскажет никому другому, и что он не будет… Что между ними не будет ничего странного из-за этого. Но сейчас не время и не место, и каждый раз, когда Казуя нащупывал почву, Курамочи находил способ исказить слова Казуи так, чтобы они означали то, что хочет он. Есть также мизерный шанс, что он ошибается в том, как отреагирует Курамочи, и иногда Казуя с болью осознает, что Курамочи был его первым настоящим другом. Сколько бы Казуя ни отталкивал его, Курамочи оставался рядом с ним, и мысль о том, что Курамочи может стать еще одним человеком, которого он потеряет, пугает его больше, чем он мог бы признать вслух. — Но ты не можешь сказать мне, что девушки нет, — говорит Курамочи. Казуя не уверен, хочет ли он рассмеяться или закричать. — Это не так уж и важно. — Ты ведь знаешь, что мы живем в одной квартире, верно? — Курамочи поправляет одежду. Они почти вернулись в комнату, и Казуя замедляет шаг, давая им еще несколько мгновений, прежде чем Ширасу и Савамура услышат их через дверь. — Ты живешь не один. — Я никогда не приводил в нашу квартиру незнакомцев, не спросив тебя, — тут же отвечает Казуя. — Я бы не стал. — Я не об этом, — резко говорит Курамочи. — Я о том, что я часть твоей жизни, тупица. Тебе не нужно врать о том, куда ты идешь, или говорить, что ты с Савамурой, когда это не так. Казуя сожалеет о том, что замедлился. — Снова? — он сжимает пальцы в своей грязной одежде. — Я не вру. Обычно я с Савамурой. — И что? Все эти засосы образовались после тусовок в квартире Савамуры? — Курамочи закатывает глаза. — Он взял тебя на охоту за жуками и использовал как приманку? — Я не знаю, что тебе сказать, — говорит Казуя. — Я не знаю, что ты хочешь услышать. Курамочи хмурится на него. — Я тоже, — отвечает он. — Правда была бы началом, но у тебя такая же аллергия на нее, как у Савамуры на пчел, — его рот представляет собой жесткую прямую линию. — Ты кусок работы, Миюки. — Ты это уже знал, — они останавливаются перед дверью в комнату. — Это не должно быть сюрпризом, — он изгибает бровь. — Разве не ты всегда говоришь мне о моем плохом характере? — Неужели человек, с которым ты встречаешься, думает, что это нормально, что он не настолько важен для тебя, чтобы рассказать об этом друзьям? — спрашивает Курамочи, прежде чем Казуя успевает толкнуть дверь и закончить разговор, и Казуя, потрясенный тем, что слова прозвучали как удар, роняет туалетные принадлежности, и они рассыпаются по полу. Он ругается, приседая, чтобы подобрать их, и ненавидит то, как явно дрожат его руки, когда он поднимает одноразовую бритву, дезодорант и бутылки с мылом. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — медленно произносит Казуя, не поднимая глаз. — Ты никогда не поймешь… — голос тоже дрожит, совсем чуть-чуть, и если бы он разговаривал с кем-то, кроме Курамочи, он был бы уверен, что ему это сойдет с рук. — …Миюки? — тон Курамочи меняется с конфронтационного на неуверенный, и Казуя застегивает сумку с туалетными принадлежностями и снова встает. Он изображает на лице привычную ухмылку и встречает взгляд Курамочи. — Не завидуй, Курамочи, — говорит он, причмокивая. — У тебя нет моего обаяния, но когда-нибудь ты… — Это не… — Курамочи хмурит брови, выражение его лица застывает между гневом и растерянностью. — Я тебя совсем не понимаю. Ты сказал, что у тебя нет девушки, но потом ты начинаешь злиться, когда я предполагаю, что это просто интрижка. В чем дело? — Дело в том, что это не твое дело, — Казуя открывает дверь. — Точно, — говорит Курамочи. — Ну и ладно, — возвращается к гневу. Казуя не уверен, что он чувствует. В основном разочарование, и оно не ослабевает, когда он видит Савамуру, сидящего рядом с Ширасу, они оба смотрят что-то в телефоне. Савамура свежевымытый и розовый, в очередной слишком маленькой футболке и дырявых джинсах. Он поджимает одну ногу под себя в невероятной позе, требующей большей гибкости, чем у Казуи было в восемь лет. Казуя обожает его, и слова Курамочи о том, что Савамура для него не важен… Даже если они были сказаны, потому что Курамочи не знает всей истории, они все равно задели что-то внутри Казуи, который всегда сомневался, достаточно ли того, что он может предложить Савамуре. Разве Савамуре не было бы лучше, думает он, с кем-то, кому меньше терять? Ширасу поднимает взгляд, когда они входят в комнату, и сразу же хмурится. — Почему вы двое спорили? — Мы не спорили, — говорит Казуя, и Курамочи издает грубый горловой звук. — Этот парень весь в любовных засосах и использует Савамуру как алиби для своих незаконных связей. — Алиби? — спрашивает Савамура, мельком глядя Казуе в глаза, прежде чем перевести львиный взгляд на Курамочи. — Миюки Казуя обычно со мной, Курамочи-семпай. — Очевидно, не всегда, — отвечает Курамочи, бросая грязную одежду в корзину для белья вместе с вещами Ширасу и Савамуры. — Даже если он не говорит, — медленно начинает Савамура, — разве это не нормально, если он не скажет? — его челюсть упрямо выпячивается. — Иногда у людей есть причины, по которым они не могут что-то сказать, знаете ли! — его голос приобретает тот яростный, идеалистический тон, который, как выучил Казуя, означает, что он готов убедить собеседника. — У Миюки обычно есть причины для всего, что он делает! И если… если он… — Савамура кусает потрескавшуюся нижнюю губу, — с кем-то спит и не хочет об этом говорить, не значит ли это, что у него, вероятно, есть на это причина? Курамочи, который начал что-то искать в своей сумке, замирает, а затем бросает взгляд в сторону Савамуры. — Ты знаешь что-то, чего не знаю я, Савамура? — Думаешь, этот парень рассказывает мнесекреты? — отвечает Савамура, указывая на Казую, пока Ширасу задумчиво наблюдает за Савамурой, его проницательные глаза в следующее мгновение находят глаза Казуи и, кажется, смотрят прямо сквозь него. — Я ничего не думаю, наверное, — говорит Курамочи низким рычанием. — Думаю, это не мое дело. У Казуи болит живот. Он бросает одежду в корзину. — Пойду прогуляюсь, — резко говорит он. — Увидимся за ужином. Он закрывает за собой дверь, когда Савамура начинает задавать Курамочи бурный поток вопросов, на которые у Курамочи, кажется, есть только грубые и резкие ответы. Он проходит в одну из задних комнат, мимо основных спортзалов и крытых клеток с искусственным газоном для битья, где вдоль стен сложена куча видавших лучшие времена гимнастических матов. Он осторожно взбирается на вершину самой маленький кучи, мышцы ноют, пока он не плюхается и не прислоняется спиной к прохладной стене. У него нет телефона или чего-то еще, что могло бы его отвлечь, поэтому он просто закрывает глаза и пытается избавиться от стресса. Проходит всего десять минут, и Савамура находит его, заглядывает в тускло освещенную комнату, сканирует, пока не видит Казую, и его глаза загораются так, как они всегда необъяснимо светлеют, когда он видит Казую. — Ты нашел меня, — сухо говорит Казуя. — Плохая собака. — Все еще не собака, — говорит Савамура, указывая на него, после чего его щеки надуваются от гнева. Это мило, и, несмотря на странную тянущую боль в животе, Казуя смеется. — Ты точно выследил меня, как собака. — С твоих волос капает вода, — отвечает Савамура, подходя ближе, пока не оказывается прямо под Казуей. — Ты оставил след из воды. Я просто пошел по нему, — он развязывает на талии толстовку и бросает ее Казуе. Ту, что раньше носил Савамура. — Ты не должен был уходить без чего-то поверх мокрой рубашки! Это ты всегда мерзнешь, ​​придурок, как бы ты ни пытался одеть меня в несколько слоев! Казуя смеется еще громче и тычет Савамуру в грудь носком кроссовка. — Какой хороший бойфренд, — бормочет он, а затем наслаждается тем, как Савамура улыбается ему. — Вот так! — он изучает груду матов, а затем использует тот же метод, что и Казуя, чтобы взобраться наверх, легко садясь рядом с ним, казалось бы, ничуть не утомленный их длительными тренировками. — Цени меня больше, Миюки Казуя! — Ага, — говорит Казуя, ненадолго прислоняясь к Савамуре, прежде чем выпрямиться, чтобы натянуть толстовку через голову. От нее пахнет Савамурой. — Постараюсь. — И еще лови мои подачи! — Не испытывай судьбу. — Эй, так, — говорит Савамура, когда Казуя снова прижимается к нему, — ты же знаешь, что Курамочи-семпай не пытается быть любопытным, правда? Казуя вздыхает, опуская голову на плечо Савамуре. — Он слишком беспокоится. И зря тратит время. — Он беспокоится в нужной степени. Просто ты пытаешься запереть его, а он ненавидит это так же сильно, как и я. Казуя думает о доброте Курамочи, замаскированной под грубое нетерпение, и о том, как легко он прощает Казую, даже когда тот тщательно подбирает слова, чтобы ранить. — Мне не нравится, когда люди думают, что я должен им то, что хочу оставить при себе, — наконец говорит он. — Я знаю, — отвечает Савамура, и его пальцы нежно обхватывают запястье Казуи, большой палец прижимается к вене на внутренней стороне. — Ты именно такой. Тебе нравится держать все отдельно и притворяться, что на тебя ничего не влияет, даже если это наоборот, — он говорит прямо, без осуждения. — После встречи с твоим отцом, возможно, я немного понимаю. — О? — Казуя высвобождает руку, а затем, после секундного колебания, просовывает пальцы между пальцев Савамуры, смотря прямо перед собой. — Теперь ты эксперт во мне? — Вряд ли! — Сжав ладонь Казуи, Савамура поднимает свободную руку, чтобы коснуться его щеки, слегка надавливая, пока Казуя не посмотрит на него. — Но я не сдамся! — Ты когда-нибудь сдаешься? — голос Казуи замирает, когда Савамура смотрит на него так мягко, что взгляд осязаем, как ладонь Савамуры на щеке. — Не-а! Привыкай! — Савамура наклоняется вперед, пока его лоб не упирается в лоб Казуи. — И еще тебе, наверное, стоит привыкнуть к тому, что мы с Курамочи никуда не уйдем. Глаза Казуи наполовину опускаются. — Ты много говоришь, Савадурок. — И много мечтаю! — его глаза такие яркие и теплые. — Ты идиот, — бормочет Казуя. Савамура дуется на него, откидываясь назад, чтобы видеть все лицо Казуи. — Может быть. Но тебя устраивает, что я такой. — Думаю, да, — отвечает Казуя. Его более чем устраивает. Простой, прямолинейный характер Савамуры; решимость и бескомпромиссная страсть к тому, во что он верит, делают его силой, с которой приходится считаться на бейсбольном поле и за его пределами. — Похоже, я тоже идиот. Ресницы Савамуры трепещут, а губы изгибаются. — Ты же знаешь, я не против, если люди будут думать, что ты встречаешься с какой-то девушкой, верно? И если ты хочешь, чтобы я перестал оставлять на тебе засосы, я тоже не против, — Казуя моргает, глядя на него, и Савамура морщится. — Имею в виду, я знаю, что важен для тебя, даже если ты никому не расскажешь обо мне. Даже если Крис — единственный из моих или твоих друзей, кто когда-либо узнает! — Ты это уже говорил, — медленно говорит ему Казуя, пытаясь высвободить пальцы из рук Савамуры, но не в силах, поскольку Савамура крепче сжимает его. — Я не был уверен, что ты мне поверил, — Савамура тяжело выдыхает. — Ты не против насчет меня, а я… — Он сильно ударяет Казую по лбу своим, и Казуя удивленно вскрикивает. — Зачем ты это сделал? — Просто проверяю, что ты внимательно слушаешь, Миюки Казуя! Ты можешь быть очень упрямым! — Кто бы говорил. Ты самый упрямый человек, которого я знаю! — Казуя потирает лоб, а Савамура берет их переплетенные ладони и тянет к себе на колени. — Ты не закончил свою мысль, так что же я вообще должен слушать? — Что ты меня устраиваешь таким, какой ты есть! Я знаю, ты любишь хранить секреты и плохо разбираешься в людях большую часть времени. Я знаю, что ты… — Он замолкает, обдумывая следующие слова с тщательностью, которую Савамура, кажется, редко уделяет тому, что говорит. Казуя странно польщен тем, что он заслуживает того, чтобы Савамура включил какой-то мозговой штурм. — Я что? — Боишься, — наконец говорит Савамура. — Я знаю, ты боишься, и не зря. У тебя всегда есть причины для всего, что ты делаешь, и ты продумываешь вещи глубже, чем большинство других людей. Вот почему я… — Он облизывает губы, и на этот раз они одни, так что Казуя не должен отводить взгляд. — Это многое значит, что ты так сильно хотел меня, даже несмотря на страх. Что ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. — Ты действительно должен прекратить делать это, — хрипло говорит Казуя, задыхаясь от чего-то неосязаемого, чего не понимает. — Ты слишком глуп, чтобы так легко видеть меня насквозь. — Мы бэттери, — говорит Савамура, а затем усмехается. Казуя не понимает, как простая улыбка может сделать комнату, где почти нет света, такой яркой. — Было бы довольно бессмысленно, если бы я не мог хоть немного прочитать тебя. — Было бы, — каким-то образом соглашается Казуя, его внимание разрывается между потрескавшимся ртом Савамуры и липкостью их потных ладоней, прижатых друг к другу, и запахом кожи и травы, которые цепляются за одолженную толстовку. — И тем не менее, ты делаешь много вещей, которые я считаю бессмысленными… — Можно тебя поцеловать? Не здесь, должен сказать Казуя, потому что так оно и есть, но вместо этого осторожно обхватывает затылок Савамуры одной рукой и наклоняет голову так, чтобы их губы соединились, потому что это единственное, что он может сделать, когда Савамура вот так на него смотрит. Они тают друг в друге медленно, Казуя контролирует поцелуй, чтобы провести языком по шву губ Савамуры. Савамура легко открывается для него, и Казуя легко входит, чтобы облизать его нёбо и ощутить вкус тыльной стороны зубов и гладкой кожи внутренней стороны щек, пока Савамура стонет, используя их все еще переплетенные пальцы, чтобы притянуть Казую ближе. Желая большего контакта, Казуя запускает пальцы глубоко в пушистые волосы Савамуры и притягивает его к себе, ощущая вздох Савамуры и ухмыляясь ему в рот. — Придурок, — бормочет Савамура Казуе в подбородок, а Казуя лишь хихикает, задыхаясь, и дергает снова, чуть сильнее, пока Савамура не вздрагивает. — А как же похвалить кого-то, когда он делает что-то хорошо? — спрашивает Казуя, приглушенный щекой Савамуры, и Савамура ругается, пока Казуя снова не целует его. — И для протокола, Эйдзюн, мне нравятся засосы. — Казуя, — стонет Савамура, и сердцебиение Казуи становится равномерным барабанным боем в ушах, когда Савамура цепляется за его губы каждый раз, когда тот отстраняется, чтобы вдохнуть. Казуя внезапно отдергивается, когда слышит шаги в холле, оставляя Савамуру глупо пялиться на него с открытым ртом и тяжело дышащим, и Казуя не хочет ничего, кроме как просто поцеловать его снова, поскольку этот взгляд кажется ему несправедливо привлекательным. Он облизывает собственные губы и переводит дыхание. — Там кто-то… — он распутывает их пальцы, отсаживаясь достаточно далеко, чтобы это не выглядело изобличающим, и поправляет подол толстовки Савамуры, прикрывая его полутвердую эрекцию. — Миюки? — слышит он слова Ичиносе и, щурясь, смотрит на дверь. — Ты здесь? — Вам что-то нужно, капитан? — он подтягивает колени к груди, а Ичиносе прижимает руку к стене и чудесным образом находит выключатель, заставляя Казую и Савамуру вздрогнуть от внезапного яркого света. — О, Савамура, ты тоже здесь, — Ичиносе на самом деле не кажется удивленным. — Я хотел поговорить с тобой. Я пошел в твою комнату, но Ширасу сказал, что ты ушел прогуляться. — Нужно было проветрить голову, — отвечает Казуя. Савамура переминается с ноги на ногу, его волосы еще более взлохмачены, чем обычно, из-за пальцев Казуи, а губы слегка припухли. — Ну, если вам нужно поговорить с мудаком, я иду ужинать! — он сползает с матов, быстро кланяется Ичиносе и убегает из комнаты, оставляя Казую и Ичиносе одних в маленькой комнате. — Так? — Казуя прислоняется головой к стене. Ичиносе откашливается. — О том, что произошло сегодня в душе. Удивленный, Казуя выпрямляется, чтобы повнимательнее посмотреть на Ичиносе, тут же поднимая бдительность. — Что не так? Задумчивость Ичиносе видна, и Казуя наблюдает, как он меняет несколько выражений, прежде чем остановиться на смиренном. — Тебе стоит быть осторожнее с тем, чтобы демонстрировать эти засосы, если не хочешь, чтобы тебя за них дразнили, — говорит он, дергая ворот своей рубашки, явно чувствуя себя неловко. — Ты обычно создаешь впечатление человека, которого невозможно задеть. А это все равно что пустить кровь в воду, полную акул. — Я забыл о них, — признается Казуя. — Я устал и забыл. — Ты… много на кону, да? — Ичиносе смотрит на него. — Я ухожу из бейсбола после этого года, но ты один из лучших. Маэда считает, что у тебя есть все необходимое, чтобы играть за команду MLB. — Как у Номо Хидео. Сражаться с лучшими в мире. — Значит, тебе нужно быть осторожнее, — Ичиносе бросает на него понимающий взгляд, и легкие Казуи замирают, не давая ему вдохнуть. — Я не… — начинает он, но не может закончить легкомысленный комментарий так, как ему хотелось бы, словами «не знаю, о чем ты говоришь» или «нечего опасаться». Вместо этого он сжимает руки в кулаки и все еще чувствует тепло потной ладони Савамуры на своей. Во рту так сухо. Ему нужно поговорить с Савамурой или запереться в кабинке туалета, пока паника не пройдет. — Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хотел… Хотел бы я говорить за всю команду, но не знаю, смогу ли, так что… Ичиносе тяжело вздыхает, и Казуя видит напряжение в его плечах и несчастье в изгибе рта, но страх поглощает его так жадно, что даже если быКазуя умел говорить правильные, утешительные вещи, когда нужно, он не смог бы ничего вытолкнуть сквозь зубы. Он задумывается, не стошнит ли его. Ичиносе продолжает. — Шиба прав, понимаешь? В следующем году ты станешь капитаном Мэйдзи, и после этого будешь играть в про-лиге. Казуя прижимается лбом к коленям, борясь с приливом крови к голове и бунтом в животе. — Что я должен сказать прямо сейчас? Ты спрашиваешь меня…? — Нет, — говорит Ичиносе. — Я ни о чем не спрашиваю. Может быть, я ошибаюсь. Если нет, то будь осторожнее. Я не хочу… — Еще один вздох. — Было бы обидно, вот и все. Если что-то столь хорошее для тебя будет стоить тебе чего-то еще. — Хорошее для меня? — Казуя смотрит на Ичиносе сквозь челку. Очки впиваются в щеки. — Разве я не говорил этого раньше? Ты почти что светишься. Приятно видеть, — Ичиносе кивает. — Нам лучше поужинать, пока ничего не осталось. — Курамочи действительно ест, как дикий медведь, — хрипло соглашается Казуя, вытягивая ноги и спускаясь с мата. Он заставляет себя расправить плечи. Его все еще тошнит, а тревога сковывает позвоночник. — Капитан? — Хм? — Я… — Казуя потирает шею. — Спасибо. За раннее. В душе, — он вдыхает. — И за это тоже. — Знаешь что? — задумчиво говорит Ичиносе, и Казуя засовывает руки в карманы, потому что не хочет с ними что-либо делать. — Наверное, ты впервые искренне поблагодарил меня за что-то, Миюки. Удивленный, Казуя дергает головой, чтобы посмотреть на Ичиносе, прежде чем изобразить неловкую кривую улыбку. — Манеры — не совсем мое. — Пока не появился Савамура, я думал, что ловля — твое единственное умение. — И Савамура, заставивший меня без конца ловить все его странные подачи, переубедил вас? — Савамура, помогающий Курамочи вытащить тебя, брыкающегося и кричащего, из-под метрового слоя саркастического пренебрежения, переубедил меня, — он слегка подталкивает Казую локтем, пока они идут по коридору к столовой. — Теперь ты мне вроде как нравишься. — Только вроде? — Казуя смеется, и хотя его все еще охватывает паника, это искренний смех. — Капитан, разве такие старые игроки, как вы, не должны повышать боевой дух младшеклассников? — Если хочешь, чтобы я поднял твой боевой дух, придется перестать намекать на то, что я стар. — Буду стараться изо всех сил, Ичиносе-семпай, — соглашается он, когда они останавливаются у дверей столовой, шум внутри просачивается ужасной какофонией. Там они разделяются: Ичиносе присоединяется к другим четверокурсникам, а Казуя хватает поднос и занимает сиденье рядом с Ширасу, прямо напротив Курамочи, который сердито смотрит на него, пока Савамура болтает ему на ухо о ностальгии по такой еде. Его втягивают в разговор с Такарадой, но он чувствует, как Курамочи смотрит на него на протяжении всего ужина, даже когда Савамура устраивает сцену, подавившись карри после того, как ел слишком быстро, и плюется рисом, как чрезмерно нетерпеливый ребенок. — Не голоден, Миюки? — спрашивает Ширасу, и Казуя запихивает в себя еще немного карри, несмотря на то, что стянутый живот протестует. Он пытается привлечь внимание Савамуры после ужина, но Такарада оттягивает его, ее рука на его бицепсе и ее сладкие глаза смотрят на него снизу вверх, и, несмотря на все проблемы, вызванные засосами, Казуя жалеет, что не оставил несколько своих там, где вырез футболки Савамуры открывает гладкий участок плеча и ключицы. Он отрывает взгляд и ищет Нумамото, чтобы обсудить завтрашнюю тренировку с питчерами и отвлечься. Он и Курамочи не разговаривают, пока все остальные не лягут в постель. Савамура вырубился почти два часа назад, лежа лицом вниз на верхней койке и слегка похрапывая, прежде чем Казуя смог его оттащить и поговорить, а Ширасу тихо удалился, никем не замеченный. Они одни в ванной, чистят зубы, когда Курамочи выплевывает зубную пасту и смотрит на Казую. — Я устал спорить с тобой из-за фигни. — Ничего не могу поделать с тем, что все, из-за чего ты хочешь спорить, — фигня, — говорит Казуя, прополоскав рот. Он все еще гудит от легкой паники после разговора с Ичиносе, но подшучивать над Курамочи — его вторая натура. — Потому, что ты меня не понимаешь, — Курамочи трет подбородок. Он колючий, но, кажется, не собирается бриться. На губах у него зубная паста. — Когда я напомнил тебе, что ты живешь не один, я не говорил тебе, что ты не можешь привести туда свою… свою не-девушку, понятно? Я имел в виду, что ты можешь доверять мне как кому-то важному в твоей жизни, чтобы познакомить меня с ней. — Думаешь, ты важен в моей жизни? — Казуя пытается пошутить, но вопрос выходит искренним. — Я знаю, что важен, хотя ты делаешь все возможное, чтобы отгородиться от меня всякий раз, когда думаешь, что тебе это сойдет с рук. Иногда с тобой действительно трудно дружить, Миюки. Казуя собирает волосы в небрежный хвост, убирая их с лица, и завязывает тонкой резинкой, определенно не предназначенной для волос. — Тогда зачем ты так стараешься? Курамочи пожимает плечами, набирая в ладони воды, чтобы прополоскать рот. — Если честно, не знаю, — он смывает зубную пасту с губ. — В любом случае, другое дело, ты можешь довольно легко навредить людям, даже если не пытаешься, и я сначала подумал, когда ты сказал, что кто бы это ни был, с кем ты… страдаешь фигней, думаю, это не твоя девушка, раз тебе такплевать. — Дело не в этом, — говорит Казуя, а потом колеблется. — Мне не плевать. Вся поза Курамочи меняется, взгляд обостряется, и все его внимание обращается на Казую. — Это как-то связано с нашим разговором после проигрыша Васэде? — Хм? — За завтраком. Тогда ты сказал, что это была не девушка, но… Казуя снимает очки и кладет их на край раковины, затем брызгает лосьоном на ладонь. — Это было не из-за девушки. — Так это… не-подруга. Значит, ты счастлив с ней? — Он кричит «ага!» — Это не Уэхара, да? — Что, — Казуя останавливается, руки блестят от лосьона, и он туманно смотрит. — С чего ты это взял? — Ты относишься к ней не так, как к другим девушкам, — отвечает Курамочи, а затем добавляет: — Ну, не ко всем другим девушкам, я просто имею в виду иначе, чем к тем, кто пытается пригласить тебя на свидание. Казуя весь день уклонялся от вопросов, и он может дать Курамочи маленький кусочек себя в качестве извинения за все те кусочки, которыми он еще не готов с ним поделиться. — Она напоминает мне мою мать, — говорит он, а затем наносит лосьон на щеки, втирая его в сухую кожу и на переносице. — О, — говорит Курамочи, и на этот раз тишина менее напряженная. Вытирая излишки лосьона о спортивные штаны, он поднимает очки и снова надевает их на лицо. — Савамура постоянно говорит мне, что я должен открыться. Ты всегда говоришь мне доверять тебе, — он коротко втягивает губу в рот, прежде чем продолжить. — Есть вещи, о которых я пока никому не хочу говорить. Как думаешь… — он смотрит на Курамочи, чьи глаза широко раскрыты и встревожены тем, что он видит на лице Казуи. — Думаешь, сможешь принять это? Дело в том, что Курамочи важен для него. Он признал это, еще когда принял решение рассказать Крису о себе и Савамуре; что в его жизни были люди, которых он мог бы потерять, если бы пришлось, но Курамочи без уведомления или разрешения Казуи сделал себя кем-то, без кого Казуя не может представить свою жизнь. — Я бы остался даже без твоей просьбы, придурок, — говорит Курамочи и кладет руку на плечо Казуи. Его голос звучит так же грубо, как тогда, когда он пообещал Казуе в старшей школе, что не расскажет тренеру и команде о его травме. — Для этого и нужны друзья. — Не знаю, — отвечает Казуя. — Ты один из первых друзей, которые у меня были с самого детства. — Что ж, мистер Гениальный Кетчер, — отвечает Курамочи, — справедливо, что ты не во всем хорош. Казуя усмехается, на несколько мгновений отбрасывая события сегодняшнего вечера и возвращаясь к ним снова. — Полагаю, должен дать шанс таким уродливым парням, как ты. — С другой стороны, — Курамочи хрустит костяшками пальцев, — может быть, друзья нужны для того, чтобы убавить твое эго, когда оно становится слишком большим. С синяком под глазом ты был бы менее красив. — Держу пари, что нет, — отвечает Казуя, хватая зубную щетку, зубную пасту и лосьон и обходя Курамочи. — Пора спать~! Торопись. Тебе нужен твой прекрасный сон гораздо больше, чем мне… — Оправданное убийство, — говорит Курамочи, но со смехом следует за Казуей обратно в коридор. Несмотря на затянувшуюся легкость общения с Курамочи, Казуя не может заснуть. Он скользит рукой под футболку, проводит пальцами по укусам, оставленными Савамурой и думает о том, что все его страхи кажутся немного более реальными.

⚾

Савамура будит его в какой-то безбожный утренний час. — Нарушаешь условия сделки, Савамура, — говорит он, даже не сняв маску. — Ненавижу утро. — Ты плохо спал, — говорит Савамура. — И… мне нужно с тобой поговорить. Голос Савамуры дрожит, из-за чего Казуя сдергивает маску и смотрит на него снизу вверх. Конечно же, глаза Савамуры красные, а рот дрожит. — Ну, давай, — говорит он, прежде чем Савамура разбудит Ширасу и Курамочи. — Пойдем в столовую и выпьем кофе. Они надевают кроссовки и идут по тихим заброшенным коридорам. — Прошлой ночью, после ужина, — начинает Савамура, — Шиба-семпай рассказал Такараде-семпай и мне, что на самом деле произошло в душе. Казуя толкает двери кафетерия, направляясь прямо к электрическим чайникам на столах у стены. — Я думал, Курамочи уже сказал тебе. — Я знал, что он видел следы, которые я оставил, — тихо отвечает Савамура. — Это не то же самое, что их увидели остальные! — Тсс, — говорит Казуя, быстро поднося руку ко рту Савамуры. — Я разобрался. Все в порядке. Никто ничего не понял, — вчерашняя тревога снова вскипает. — За исключением, может быть, Ичиносе. Убрав руку Казуи со рта, Савамура свирепо смотрит на него. — Это то, о чем Ичиносе-семпай говорил с тобой?! — Шумамура, ты хочешь всех разбудить или что? — Казуя включает один из чайников, проверив наличие воды. — Да, именно об этом он и хотел поговорить. Думаю, он… ну, он, по крайней мере, подозревает. Когда он говорит Савамуре это вслух, все становится более реальным, и вместе с этим приходит всплеск адреналина, заставляющий Казую возиться с контейнером с растворимым кофе. — О, — говорит Савамура и кладет руку Казуе между лопаток. — Как? Вздохнув, Казуя берет из готовой стопки две кружки. — Не знаю. Это могло быть что угодно. Я мог быть более осторожным. Я должен был быть более осторожным. Мне лучше… — Прекрати, — нетерпеливо говорит Савамура. — Лучше скажи, что нам нужно сделать сейчас. — Нам? — Казуя разливает кофейную смесь по ложкам в две кружки. — Ичиносе говорил со мной. Я забыл об этом, — он кладет ложку на стол и подносит руку к засосу на ключице. — Я должен думать наперед, чтобы этого не случилось. Ноздри Савамуры раздуваются. — Да, но это касается нас обоих. Мы партнеры. Савамура цеплялся за это слово годами, с тех пор как Казуя случайно выдал его, пытаясь выжать пару пригодных подач из болтливого мальчишки из средней школы, который его забавлял. Он прижимал это слово к сердцу и использовал его как дубинку в равной степени. И Казуя начинает задумываться, не дал ли он Савамуре это слово в надежде, что однажды они смогут оправдать его значение на поле. И они оправдали, даже если на это потребовалось больше времени, чем давал им бейсбол в старшей школе, и время порознь, чтобы стать людьми, которые лучше подходят друг другу, с меньшим количеством острых углов. Но за пределами поля Савамура опередил его, сохранив всю эту детскую раздражительность и безобидный эгоизм, смягчив их эмоциональной зрелостью, к которой Казуя до сих пор даже не стремился. Казуя не нуждался в этом, пока Савамура не закричал и не ворвался в сердце Казуи. Он не знает, как быть другой половиной чего-то большого и прекрасного где-либо, кроме как за тарелкой домашней базы, а партнеры в любом другом контексте туманны и странны. — Я должен думать наперед, да? — Казуя глубоко вздыхает. — Я кетчер. Я должен лучше читать поле и подавать правильные знаки. — Да, но даже в таком случае питчер тоже должен понимать, что происходит. Разве наша бэттери не стала лучше теперь, когда я научился понимать общую картину? Ты не один в этой бэттери, Миюки Казуя! — Рука на спине Казуи цепляется за толстовку — толстовку Савамуры, которую Казуя не снял перед сном, — и тянет, притягивая его обратно к груди Савамуры. — Ты не единственный, кто боится! — Ты не боишься, — отвечает Казуя, когда Савамура обвивает его талию. — Ты просто толкаешь нас вперед, говоря всякие глупости и неловкости, которые приходят тебе в голову, и подталкиваешь меня все ближе и ближе к сердечному приступу. — Я очень напуган, ты, придурок! Я так хочу тебя удержать, но такие вещи… — Глаза Савамуры мерцают в лучах раннего утреннего света, проникающего в кафетерий. — Из-за таких вещей я боюсь, что ты закроешься от меня стенами такими же, что были, когда я впервые встретил тебя! — Он утыкается подбородком в плечо Казуи, произнося следующие слова прямо ему в ухо. — Особенно, когда ты говоришь, что все в порядке, а я знаю, что это не так, потому что ты корчишь такое страшное лицо. — Страшное лицо? — Казуя выскальзывает из хватки Савамуры, когда из электрического чайника вырывается пар, и наливает кипящую воду в обе кружки. — Ты уверен? Я знаю, что у меня очень красивое лицо. — Иногда, когда ты не хочешь говорить о чем-то или даже дать понять кому-то, что ты об этом думаешь, ты делаешь такое… — Савамура делает паузу с разочарованным ворчанием, а затем продолжает. — Такое самодовольное придурковатое лицо, только оно отличается от того, когда ты дразнишь, потому что твои глаза холодные и отстраненные. Твои глаза могут сказать так много, сколько ты никогда не позволил бы сказать своему рту, Миюки Казуя, и хуже, когда эти глаза вообще ни о чем не говорят! Казуя замирает, его пальцы сжимают палочку для перемешивания, которую он только что взял, и смотрит, как порошкообразный кофе плавает на поверхности воды. — Помнишь тот плакат в моей спальне, в Тамагаве? — Как я мог забыть что-то подобное? — Савамура берет из коробочки на столе вторую деревянную палочку для перемешивания и встает рядом с Казуей, помешивая ближайшую к нему кружку, прежде чем заменить ее другой, прижимая ту, которую он помешал, к костяшкам пальцев Казуи. — Плакат с тем парнем. — У меня был маленький плакат в шкафчике, когда я учился в первом классе средней школы. Он просто… мне нравился. Я думал, что он классный игрок, который делал классные вещи, и мне нравилось, как он выглядел. Я особо об этом не думал, — Казуя сглатывает. — Кто-то из третьекурсников заметил это, и оно вошло в привычку. Они дразнили меня, спрашивали, гей ли я, и тому подобное дерьмо. Я еще даже не задумывался об этом. Мне было двенадцать. Но тогда я был так же хорош в заведении друзей, как когда ты впервые меня встретил, и надирал задницы третьекурсникам на практике, так что я не был самым популярным. Они искали способ оправдать свою неприязнь ко мне. — Звучит так, будто они супер-мега придурки, — говорит Савамура, поднося кофе ко рту и делая осторожный глоток, а затем вздрагивая либо от жара, либо от вкуса, а может, и от того, и от другого. — Что произошло? — Я оставил картинку наверху, — говорит Казуя, стараясь быть легкомысленным и зная, что у него ничего не получится. — Целый год. Все эти насмешки… они продолжались, но чем дольше я оставлял плакат там, тем меньше они думали, что он что-то значит. Думаю, они решили, что если бы он действительно что-то значил, например, я гей или что-то еще, что бы там ни было, я бы снял его. Может быть, мне было стыдно, — он берет другую кружку, его руки на удивление тверды. — И я оставил его там, и пусть они говорят все, что хотят, и пусть они достают меня на тренировке, толкают меня и все такое, все, что я делал им в ответ, ухмылялся и играл лучше, чем они когда-либо могли, — он делает глоток. Кофе ужасен. — Мне хотелось бы думать, что я выиграл, потому что мне довелось весело играть в бейсбол с Высшей лигой, и им пришлось смириться с тем фактом, что самый молодой и самый низкий в команде был единственной причиной, по которой они прошли отборочные турниры в том году. Савамура пристально пялится на него, когда Казуя поворачивается посмотреть, его кружка чуть приподнята над ртом и лишь наполовину скрывает хмурый взгляд. — Как тебе удается звучать как мелкий засранец даже в историях, где ты главный герой? — спрашивает Савамура. Посмеиваясь, Казуя делает еще глоток. Кофе по-прежнему на вкус как вода для мытья посуды. — Ты всегда говорил, что у меня испорченный характер. Во всяком случае, я думал, что и на этот раз сработает. Думал, что смогу обойтись игнорированием того, что кто-то намекал или дразнил меня, ничего не подтверждая и не опровергая, и просто играя так хорошо, что это не имело бы значения. Но… — Но? — Савамура наклоняет голову, его глаза сияют, когда он гипер-сфокусирован, прижимает Казую к себе, будто готовится подавать с горки. — Но оказывается, что эта техника, как и любая другая известная мне техника борьбы с насмешками, работает только с хулиганами и людьми, которым на меня плевать. Она не… — Казуя хмурится. — Она не работает, когда я нравлюсь людям. Казуя — эксперт в том, чтобы заставить людей оставить его в покое. У него острый язык, умение подмечать слабости, и он никогда не сдерживает себя, если жестокость помогает ему оставаться недосягаемым. И, может быть, в Сейдо, когда он встретил Курамочи, Криса, Зоно и всех остальных, он немного ослабил бдительность и перестал беспокоиться о том, чтобы так тщательно прикрывать спину; возможно, тогда он был грубым и резким, потому что это было смешно, а не необходимо. Тем не менее, это было не так, как сейчас, с этой командой, где больше людей любят его, чем терпят за его способности. Как будто Савамура не только разрушил стену, которую Казуя держал между ними, но и ту, которую Казуя держал между собой и всеми остальными, и это изменило динамику всей игры. Савамура, кажется, понимает, его ресницы трепещут, а брови сходятся вместе. — О, — говорит он, и в этом единственном хриплом звуке столько всего, что Казуя вынужден отвести взгляд. — Нет, не… — Савамура ставит еще полную кружку обратно на стол, часть ее выплескивается на бортики. — Миюки Казуя! Не прячься от меня! — Ты такой требовательный, — жалуется Казуя. — Ты вывернул меня наизнанку, и что мне делать… — Ты говоришь, что не знаешь, что делать, когда нравишься людям, — говорит Савамура, — но часто ты не знаешь, что делать, когда мы играем, верно?! Ты всегда разбираешься! Казуя переводит взгляд на Савамуру, опустившего кофейную кружку и открывшего лицо. Его волосы странно высохли вокруг ушей, а кудри примялись с одной стороны. Губы как обычно потрескавшиеся. Он выглядит ужасно молодым, но если Казуя чему-то и научился за эти годы, так это тому, что ему не следует его недооценивать. — Если я сделаю неправильный выбор, мы проиграем не только одну игру, — говорит Казуя. — Ты знаешь это, Савадурок. Вот почему даже пытаться встречаться… — Я уже говорил это раньше, — тут же прерывает Савамура, — и скажу еще раз. Я верю в твой выбор. Я доверяю тебе. Я всегда буду тебе доверять, — он говорит это с той же ошеломляющей искренностью, с которой говорит обо всех своих чувствах. Как обычно, сердце Казуи бьется о ребра, словно пытаясь выпрыгнуть из груди прямо в руки Савамуры. — Каждый выбор кажется опаснее, когда я играю с тобой. — Вот почему мы делаем шатауты, — Савамура зло ухмыляется ему. — Никто не поверит и половине того дерьма, что ты просишь! Возвращая ухмылку, Казуя чувствует, как напряжение внутри него расползается перед лицом неуемного оптимизма Савамуры. — Или что ты достаточно туп, чтобы повестись! — Осел! — кричит Савамура, и Казуя смеется, поворачиваясь к столу, чтобы схватить салфетку и вытереть пролитый кофе. — Давай полови мои подачи, чтобы компенсировать твой ужасный характер! — Мы будем тренироваться весь день. Дождись завтрака. — Что нам делать до тех пор, а?! Казуя колеблется, затем протягивает указательный палец за эластичную талию спортивных штанов Савамуры, костяшки пальцев прижимаются к горячей коже под ними. — У нас полчаса, — говорит он. — Мы могли бы пойти прогуляться и допить кофе. Савамура протягивает руку и убирает волосы Казуи с лица. — Кофе действительно отвратительный, — говорит он. — Я скучаю по твоему лимонному чаю, — кожа Казуи покалывает там, где находятся кончики пальцев Савамуры. — Я хочу тебя поцеловать. — Не здесь, — Казуя ухмыляется. — Но, может быть, если ты будешь хорошим мальчиком и не будешь слишком сильно тянуть поводок, пока мы гуляем… — Миюки Казуя! — Казуя оттягивает резинку штанов, а затем отпускает, хлопая ею и заставляя Савамуру вскрикнуть. — Черт возьми, из-за тебя я пролью его! Казуя просто смеется, хватая кофе и направляясь к дверям столовой. Савамура ворчит на него, но все равно легко догоняет, без колебаний идя в ногу, и свободной рукой Казуя ненадолго хватает пустую руку Савамуры, сжимает ее и отпускает. — Тебе не нужно так бояться, — говорит Казуя, чувствуя любопытный взгляд Савамуры. — Я очень… Очень заинтересован во всем этом. Мне потребовалось бы много времени, чтобы отпустить тебя, — дыхание Савамуры сбивается, а у Казуи сжимается грудь от удивления, которое он слышит в этом звуке. — В любом случае, выдрессировать нового питчера будет очень сложно. — Просто скажи, что я тебе нравлюсь, как нормальный человек! Казуя останавливается, и Савамуре требуется некоторое время, чтобы остановиться, обернуться и посмотреть на него. — Ты мне нравишься, — говорит Казуя, и эти слова кажутся недостаточными, но губы Савамуры раздвигаются, а его глаза расширяются и блестят от удовольствия. — Мне тоже, — говорит Савамура, тише, чем все, что он сказал сегодня утром, но с такой же уверенностью. — Ты мне тоже нравишься, придурок. Привязанность Казуи, она слишком велика. Она убьет его. — Если ты продолжишь называть меня так, я начну думать, что это твоя любимая часть меня! — И что ты сделаешь, если так?! — Савамура отвечает и, увидев потрясенного Казую с отвисшей челюстью, громко и дико смеется. — Я думал, мы идем гулять! — Да, да, — говорит Казуя и, не давая Савамуре одержать верх, делает два больших шага, чтобы поймать его, перекатившись на носки, и прошептать Савамуре прямо на ухо. — Пока гуляем, ты можешь рассказать, что тебе так нравится в моем члене. — Ты-! — Лицо Савамуры розовеет. — Не говори так, когда я ничего не могу с этим поделать! С торжеством Казуя перехватывает руку Савамуры. — Пошли, Савадурок. Завтрак через полчаса, помнишь? — Ты худший, — ноет Савамура, но шаг за шагом идет в ногу с Казуей.

⚾

— Бол, — кричит Казуя, хихикая над сердитым взглядом Савамуры. — Не бол! — Он нетерпеливо жестикулирует Ичиносе, чтобы тот бросил мяч обратно, и Ичиносе с долгим вздохом бросает, ударяя по центру кетчерской рукавицы. — Пожалуйста, не доводи его до крика до полудня, — сухо говорит Ичиносе, переминаясь с места на место. — Что мне еще у него попросить? — Тот перекрестный слайдер, — Казуя поправляет очки, наблюдая, как Савамура крутит бейсбольный мяч в левой руке. — Хочу посмотреть на его руку под другим углом. — Думаешь, он из-за этого растянул плечо? — Ичиносе поводит плечами, когда Казуя поворачивается, чтобы обратить на него внимание. — Помимо перенапряжения, я имею в виду. — Хм, — отвечает Казуя, скрещивая руки перед собой и засовывая перчатку под мышку. — Не уверен. Это странно, что он может подавать, не нарушая форму. Без сомнений, перекрестная подача обычно выполняется из боковой стойки. — Стоит проверить, — говорит Ичиносе. — Он по-прежнему разрушительный питчер и без него в арсенале, и у нас есть около часа, прежде чем появятся посторонние. — Посторонние? — Он наблюдает, как нога Савамуры поднимается вверх с удивительной гибкостью, а левая рука извивается за поднятой правой. Мяч несется вперед, и только вера Казуи к прицелу Савамуры удерживает его от инстинктивного уклонения. Но Ичиносе с трудом ловит его, дернувшись. — Черт, та еще подача, — он поднимает защитную маску и встает, бросая мяч обратно довольному Савамуре, а Учида, стоящий позади него, восхищенно насвистывает. — У Маэды есть пара репортеров, освещающих сезон весенних турниров для университетских журналов по бейсболу, которые заглядывают посмотреть на тренировку и сделать несколько фотографий, и еще несколько интересующихся скаутов NPB. — Интересующихся кем? — Савамура бросает мешок с канифолью, пока разговаривает с Учидой, его поза проста. Ничто не указывает на то, что бросить тот слайдер было для него труднее, чем любой другой из арсенала. — Давайте теперь я, капитан. — Слава Богу, — говорит Ичиносе, разминая шею. — У меня кишка тонка просить этот слайдер. Кажется, будто он летит прямо в лицо, когда делает этот крюк, — он полностью снимает маску и предлагает ее Казуе, который отмахивается. — Скауты утверждают, что хотят взглянуть на нас, четверокурсников, но мы оба знаем, что они хотят посмотреть на тебя, Савамуру и, возможно, Санджо. Но твой год — это год с выдающимися игроками. — Возможно, мне следует показать Савамуру репортерам. Таким образом, мы сможем усилить страх перед следующим сезоном. Не хотелось бы, чтобы наши соперники думали, что он все еще не излечился от прошлогодней травмы, — присев на корточки, он дергает козырек бейсболки, прежде чем ухмыльнуться Савамуре и подать знак двухшовника. — Зачем это тебе?! — окликает его Савамура, и Казуя поднимает бровь. — Пройдемся по номерам! — отвечает Казуя. — Нужно убедиться, что такой идиот, как ты, все-таки их помнит! — Да пошел ты! — говорит Савамура с ухмылкой, перекрывающей большую часть его лица, когда он упирается носком в землю. — Будто я забыл бы какой-либо из чертовых знаков! — двухшовник, который он отправляет в руки Казуи, наверное, самый быстрый из всех, что он подавал за все утро. — Он подает лучше, когда злится? — Ичиносе наблюдает за Савамурой, прищурив глаза. — Нет, — смеясь, отвечает Казуя, возвращая мяч обратно. — Он подает лучше, когда ему есть что доказывать. Поддразнивание — просто средство для достижения цели, вот и все. — Ну, я не собираюсь сомневаться в твоем обращении с питчером, — Ичиносе разворачивает свою бейсболку задом наперёд. — В конце концов, ты стартовый кетчер. — О, но я всегда готов выслушать советы старших~! — Он ухмыляется Ичиносе, даже когда дает Савамуре сигнал к следующей подаче, которую он хочет увидеть. Ичиносе закатывает глаза, и Казуя с облегчением замечает, что Ичиносе обращается с ним так же, как обычно, словно вчерашнего разговора и не было. — Ты мешок с дерьмом, Миюки. — Спасибо! — Мяч летит прямо в лузу. — Бол! — Лжец! — кричит Савамура, уперев руки в бока, кепка натянута прямо, а хмурый взгляд стал более выраженным. — Это была идеальная внутренняя подача! — Шучу~! — Казуя бросает мяч обратно. — Хорошая подача, Савамура! — Сразу бы так, а?! Голос Нумамото прерывает шутки с того места, где он наблюдает за тренировкой второго состава. — Миюки, Савамура, сосредоточьтесь, пожалуйста! Казуя хихикает, когда Савамура преувеличенно кланяется Нумамото. — Савамура Эйдзюн извиняется за нарушение практики! Нумамото качает головой, улыбаясь ему. Казуя рад, что Савамура не знает о влиянии собственного обаяния. — Все в порядке, Савамура, постарайся не кричать так громко, ладно? — Да, сэр! — Савамура отвечает с розовыми ушами и ухмыляется. — Мы оба знаем, кто на самом деле должен извиняться, — говорит Кумай, останавливаясь рядом с Ичиносе, с руками, полными пустых бутылок из-под воды, чтобы поднять еще две с пола спортзала. — Миюки, ты угроза. — Мне все так говорят! — он подмигивает ей. — Но меня правда ранит слышать это от тебя, Кумай. Она смотрит на него с таким же равнодушным лицом, какое обычно бывает у Ширасу. Ичиносе скрывает смех кулаком. — Поиграю немного с Учидой, пока Санджо не закончит. Казуя снова переводит взгляд на Савамуру как раз вовремя, чтобы увидеть, как Такарада подходит к Савамуре и предлагает ему полотенце. Савамура берет его, кладет ладонь на ее руку и благодарит, и она загорается. Казуя сглатывает и снова смотрит на Ичиносе и Кумай. — Честно говоря, мне нужно отправить Савамуру на тренировку по отбиванию мяча. Особенно, если университетские турниры действительно будут навязывать соблюдение правил без пинч хиттеров. Он слабое звено в нашем нападении, если только нам не нужен бант. Кумай серьезно кивает. — Всей команде нужна практика. Национальный чемпионат не разрешает даже металлические биты. — Уже думаешь о национальных? — Казуя поправляет очки. — Хм, Ичиносе-семпай, может быть, Кумай должна стать капитаном в следующем году. — Нет, спасибо, — категорично отвечает Кумай, а затем уходит, направляясь к задыхающимся бейсболистам, чтобы тоже подобрать их пустые бутылки из-под воды. — Улучшается ли управленческая эффективность Кумай с поддразниваниями? — спрашивает Ичиносе. — Нет, — отвечает Казуя, — у меня просто испорченный характер, помнишь? Покачав головой с завистливым весельем, Ичиносе указывает на все еще болтающих Савамуру и Такараду. — Почему бы тебе и Савамуре не потренироваться с битой какое-то время? — Он дергает плечевой ремень нагрудного протектора, ослабляя его. — Вы можете вернуться к номерам, когда приедут репортеры. Казуя кивает. — Вы не хотите изнашивать его руку, — он встает, привлекая внимание Савамуры. Казуя манит его согнутым пальцем, сосредоточив основное внимание на Ичиносе. — Капитан, думаете, я не услежу за ним? — Ты не допустишь повторения этого снова, — отвечает Ичиносе. — Ты не из тех, кто совершает одну и ту же ошибку дважды, — его слова тяжелы, и он говорит не только о травме Савамуры. — Нет, — отвечает Казуя с легкой ухмылкой, — на самом деле нет. Ичиносе бросает на него долгий взгляд, прерываясь только тогда, когда Савамура бочком подходит к Казуе, чтобы спросить, чего он хочет. Казуя, отвлеченный Савамурой, помогает ему улучшить свою стойку бэттера и не практикует собственную, пока Курамочи не присоединяется к ним со своими советами и не дает Казуе еще один повод для острой стороны его языка. К тому времени, как прибыли репортеры, Курамочи уже схватил Савамуру за голову и оставил темный отпечаток подошвы на задней части тренировочной формы Казуи, и все трое больше смеются, чем продуктивно работают. Казуя узнает одну из присутствующих репортеров, пожилую женщину по имени Накахара из журнала «Вверх и вперед», и коротко кивает ей, направляя Савамуру обратно к сетке и выпроваживая Курамочи парой прощальных толчков обратно к машинам с мячами. Он расстегивает сумку с экипировкой, вытаскивает щитки для голеней и наклоняется, чтобы надеть их, решая надеть все, несмотря на то, что вряд ли присутствие репортеров собьют Савамуру с толку. Савамура рефлекторно опускается на колени, чтобы застегнуть их, отодвигая руки Казуи. — Миюки-кун, — говорит Накахара, и Казуя резко поворачивает голову, замечая, что она оставила своего фотографа, чтобы подойти к нему. — Давно не виделись. — Накахара-сан, — медленно отвечает Казуя. — Это Савамура, один из питчеров Мэйдзи. Савамура, услышав, что его представили, вскакивает, чтобы поклониться Накахаре, его волосы развеваются, а кепка падает на землю. — Приятно познакомиться! Я Савамура Эйдзюн, мне девятнадцать лет… — Она все это знает, придурок, — прерывает Казуя, мягко толкая его локтем, и Савамура надувает губы, раздраженно выпятив нижнюю губу. — Вежливость не помешает! — У меня болят барабанные перепонки, когда ты вежлив, — отвечает он, наслаждаясь бормотанием Савамуры, поднимая нагрудник и натягивая его через голову. — Все в лиге знают, кто ты такой, Савамура-кун, — говорит Накахара. — Ваша бэттери — это все, о чем хочет говорить каждый, кто занимается университетским бейсболом, — Савамура поднимает свою кепку с земли и меняет ее положение, пока Накахара смеется. — Могу поспорить, на тренировках никогда не бывает скучно, — добавляет она, обращаясь непосредственно к Казуе, и Казуя улыбается ей. — Не все так плохо, — говорит он. — Этот парень бросает пару забавных питчей между всем шумом. — Должно быть, вы с нетерпением ждете нового сезона, — Накахара вытаскивает свой телефон, возится с ним. — Ничего, если я запишу? — Вы собираетесь нас записывать? — Губы Савамуры складываются в букву «о», когда он тянется к ремням нагрудника Казуи. — С каким журналом вы работаете? — Вверх и вперед, — она печатает что-то на телефоне. — Я просто хочу задать несколько вопросов для нашего короткого репортажа о весеннем сезоне Big6 2016 года. Он обещает быть захватывающим, поскольку у Васэды есть сильный соперник. — Мы раздавим Васэду! — Руки Савамуры, все еще запутавшиеся в снаряжении Казуи, замирают, когда он устремляет взгляд на Накахару, которая приподнимает брови в ответ на его выражение. — Особенно Нарумию Мэя! — Битва левшей? — мычит она. — Миюки-кун, ты раньше был кетчером Нарумии-куна, верно? — Мы играли вместе внеклассно в средней школе, — растягивает слова Казуя. — Конечно, технически он безупречен. — Ходят слухи, что ты отказал Васэде в пользу Мэйдзи. Казуя осторожно вытаскивает руки Савамуры из нагрудника и невинно наклоняет голову, глядя на Накахару. — Я просто пришел играть за команду, которая бы больше позволила мне расти. Вот эта команда. Я не жалею о своем выборе. — Уверена, что нет, — отвечает она, а затем переводит взгляд на Савамуру. — А ты, Савамура-кун? Не жалеешь о том, что играешь за Мэйдзи? — Я проделал долгий путь до Токио, чтобы этот хитрый парень ловил мои подачи, когда мне было всего четырнадцать, еще даже когда я ничего не знал о кетчерах, я знал, что он был тем, с кем я хотел играть. Теперь я знаю много, так что я бы проехал в два раза больше, если бы мне пришлось! — Савамура буквально дрожит от серьезности, и Казуя надевает защитную маску, чтобы скрыть то, что, как он уверен, является смущающим выражением на его лице. Накахара явно ошеломлена, но потом начинает улыбаться. — Почти как бейсбольный роман, — говорит она, и что-то внутри Казуи замирает, когда лицо Савамуры становится вишнево-красным. — Ты влюбился в навыки Миюки-куна и последовал за ним через всю страну, чтобы играть с ним? Это очень мило! — Ты слышал, Савамура? Ты милый, — говорит Казуя. Голос кажется далеким даже для собственных ушей. — Заткнись! — Савамура наклоняется и выхватывает из сумки кетчерскую рукавицу Казуи, сует ее Казуе в руки. — Не говори так, чтобы это звучало плохо! — Давай пару раз покажем Накахаре-сан твой фастбол высоко внутрь, а? — Он скользит рукой в ​​рукавицу. — Чтобы ей было о чем еще написать. — Я все равно собирался это сделать, Миюки Казуя! Перчатка Савамуры тоже была в сумке со снаряжением Казуи, и Казуя задается вопросом, замечает ли Накахара все мелочи, указывающие на степень их близости: знакомство Савамуры с затяжками снаряжения Казуи, сумка Казуи как универсальная сумка для их общих вещей. Почти как бейсбольный роман, думает он и радуется, что Курамочи их не подслушал. — Приготовься поймать несколько действительно потрясающих мячей! — Савамура топает туда, где они тренировались ранее, оставляя Казую и Накахару позади. — Нам лучше поторопиться, Накахара-сан, — говорит Казуя. — Он нетерпелив, — он наблюдает за ее ошеломленной улыбкой из-под защиты маски. — Но за его подачами довольно весело наблюдать, так что они того стоят. — Жду с нетерпением, — отвечает Накахара и следует за Казуей к отметке на полу, указывающей на домашнюю тарелку, тихо говоря в микрофон на своем телефоне, который все еще работает. — Видела, как ты флиртуешь с репортершей, — говорит Такарада в тот вечер за ужином. — Твоя не-девушка будет ревновать. Ты ей еще не писал. — Писал? — Санджо наклоняется через стол. — Миюки писал загадочной девушке? — Перед Рождеством он переписывался с кем-то, кто держал его на коротком поводке. Казуя давится от выбора слов, рис застревает в горле, а Курамочи, вовлеченный в запутанную тираду об игре про зомби, в которую он играет с Хирахатой, рассеянно хлопает его по спине, пока горло не прочищается, даже не прерывая свою обличительную речь, чтобы посмотреть в сторону Казуи. — Все не так, — говорит Казуя. — Нет ни девушки, ни не-девушки. — Секс-друг? — размышляет Такарада, и Казуя снова чуть ли не давится от того, как небрежно она это сказала. — После всех твоих поддразниваний, — говорит Санджо, — ты действительно ждешь, что мы забудем это? — Думаю, нет, — отвечает Казуя. — Но я ничего вам не скажу, так что вы зря тратите время. — Значит, есть что рассказать! — говорит Такарада, кладя руку на щеку. — Это не то, что ты сказал мне, когда мы ходили по магазинам за рождественским подарком для моего брата. Казуя бросает на нее хитрый взгляд. — Такарада, ты ревнуешь? Я знал, что в конце концов ты в меня влюбишься… — Стой, я пытаюсь есть, — вмешивается она, когда Савамура ставит свой поднос рядом с Санджо, из маленькой белой миски, которую он наполнил, падает приготовленная на пару брокколи. — Что ты сейчас сделал? — подозрительно спрашивает он Казую. Казуя кладет руку на сердце. — Кто, я? — Он хлопает ресницами, глядя на Савамуру, который сердито смотрит на него. — Савамура, ты самый близкий к Миюки, верно? Помоги нам выяснить, с кем он спит! Савамура переводит взгляд на Санджо. — Санджо-семпай, это ужасно! Есть много причин, по которым Миюки-семпай может держать эту информацию при себе! Может быть, это не его выбор, понимаете! — Савамура засовывает в рот кусочек брокколи и продолжает болтать, маленькие кусочки брокколи вылетают и прилипают к столу и руке Санджо. — Однажды я читал мангу, где главной героине приходилось держать в секрете мальчика, с которым она встречалась, потому что у нее был брак по расчету, и это было очень грустно! Санджо долго смотрит на Савамуру, а затем запрокидывает голову и громко смеется. — Ты реально чокнутый, Савамура! — Вытирая руку салфеткой, он смотрит на Казую. — Ты видишься с девушкой, состоящей в браке по расчету, Миюки? — Может быть, это принцесса Айко, — размышляет Такарада, ее губы дергаются, когда Савамура засовывает в рот еще один кусочек брокколи. — Хотя думаю, что Савамура больше в ее вкусе. — Кто-то проецирует, — шепчет Казуя, и Такарада тычет его в бок тыльной стороной палочек для еды. — Я просто хочу сказать, — говорит Савамура, — что в манге много важных жизненных уроков! — Летят еще кусочки брокколи, и Казуя придвигает свой поднос поближе к себе и подальше от зеленого душа. — Неважно, — снова говорит Казуя Такараде, все еще шепча, — ты была права. Он правда Принц Чарминг. Такарада снова наносит ему удар. — Мнение дьявола не считается. Казуя посмеивается, пока Савамура продолжает читать Санджо лекции обо всём, что он узнал за годы из сёдзё-манги. — Достаточно честно, — говорит он, глядя сквозь ресницы на Савамуру, чьи глаза, когда они встречаются с глазами Казуи, вспыхивают мельчайшими частицами победоносного озорства. Партнеры, думает Казуя, позволяя удовольствию осесть в глубине живота вместе с теплым супом и рисом.

⚾

К четвертому дню зимнего тренировочного лагеря они все были измотаны, истощены до костей, пока через силу бегали кросс. Даже неудержимый шум Савамуры притих, его обычные крики разочарования превратились в раздраженное ворчание, когда Казуя действовал ему на нервы. Курамочи не ловил никого в захват со вторника, и поэтому Казуя чувствует себя в большей безопасности, сидя рядом с ним на полу в тот вечер, когда играет в сёги с Тецу на телефоне, бездумно делая ходы, пока Курамочи время от времени пинает его, тоже играя в собственную гоночную игру. Савамура, только что вышедший из душа, после тридцатиминутного отсутствия садится с другой стороны от Казуи и раздражающе капает на него, пахнущий шампунем, наклоняется к Казуе, чтобы посмотреть на экран его телефона. — Знаешь, ты как дед, — говорит Савамура, и Курамочи поднимает взгляд от своего телефона, чтобы тоже посмотреть на телефон Казуи. — Никаких приложений с социальными сетями, электронная почта и сёги, — он делает паузу. — Перемести это серебро на 5e; это вилка. Ты забираешь этого слона и коня. Казуя слушается и большим пальцем передвигает серебряную фигуру на 5e. — У меня еще есть GPS, приложение для отправки школьных заданий и приложение для поездов JR. — Звучит как дедовское дерьмо, — говорит Курамочи. — Я до сих пор не понимаю эту игру. — Она не так уж и сложна, но я в ней не силен, — Казуя чуть больше придвигается к Савамуре, когда Тецу делает еще один ход. — Думаю, просто по привычке продолжаю играть. — Сбрось пешку, — говорит Савамура, указывая на 2f. — Иначе он возьмет верх. — Где ты вообще научился играть в сёги, Савамура? — Мой папа и дедушка играют. Слон, Миюки Казуя! Ходи слоном! — Тише, первокурсник, я хожу, — смеется Казуя. — Он же поймет, что это снова ты играешь? — Потому, что ты играешь так, будто пьян, — лицо Савамуры впивается в его плечо, пока они ждут следующего хода Тецу, и Курамочи тоже все еще наблюдает, прижимаясь к Казуе с другой стороны. — Кстати, о пьянстве, — говорит Курамочи, — ты пойдешь пить с остальными второкурсниками одиннадцатого числа, верно? — Я не пью, — Казуя уводит своего коня от опасности, прежде чем Савамура ему напомнит. — Так в чем смысл? Играть в няню — не мой идеальный вечер. — Это дело принципа, — Курамочи прищуривается, глядя на экран, когда появляется ход Тецу. — Будет День совершеннолетия. Выпить с друзьями — это традиция. Ты можешь сидеть там и издеваться над нами, — он делает паузу. — Что он сделал с твоей пешкой? — Он ее превратил, — Савамура что-то бормочет в плечо Казуи, обжигая дыханием, и Казуя еле сопротивляется желанию вздрогнуть. — Защити свое золото, — его губы касаются голой кожи там, где воротник футболки Казуи растянут. — У меня есть планы на этот день, — говорит Казуя, используя коня, чтобы остановить продвижение Тецу. — Извини, — он не уверен, но даже если он не поедет в Ичиномию, то уговорит Савамуру посмотреть фильм и целоваться с ним до полуночи. Курамочи бросает на него злобный взгляд. — Тогда, чтобы компенсировать, вместо этого ты пойдешь со мной и моим братом в следующий четверг вечером. — Ты не собираешься связать его своим драконом? — говорит Савамура, еще раз обжигая шею Казуи выдохом. Казуя сглатывает от искры возбуждения. — Ты вообще дашь мне поиграть? — спрашивает он, наклоняя голову так, чтобы его щека упиралась в мягкие вьющиеся волосы. — Ты выбираешь бейсбольные игры, — отвечает Савамура, — а я буду играть в сёги, раз уж ты такой плохой, — его голос немного невнятен, как будто он засыпает. Перегнувшись через него, Курамочи тычет Савамуру в живот. — Эй, проснись и помоги мне убедить твоего кетчера пойти со мной и моим братом на празднование Дня совершеннолетия! — Миюки Казуя — мудак, который делает только то, что хочет, — фырканье Савамуры ласкает горло Казуи. — Серебро на 7h, — за этим следует тихое сопение Савамуры, когда он засыпает, и Казуя хихикает. — Это что-то на заумном? — спрашивает Курамочи Казую, который двигает серебряного генерала туда, куда ему сказал Савамура. — Или, типа, одна из его самурайских штучек? — Кто знает? — отвечает Казуя, опуская плечо, чтобы голова Савамуры могла полностью упасть на его шею и плечо. — Он спит, поэтому не сможет тебе ответить. — Уже? — Курамочи усмехается. — Этот парень. Тренировочный лагерь наконец-то вымотал его. — Только в предпоследний день, — Казуя мычит, сыграв последний раунд игры и одержав победу, которую приготовил для него Савамура. — Смешно, — он набирает последнее сообщение Тецу, прежде чем закрыть приложение. — Если я его разбужу, он будет плаксивым. — Он всегда плаксивый. У тебя просто иммунитет, — Курамочи вытягивает руки над головой. — Я серьезно, пойдем с нами на следующей неделе. Никто не будет заставлять тебя пить, хорошо? Просто я все время говорю о тебе, и мы живем вместе, и я хочу, чтобы он узнал тебя лучше. Казуя вздыхает. — Ты ведь знаешь, что я плохо нахожу общий язык с незнакомцами, верно? — Он поднимает бровь. — Если настаиваешь, я могу задержаться на пару часов, пока вы оба не напьетесь до беспамятства. — Ты… — начинает Курамочи, но их прерывает Савамура, который ворочается во сне, обнимая Казую за талию, как он это делает, когда они одни в квартире Савамуры, и Казуя прикусывает нижнюю губу. Савамура глубже прижимается лицом к изгибу шеи Казуи и икает. — Хочу подать еще, сволочь, — бормочет он во сне достаточно громко, чтобы Курамочи мог слышать, и Курамочи, который давно не делил комнату с Савамурой, разражается громким смехом. — Я и забыл, что он таким был, но это до сих пор так весело! — говорит Курамочи, когда глаза Савамуры приоткрываются и мутно смотрят на него. Курамочи ухмыляется Савамуре и двумя пальцами тычет его в лоб. — Иди спать в кровать, маленький слабак! — Ты маленький! — говорит Савамура, все еще борясь со сном, сжимая кулаком футболку Казуи, костяшки пальцев впиваются ему в живот чуть ниже пупка. — Разве он не прав? — Казуя радостно соглашается, бросая телефон на колени и хватая горсть футболки Курамочи, чтобы тот не прыгнул через Казую и не поймал Савамуру. — Слишком поздно пинать его за абсолютную честность, Мочи! — Я должен отпинать тебя! Он был хорошим мальчиком, когда мы с ним познакомились, а ты его испортил. — Это клевета, — отвечает Казуя, уверенно отпуская, как только чувствует, что Курамочи отступает. — Савамура с самого начала был громким и грубым со мной, и это было совсем не мило! Савамура зевает так широко, что у него хрустит челюсть. — Потому что ты обманом заставил меня быть наказанным! Знаешь, как долго мне пришлось смотреть, как все остальные играют, пока я… — Он снова зевает. — …пока я бегал с той шиной?! — Я преподал тебе важные жизненные уроки! — Смеясь, Казуя ерошит ему волосы, распутывая пальцами несколько колтунов. — Например, тот факт, что буквально все умнее тебя… Курамочи снова смеется, и этот хриплый звук, вероятно, доносится до коридора. Савамура рычит на него, глаза все еще мутные. — Ты же так не думаешь, почему ты продолжаешь говорить- — Ахьяха, потому что ты выглядишь так смешно, когда злишься… — Никогда не бывает скучно, да? — спрашивает Ширасу, и Казуя поднимает глаза и видит, что Ширасу стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Время спать. — В-верно, Ширасу-семпай! — Савамура, наконец, отпускает футболку Казуи, пробирается к лестнице и взбирается на верхнюю койку. Казуя остается сидеть, вытягивая ноги и беря телефон, планируя проверить электронную почту. — Теперь ты знаешь, что я чувствовал, когда все врывались в мою комнату, Ширасу. Ширасу смеется и садится на свою койку. — В любом случае, ты всегда был в гуще событий, — говорит Ширасу, и удивленный Казуя снова чуть не роняет телефон, потому что… Он не помнит все таким. Он помнит, как иногда дразнил Фурую, плохо играл в сёги с Тецу, и что было громко. Он помнит, как уклонялся от просьб Исашики о массаже и передавал их любому первокурснику, попавшему в поле зрения, обманом заставлял других людей пить, и, возможно, отвлекал Курамочи всякий раз, когда казалось, что он может выиграть в Super Smash Brothers. Казуя считал себя существующим на периферии, точно так же, как он делает сейчас на вечеринках, организуя маленькие шалости и устраиваясь поудобнее, чтобы наблюдать, как они разворачиваются. — Был ли я? — спрашивает он, переводя взгляд на открытое приложение почты. У него электронное письмо от Криса, предлагающего билеты на открытие сезона «Драконов», и еще одно письмо от профессора журналистики с прошлого семестра, профессора Вады, с вопросом, может ли она показать части его семестрового проекта по бейсбольным интервью своему продвинутому классу. Он пытается прочитать, но мысли рассеиваются. — Конечно, был, — говорит Курамочи, плюхаясь на пол, его ноги задевают ноги Казуи, а голова лежит рядом с ногами Ширасу. — Разве ты не помнишь, какой центральной фигурой был? — Я не могу думать о Сейдо, не думая о тебе, — говорит Савамура сонным ритмичным голосом сверху. — Даже класс ниже согласен. Окумура думает о тебе как о скале. — Ты все еще в центре всего, — отвечает Ширасу, и Казуя снова смотрит на него. — Сколько бы ты ни пытался поставить себя на самый край, у тебя никогда не получится, — он слегка улыбается Казуе. — Разве я не должен благодарить твое дерьмовое чувство юмора за то, что Кумай пригласила меня на свидание? Курамочи злобно ругается себе под нос и бьет по бедру, а Казуя смотрит на Ширасу мгновение, прежде чем гоготнуть и упасть назад, пока голова не коснется края кровати. — Ааа, может быть, — говорит он, прижимая руку к лицу. — Похоже, я действительно не умею оценивать людей вне бейсбола, а? — Я тебе это уже много лет говорю, придурок, — говорит Курамочи, отрываясь от пола, чтобы пробраться к лестнице. Он успевает подняться на полпути, прежде чем Казуя вскакивает на свою койку и достает маску из-под подушки, болтая ею в воздухе. — Не забудь выключить свет~, — самодовольно говорит он, когда Курамочи оглядывается через плечо и замечает маску для сна. — Эй, Ширасу, — говорит Курамочи, и Ширасу лишь фыркает. — Я уже в постели, — сухо говорит он, едва заметно подмигивая в сторону Казуи, самодовольная ухмылка Казуи становится чуть шире, и Курамочи спрыгивает обратно и сердито хлопает рукой по свету, погружая комнату во тьму. — Да пошли вы оба, — говорит он в кромешной темноте комнаты. — И ты тоже, на всякий случай, Савамура! — Спокойной ночи, Мочи-семпай, — бормочет Савамура в ответ, и Казуя, отложив очки и натянув маску на глаза, легко засыпает, даже если ему хочется, чтобы тихие звуки Савамуры прижимались к его щеке, а не доносились сверху.

⚾

— Выглядите хорошо, — говорит им всем Маэда, стоя в передней части автобуса. Уже наступила ночь, но тусклых огней автобуса достаточно, чтобы разглядеть морщины на лице их тренера. — Я действительно считаю, что мы готовы к новому сезону. Осень была разминкой, и этой весной мы все заберем и представим Токио в серии национального чемпионата после победы над Васэдой на весеннем Кубке Императора! Приветственные возгласы передаются из передней части автобуса к задней, и Савамура пылает рядом с Казуей, светясь предвкушением. — На этот раз я не подведу тебя, Миюки, — говорит он, сжав руки в кулаки, слова почти заглушаются нарастающей болтовней вокруг них. — Ты не подвел меня в прошлый раз, Савадурок. — Все равно чувствуется какая-то ностальгия, верно? — Он смотрит на Казую с самой мальчишеской улыбкой. — Мы не короли, мы претенденты, да? Казуя смотрит на Савамуру поверх оправы очков. — Ты и это еще помнишь? — Я помню многое из того, что ты говоришь, — рука Савамуры легко ложится на его бедро. — Ты помнишь что-нибудь, что говорил я? — Хм, а надо? — дразнит Казуя, кладя свою ладонь поверх руки Савамуры и держа так долго, как только осмеливается, а затем полностью стряхивая ее. Это может подождать. — Проклятый тануки, — ворчит Савамура, но в его глазах появляется улыбка.

⚾

В субботу Казуя готовит завтрак для себя и Курамочи. Курамочи протыкает свежую рыбу ложкой, которую Казуя достал для супа. — Большие планы на сегодня? — С чего ты взял? — Казуя отрывает от кости кусок рыбы. — В день, когда у нас нет тренировок, ты встал до десяти и пошел на рыбный рынок. У тебя должны быть планы, иначе твоя совиная задница еще спала бы. Так что по расписанию? — Это допрос? — Казуя наклоняет голову. — Ты теперь мой папа? — Если ты пойдешь в спортзал жать штангу своими стальными бедрами, пока Савамура делает странные эротические фотографии для инстаграма, я буквально выпотрошу тебя этой ложкой, — хрипло говорит Курамочи, указывая керамической ложкой на его голову, когда он открывает рот, чтобы возразить. — И я знаю, что у нее нет ничего, кроме тупых краев, но именно это делает угрозу такой эффективной. — Я и мои стальные бедра идем к Савамуре смотреть какой-то фильм, от которого он без ума, а я его не видел, — смеясь, отвечает Казуя, отбивая палочками ложку, направленную в его сторону. — Утром я пошел на рыбный рынок, потому что там была распродажа. Я хотел заставить тебя пойти со мной, но ты выглядел таким жалким, что я смилостивился. — Смилостивился, да? — Курамочи сужает глаза. — Да, правильно! — Вообще-то, мне пришлось зайти в офис моего профессора журналистики с прошлого семестра в восемь, так что я уже был готов пойти куда-нибудь. Она хочет использовать тот огромный бейсбольный проект об интервью, который я делал в прошлом семестре, как объект критики или что-то типа того для ее студентов. — Тот, в котором ​​Савамура и Райчи постоянно кричат? — Курамочи, наконец, использует ложку по прямому назначению и выуживает из своего мисо супа кусочек тофу. — Звучит как наказание для всех, кроме тебя. Казуя откусывает еще кусок рыбы. — Знаешь, у меня тоже есть барабанные перепонки. — Да? — спрашивает Курамочи. — Я думал, ты потерял их где-то между вторым и третьим годом, стоя на играх с кричащими Савамурой и Фуруей и подстрекая их соперничество. — Фуруя никогда не кричал, — поправляет Казуя. — Он прекрасно разжигал гнев Савамуры. Он просто делал раздраженное выражение лица или засыпал на полпути. Честно говоря, мне было очень весело. — Твоя душа мала и суха, — Курамочи отхлебывает еще кусочек тофу из широкой ложки. — Ты не ошибся. Столкновения Фуруи и Савамуры второго года обучения особенно приятно было смотреть! Остаток завтрака они проводят, вспоминая различные дружеские соревнования между двумя питчерами, и, заставив Курамочи мыть посуду, Казуя направляется к дому Савамуры, пока он не продрог до костей. Савамура открывает дверь сразу после стука Казуи. — Такой нетерпеливый? — Ты ненавидишь холод, — отвечает Савамура. — Я не хотел, чтобы ты в нем находился, — он хмурится. — Так что заходи уже! Казуя входит, надевает тапочки и идет дальше в квартиру Савамуры. Савамура уже ушел на кухню и роется в узком ящике справа от холодильника. — Что ты ищешь? — спрашивает Казуя, подходя к нему сзади и обнимая Савамуру за талию просто потому, что он может, сильная и широкая спина Савамуры прижимается к его груди. — Похоже, у тебя там есть все, кроме кухонной раковины. Савамура смеется над ним, все еще роясь в ящике, а потом довольно мычит, вытаскивая что-то. — Вот он! — Он оборачивается в руках Казуи, и Казуя отпускает его и вместо этого хватается за край кухонного стола, прижимая к нему Савамуру. Савамура ухмыляется ему, держа объект своих поисков между ними, как трофей. — Я думал об этом перед тем, как поехать домой на Рождество, но у меня не было возможности отдать его, пока мы не отправились в зимний тренировочный лагерь. — Что это? — Казуя говорит, как идиот, потому что очевидно, что это: медный ключ, предположительно, от этой квартиры. — Я имею в виду, зачем ты мне его даешь? — Ты проводишь здесь столько же времени, сколько и я, — отвечает Савамура, убирая одну руку Казуи со стойки и кладя ключ ему в ладонь, обхватывающую его пальцами без малейшего колебания. — И ты всегда говоришь мне, что глупо держать мою дверь незапертой или что-то в этом роде, так что ты мог бы войти сам, — он проводит большим пальцем по согнувшимся суставам Казуи. — Знаешь, я не всегда смогу так быстро открыть дверь. — Понятно, — говорит Казуя, хотя на самом деле это не так. Ключ от квартиры Савамуры… Это своего рода доказательство того, что Савамура серьезен, когда говорит Казуе, что планирует держать его рядом. Люди не дают ключи временным людям, и— — Ты слишком много думаешь? — Савамура наклоняется посмотреть на него, подбираясь так близко, что Казуя вынужден отвести глаза, чтобы сохранить пристальный взгляд. — А ты думаешь недостаточно, — отвечает Казуя, смягчая слова, чмокая Савамуру в кончик носа. — Я думаю за нас обоих, — он делает пару шагов в сторону и открывает ладонь, чтобы посмотреть на ключ. — Не отдавай их просто так, Савадурок. Безответственно иметь много ключей, которые позволяют людям в городе войти в твой дом. — Это единственный, кроме хозяйского, — говорит Савамура, все еще прислонившись спиной к прилавку, к которому его прижимал Казуя. — Ты ведь не потеряешь его? — Нет, — говорит Казуя, неуклюже вытаскивая брелок из кармана, и в тихой кухне слышен звон других его ключей. Он надевает ключ Савамуры на кольцо из нержавеющей стали, где он легко помещается рядом с ключом от собственной квартиры, и какое-то время просто смотрит на него, не зная, что сказать. Его спасает гудение телефона Савамуры. — Тебе нужно ответить? — Это чат в LINE, — говорит Савамура. — Сегодня у Канемару и Зоно-семпая начинается тренировочный лагерь, и им скучно в автобусе, — он наклоняет голову. — Хочешь почитать? — он предлагает свой телефон, и Казуя нерешительно тянется взять его. — Код доступа 0201. — Ты не должен так просто давать и его, — говорит Казуя, вбивая его. — Знаешь, ты не заставишь меня скачать это приложение. — Да, но мы можем поговорить с ними вместе, если хочешь, — Савамура отталкивается от прилавка, идет прямо на место Казуи и подталкивает его назад. — Иди, сядь на кровать, чтобы я мог читать через твое плечо. — Тогда ты мог бы просто использовать свой отпечаток большого пальца, чтобы разблокировать телефон самостоятельно, — отвечает Казуя, ведомый, пока они снова не оказываются в главной комнате. — Может быть, я хотел дать тебе код доступа к своему телефону, — Савамура усмехается и продолжает продвигаться вперед. Он пахнет ментолом крема для бритья и любимым лимонным чаем Казуи. — Знаешь, я эгоистичен. Мне понравилось выражение твоего лица, когда я дал тебе ключ, и я хотел увидеть его снова. Казуя спотыкается о светло-зеленый рюкзак Савамуры и падает спиной на кровать, и, смеясь, Савамура плюхается на живот рядом с ним. — Ну? Что происходит в чате? Казуя нажимает на зелено-белую иконку, чтобы открыть приложение, а Савамура перемещается к нему ближе, пока они не прижимаются щекой к щеке, одна нога Савамуры закинута ему на бедра. — Ты неприлично гибкий. — Нет ничего непристойного в том, чтобы быть гибким! — Савамура хватает Казую за руку и наклоняет телефон к себе. Пузыри в чате движутся быстрее, чем Казуя может их прочитать. — Могло бы быть~, — поддразнивает в ответ Казуя, и он доволен тем, что чувствует, как сжимаются мышцы Савамуры. — Как ты вообще участвуешь в чем-то подобном? — Прокрути немного вверх, чтобы разговор перестал автоматически перемещаться, — Савамура хихикает. — Ты правда дед с этой штукой. — Говорит мальчик, который не может перестать ругаться на устаревшем японском, когда нервничает? — Казуя сдувает челку с лица. — А, Канемару должно быть рад, что его рука снова в рабочем состоянии. — Он всю неделю говорил о тренировках! — Савамура ухмыляется в бицепс Казуи. — Не могу дождаться, чтобы выбить его! — Я напишу, — говорит Казуя, медленно вводя неважно, сколько ты тренируешься, ты все равно будешь выбит в страйк-аут, канемару-кун в текстовом поле и нажимая Enter, прежде чем Савамура попытается что-то изменить. — Они поймут, что не я это печатал, — говорит ему Савамура, перемещая вес так, что его бедро сильнее скользит по коленям Казуи. — Ты даже не использовал кандзи. — Слишком много сил. — Ты правда иногда ленив, хах? — Савамура выхватывает телефон у него из рук. — Думаю, не тогда, когда это действительно важно, но все же, — он изгибается так, что ложится на спину, но Казую все еще прижимает к бедрам. Казуя берет теперь свободную руку и проводит ею по внешней стороне бедра Савамуры. — Ты, Савадурок, настоящий акробат. Краем глаза глянув на Казую, Савамура продолжает пролистывать чат, останавливаясь на сообщении и поворачивая его, чтобы снова показать Казуе. кто украл телефон Савамуры, читает он, и есть ответ Курамочи определенно Миюки. — Видишь? Говорил тебе, они поймут, что это не я! — Он снова начинает листать и смеется. — Они все здороваются и спрашивают, когда ты присоединишься к чату. — Никогда, — отвечает Казуя, хватая Савамуру за бедро сзади и подтягивая его вверх, заставляя кряхтеть от напряжения. — Я бы лучше скачал инстаграм, чем приложение с чатом, которое мне приходилось бы постоянно проверять. — Ты хоть знаешь, как им пользоваться? — Савамура извивается ближе, пытаясь ослабить напряжение от растяжки, но не делает ни единой попытки высвободить ногу из хватки Казуи. — Это не так уж и сложно. Фотографируешься, добавляешь подпись, публикуешь… Не совсем ракетостроение, — наконец, он отталкивает ногу Савамуры от себя и перекатывается на него сверху, прижимая его к кровати и накрывая бедра своими. — Покажи свой. Зрачки Савамуры расширяются, когда он замечает изменение положения, его свободная рука опускается на бедро Казуи. — Зачем? — Почему бы и нет? — Казуя наклоняется вперед, заставляя Савамуру прижать телефон ближе к груди. — Слышал, ты выкладываешь много моих фотографий. — Я выкладываю только те фото, где ты красавчик! — Савамура дуется на него. — Я не виноват, что ты очень хорошо выглядишь! — Только фотки, где я красавчик? — Он играет бровями и выхватывает телефон из рук Савамуры. — Думаю, мнеоб этом судить~! Савамура издает почти небрежный крик, но не пытается вернуть смартфон. Казуя не знает, то ли это потому, что Савамура уже дал ему доступ к нему, то ли потому, что Савамуру, который до сих пор спорит по малейшему поводу, почему-то невозможно смутить, когда дело доходит до таких вещей. — Мои навыки фотографии почти так же хороши, как и навыки питчинга! — Хм, — отвечает Казуя, открывая ярко-розовое приложение инстаграма. — Я вспоминаю размытое бейсбольное поле… — Ты испортил то фото! — Рука Савамуры скользит к талии Казуи, увлекая за собой фланелевую рубашку, а затем яростно щиплет кожу. Казуя шипит от неожиданной боли и слегка стучит телефоном по лбу Савамуры. — Плохой Савамура, никаких поцелуев. Савамура прищуривается, глядя на него. — Какой же ты кусок дерьма. — Ш-ш-ш, я смотрю твои фотки, — отвечает Казуя, пролистывая фотографии, пока не понимает, что они сделаны другими людьми; чаще других мелькает Коминато Харуичи, у которого на удивление много застенчивых селфи с разными товарищами по команде, его розовая челка, как обычно, закрывает глаза. Просмотрев нижнюю часть интерфейса, он находит значок профиля и нажимает на него, открывая личную страницу Савамуры. Фотографии загружаются в сетку, сначала в пикселях, а затем в полном разрешении, и глаза Казуи расширяются от того, как много его фотографий, чередующихся между вычурными снимками кофе и крупными планами жуков, цветов и выпечки. Казуя читает журналы, или Казуя в тренажерном зале, или Казуя готовит чай на кухне в его и Курамочи квартире. Снежные ангелы также прерывают гладкий свежий снег, а их тени видны на нижней половине. — Сначала я не замечал, — говорит Савамура, — сколько фотографий делал и выкладывал с тобой. Потом, знаешь, Тодо оставил комментарий об этом под одной из них, и Зоно-семпай сказал, что устал видеть твое лицо, хотя ему было приятно узнать, что ты жив. Думаю, я просто пытаюсь документировать повседневную жизнь таким образом? И большая часть моей повседневной жизни теперь — это ты. Казуя проводит большим пальцем по изображению, на котором Такарада и Кумай складывают полотенца в спортзале, и, наконец, нажимает на изображение Курамочи и Казуи, растянувшихся бок о бок на искусственном газоне в крытой тренировочной комнате, оба корчат рожи друг другу, пока Ширасу смотрит на них с трибун с видом смирившегося. — Мне никогда не нравились люди, которые фотографировали меня без разрешения, — говорит Казуя. Савамура фыркает. — Потому что твое лицо говорит слишком много, когда ты не обращаешь внимания, верно? — Рука Савамуры на его талии тянется к животу, проводит по мышцам пресса и останавливается в центре груди. — Вот почему мне нравится тебя фотографировать! — Конечно, — отвечает Казуя. — Та честность, которую ты так любишь, — он сглатывает и возвращается на главную страницу Савамуры. Одна из самых последних фотографий — фотография Савамуры и Аотсуки, когда он был дома на зимних каникулах, оба одеты в огромные новые толстовки San Francisco Giants, их лица смешаны вместе, оба гротескно высовывают языки. — Это фото довольно честное, — он поворачивает телефон, показывая Савамуре, и тот смеется, вызывая дрожь в коленях Казуи. — Вакана говорит, что лучшие селфи — те, на которых ты не относишься к себе слишком серьезно! — Думаю, это скорее пример того, что никто другой не может воспринимать тебя всерьез, — он блокирует телефон и кладет его рядом с головой Савамуры на кровать, высвобождая руку, чтобы осторожно обхватить пальцами щеку Савамуры. Савамура, как всегда, вертится под прикосновением. — Крутые толстовки Giants, — он прижимает большой палец к надутой нижней губе Савамуры. — Они тебе нравятся? — Я никогда не следил за MLB, — говорит Савамура, веки которого частично прикрыты, но не настолько, чтобы скрыть блеск глаз. — И не слушал его. Но в доме Нобу всегда шли игры, и мне нравилось смотреть на питчера из Джайентс. Нобу говорил, что ловить его подачи было бы еще страшнее, чем мои, поэтому я начал смотреть больше видео с ним на YouTube и все такое. Думаю, это как-то стало замечанием к транслируемой игре у Ваканы, когда мы учились у нее дома или проверяли составы команд. Теперь все думают, что это моя любимая команда, — он целует большой палец Казуи. — Вау, может так и есть? Кроме Драконов, разумеется. — О, разумеется, — Казуя проводит большим пальцем по сухой коже губ Савамуры, пока не добирается до уголка рта. — Так верен своему Крису-семпаю. — Ты тоже! — Если выбирать из команд MLB, мне нравятся Доджерс, — говорит Казуя. — Моя мама очень болела за эту команду, когда я был ребенком, — Савамура тут же сосредотачивается, и Казуя криво улыбается. — Брат моего дедушки переехал в Лос-Анджелес в 70-х, и всякий раз, когда мой дедушка приезжал к нему в гости, они ходили на игры Доджерс. — Значит, это семейная традиция? Казуя удивленно моргает. — Думаю, можно и так сказать, — он немного наклоняется вперед. — Я не думал об этом в таком ключе. Мне они нравились, потому что нравились моей маме. У нее была большая коллекция бейсбольных карточек, и она хранила их в том же альбоме, где и семейные фотографии. — По рассказам твоя мама была классной, — говорит Савамура, проводя обеими руками вверх и вниз по бокам Казуи, невыносимо легкий и отвлекающий. Его футболка натягивается на груди, когда он двигается. Казуя должен следить, чтобы Савамура носил немного более реальный размер, хотя бы ради спокойного пульса Казуи. — Моя мама тоже потрясающая, но она ничего не знает о бейсболе. — Как и ты, — поддразнивает Казуя, кладя руку не на лицо Савамуры, а на живот, и чувствуя, как он поднимается и опускается. Савамура смотрит на него с небольшой довольной улыбкой, пока Казуя смотрит в ответ. Это успокаивает. Савамура почти всегда делает Казую устойчивее, странным и неожиданным образом закрепляя его в настоящем. Даже мама Казуи, наверное… — Хочешь с ней познакомиться? — спрашивает, не подумав, но Казуя понимает, что хочет этого. — Познакомиться с кем? — Савамура замирает. — Как мне это сделать? — Я еду в Ичиномию на День совершеннолетия, — большой палец Казуи перемещается со рта Савамуры вверх, чтобы погладить скулу. — Ты мог бы поехать со мной и познакомиться с моей мамой. И с моими бабушкой и дедушкой. Затем он задерживает дыхание, когда ногти Савамуры перестают царапать его грудную клетку снаружи. Савамура смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Познакомиться с твоей мамой? — Ага, — говорит Казуя. — Все может пойти не так. Она не всегда… — Он проводит языком по зубам. — Все может пойти не так. — Я думал… — Савамура замолкает, его руки снова двигаются, по-видимому, без какого-либо намерения, кроме прикосновения. Брови хмурятся, а губы сжимаются. — Ты не обязан, — говорит Казуя в тяжелой тишине, часть его сожалеет о предложенном. — Я просто сказал, что ты можешь. — Но если ты приглашаешь меня, значит, хочешь, чтобы я поехал, верно? У Казуи болит в груди, и он отводит глаза, глядя на календарь, приколотый к стене Савамуры, в котором ничего нет на январь, кроме тренировочного лагеря. — Я говорю, ты мог бы … Руки Савамуры снова ложатся на его бедра. — Будь честен, — упрекает он, и Казуя неохотно оглядывается на него, только чтобы увидеть, как Савамура отвечает на взгляд таким мягким выражением, что у Казуи замирает сердце. Казуя должен наклониться и поцеловать его, чтобы украсть это выражение с лица. Савамура вздыхает, его ногти впиваются, оставляя новые следы, к которым Казуя благоговейно прикоснется позже, а затем целует его в ответ. Савамура всегда спрашивает Казую, можно ли его поцеловать. Казуя не умеет спрашивать, хочет ли он или в чем-то нуждается, и до Савамуры он, вероятно, просто брал то, что мог получить сам, и обходился без того, чего взять не мог. Будь честен, говорит ему Савамура, будто Казуя был таким раньше. Вот так целовать Савамуру, пробовать его рот и ощущать каждую заминку в дыхании — один из самых честных поступков, которые он когда-либо делал, и он думает, что Савамура это знает. Казуя обожает его еще больше за то, что он понимает это и принимает то, что Казуя может дать так легко, открывая губы и впуская Казую глубже. Очки Казуи неприятно впиваются в щеки, и он отстраняется снять их. Он делает паузу, чтобы посмотреть на Савамуру, раскрасневшегося и мягкого под ним, сквозь заляпанные линзы. — Да, — говорит Казуя, снимая очки и ставя их на прикроватную тумбочку Савамуры, превращая комнату в размытый мягкий фокус, — я хочу, чтобы ты поехал со мной. — О, — говорит Савамура, выглядя совершенно довольным, а затем тащит Казую обратно за фланелевую рубашку, чтобы снова поцеловать его, на этот раз с такой настойчивостью, что Казуя ничего не может сделать, кроме как следовать за ним. Получается, думает Казуя, что кто-то вроде него стал бы встречаться с мальчиком с фетишем на честность. — Конечно, я поеду, — говорит Савамура, уткнувшись ему в подбородок, когда они, очень довольные, снова расстаются перевести дыхание. Казуя фыркает, звук теряется, когда он движется вниз по горлу Савамуры, прижимаясь губами к его пульсу и чувствуя, как он учащается. — Может, мне стоит оставить на тебе след, прямо здесь, — сердцебиение Савамуры учащается, а кадык подпрыгивает. — Тебе это понравится? — Просто поцелуй меня! — отвечает Савамура, используя руку, все еще сжатую в рубашке Казуи, чтобы подтащить его обратно ко рту. Казуя теряет счет тому, как долго он целует Савамуру, время бессмысленно из-за влажных движений губ и языка Савамуры и постоянного тепла в животе. Рядом с ними постоянно вибрирует телефон Савамуры с уведомлениями чата, но это не более чем фон для отчаянных вздохов и тихих стонов, которые Казуя так легко издает горлом. — Такой шумный, — поддразнивает Казуя, прежде чем прикусить верхнюю губу Савамуры, заработав пронзительный стон. — Ты хвалишь меня? Он ждет, что Савамура отомстит, и он дергает бедрами с такой силой, что Казуя откидывается в сторону, переворачиваясь на кровать рядом с ним, и телефон Савамуры с громким звоном падает на пол. Сияя, Савамура приподнимается на локте, чтобы посмотреть на Казую сверху вниз, подперев щеку рукой. У него красные губы, и он такой широкий, что Казуя не может отвести взгляд. — Не говори так удивленно, Миюки Казуя! Я не из тех, кто отстойно хвалит! — Хм, — говорит Казуя, возбуждение стучит в крови так же громко, как барабанная партия марширующего оркестра, — не знаю, Савадурок, меня не сильно ценят. В конце концов, ты только что бросил меня, — он вытягивает руки над головой, рубашка задирается. — Что ты собираешься делать теперь? Зрачки Савамуры вспыхивают, расширяются, и любой ответ, который он мог бы произнести, теряется в медленном взгляде, ползущем вверх и вниз по все еще одетому телу Казуи, что заставляет его краснеть, хотя он всегда был уверен в том, как выглядит. — Казуя, — говорит Савамура, — я хочу прикоснуться к тебе. — Разве ты не прикасался ко мне все утро? Рука Савамуры проходит по линии волос на животе Казуи и останавливается у основания живота, прямо над джинсами. — Я хочу сделать что-то другое. Сглотнув, Казуя наблюдает, как Савамура расстегивает пуговицу на джинсах, а затем тянет молнию, показывая трусы Казуи. Он не совсем твердый, но этого достаточно, чтобы ткань натянулась, и когда костяшки пальцев касаются его частичной эрекции, он вздрагивает. — Что, например? — Он усмехается. — Хочешь попробовать новый хват? — Миюки Казуя! — Савамура смотрит на него. — Я не хочу думать о твоем члене, когда мы играем в мяч! Казуя смеется. — Хочешь сказать, ты этого еще не сделал? — Савамура рычит, затем садится на корточки, снимая футболку, прежде чем наклониться вперед, чтобы потянуть за рубашку Казуи. — Если хочешь, чтобы я разделся, сопляк, все, что тебе нужно сделать, это попросить. — Тогда разденься, пожалуйста, — отвечает Савамура, как будто просит Казую половить для него, и Казуя будет думать о чем-то неуместном в следующий раз, когда они будут играть, Савамура смотрит на него с постоянной требовательной концентрацией. Он старается не торопиться и не выдавать своего рвения, садясь, чтобы расстегнуть три верхние пуговицы на рубашке, прежде чем стянуть ее через голову, вместе с ней стягивается шапка, а затем джинсы и нижнее белье, пока Савамура скидывает спортивные штаны, обнажая рельефный мышечный тонус и голую гладкую кожу. Казуя протягивает ладонь вниз по бедру Савамуры. — Без нижнего белья? — легкомысленно спрашивает он, несмотря на слабую пульсацию желания. — Какой непослушный. — День стирки! — протестует Савамура, хватая Казую за волосы и притягивая для еще одного поцелуя, а затем прижимаясь к нему, пока он не падает обратно на подушки. Казуя стонет, когда Савамура хватает его член, двигая рукой вверх и вниз у основания, пока он не становится полностью твердым. — Нетерпеливый, — говорит он, но тело выдает его, бедра вздрагивают от прикосновения. — Ха! — Савамура крякает, его лицо искажает дерьмовая ухмылка. — Кто теперь нетерпеливый? — Все еще ты, — отвечает Казуя, когда рука Савамуры опускается к его яйцам. Он шипит сквозь зубы. — Я не виноват, что ты не можешь оторвать от меня руки~ — Ты слишком горяч! — Он отпускает волосы Казуи и приподнимается, снова садится на пятки, а затем обеими руками раздвигает бедра Казуи. — Это худшее! Казуя шире разводит ноги, просто чтобы посмотреть, как Савамура облизывает губы. Синяки, оставленные Савамурой, давно исчезли, и Казуе стало не хватать этого ощущения, когда он садился на корточки с кетчерской перчаткой. Он задается вопросом, собирается ли Савамура оставить новые. — Худшее? — Иногда я думаю о том, чтобы отсосать тебе, когда ты вот так ухмыляешься, — говорит Савамура, и его глаза блестят, пока член Казуи набухает еще больше. — Твое лицо не самодовольно, когда я это делаю, Миюки Казуя! — Не самодовольное? Уверен? — Казуя облизывает губы. — Хочешь проверить? Савамура в замешательстве снова тянется, чтобы сжать пальцы вокруг члена Казуи, как будто ему просто нужно ощутить его вес в своей руке, дергает его еще несколько раз, прежде чем позволить упасть обратно на живот Казуи, одна капля собирается жемчугом на кончике. — Хочу сделать кое-что другое, — он встает с кровати и опускается рядом с ней на колени, отталкивая телефон и вытаскивая коробку из-под двух других коробок, сложенных рядом с тумбочкой. Открыв ее, он перебирает содержимое, пока не достает наполовину пустую бутылочку. — Это смазка? — спрашивает Казуя, прищурившись, пытаясь прочитать этикетку. Савамура кивает, тряхнув волосами, и приближает ее, чтобы компенсировать близорукость Казуи. — Ты прячешь смазку? — Не прячу, придурок! Я просто перенес ее сюда, чтобы мне не пришлось идти за ней в ванную! — Казуя наблюдает, как Савамура бросает ее на кровать, а затем снова усаживается между ног Казуи. — Там много нет, — говорит он, внимательнее следя за движениями, пока Савамура не возвращается к тому, чтобы одной рукой держать его за бедро, а другой — за яйца. — Используешь ее для дрочки? — Нет, — рассеянно говорит Савамура, — я мог бы использовать лосьон, — он прижимается щекой к бедру Казуи и смотрит на него, его глаза сияют. — Можно мне кое-что попробовать? — Попробовать что? — Казуя зябнет, за исключением того места, где дыхание Савамуры обжигает его, и он жаждет прикасаться и чтобы прикасались к нему. Савамура проводит пальцем по ложбинке на заднице Казуи. — Я хочу засунуть сюда пальцы, — говорит он. — Ты позволишь мне? — Ты делаешь это сам, — вслух осознает Казуя, ненадолго переводя взгляд на смазку, прежде чем вернуться к Савамуре. — Это то, что тебя возбуждает, когда ты один, Савамура? — Савамура прижимается открытым ртом к члену Казуи и облизывает нижнюю часть, прерывая следующее высказывание Казуи. — Я думаю о тебе, — говорит Савамура, слова приглушены кожей на тазовой кости Казуи, где Савамура оставляет свежие засосы, заставляя его ерзать. — Думаю, сколько пальцев потребуется, чтобы растянуть меня настолько, чтобы твой член… — Никто никогда не поверит тому дерьму, что ты говоришь, — перебивает его Казуя, запуская руки в волосы Савамуры и дергая, представляя, как Савамура лежит на спине, два пальца скользят внутрь и наружу, имя Казуи на губах. — Я не верю в то дерьмо, о котором ты говоришь! — Я просто говорю тебе, о чем думаю! — Савамура улыбается ему. — Один из нас должен, знаешь! — Он облизывает мошонку Казуи, и Казуя вздрагивает, пальцы ног подгибаются от прилива удовольствия. — Так я могу? Могу попробовать? Есть много причин сказать нет. Савамуре все равно, если он откажет, во-первых, потому что Савамура не идеален, но он идеален в таких вещах. Реальность такова, что Казуя еще не исследовал это самостоятельно, по крайней мере, не за пределами самых элементарных основ. Ему придется поверить, что Савамура знает, что делает, потому что Казуя не может его вести; не в этом. Казуя может дразнить и играть, но в этом он новичок, и мысль о том, чтобы полностью отдаться на милость Савамуры, в лучшем случае пугает. Но, в конце концов, дело сводится к тому, что для Казуи это далеко не самый страшный способ, которым он позволяет Савамуре войти в себя, и именно эта мысль его успокаивает. — Да, — говорит Казуя, — флаг тебе в руки. — Правда нормально? — Савамура наклоняется ближе, словно хочет прочесть любое колебание, которое сможет найти на лице Казуи. — Все в порядке, — отвечает Казуя с ленивой улыбкой и заставляет себя расслабиться на смятых простынях. — Сделай мне хорошо? Савамура ворчит себе под нос, затем хватает бутылку, трижды выдавливает на ладонь, а затем осторожно покрывает пальцы левой руки. Казуя смутно думает, с каким-то логическим анализом, который он не может отключить, даже когда занимается сексом со своим парнем, что хорошо, что Савамура питчер, потому что ему приходится всегда коротко стричь ногти. Он смеется про себя, и Савамура поджимает губы. — Над чем ты смеешься? — Если бы у Савамуры была холка, она бы ощетинилась, и это восхитительно. — Ты очень тщательный, — его губы дергаются. — Естественно, — отвечает Савамура. — Ты очень важен для меня, в конце концов! — Он усмехается. — И ты доверяешь мне! Так что я должен это заслужить! Казуя трет лицо, чтобы скрыть румянец. — Уже заслужил, придурок, — бормочет он, и Савамура целует внутреннюю часть его бедра, посасывает, полностью отвлекая Казую от того, что он планирует делать, пока Казуя не почувствует мягкое прикосновение к своему кольцу, исследующее движение и слабое давление. Казуя нервно двигает бедрами, и Савамура в ответ легонько постукивает по нему. — Нормально? — Пока не знаю, — отвечает он. — Но ты можешь… продолжать. — Интересное выражение! — говорит Савамура и нажимает немного сильнее. — Я запомню. Казуя прищуривается, глядя на него. — Фотографировать нельзя. — Я бы никогда не сфотографировал тебя в таком виде! — Самый кончик пальца Савамуры давит на него, и Казуя велит себе расслабиться. — Я буду единственным человеком, который когда-либо увидит тебя таким! Навсегда! — Довольно уверен в себе, да? — Он пытается поднять бровь, но вместо этого шипит, когда Савамура проскальзывает в него немного глубже, его тело не знает, что делать с вторжением. — Я уверен в тебе, — отвечает Савамура. — Такое ощущение, что ты трепещешь вокруг моего пальца! — Он толкается внутрь и вытягивается, продолжая свой следующий толчок и вырывая из Казуи кряхтение от неожиданного давления изнутри. — Если будет больно, так и скажи! — Он берется за смазку, выпрыскивая больше на кончики пальцев и прижимая ее прямо к отверстию Казуи. Холодно, но Казуя не возражает, желая, чтобы Савамура продолжал то, что делал. — Мне не больно, идиот, просто… странно, и я не… я никогда не делал этого с собой, — Казуя проводит рукой по волосам. — Поэтому не знаю, на что это должно быть похоже. — Ха! Обычно мне не приходится тебя чему-то учить! — Когда скользкий палец Савамуры в следующий раз входит в него, он издает небрежный хлюпающий звук, который Казуя игнорирует, дергаясь на пальце и пытаясь приспособиться, призывая Савамуру снова начать двигаться. Ты учишь меня чему-то каждый день, думает Казуя, но затем Савамура крутит пальцем внутри, и трение принимает странное жжение и превращает его во что-то новое, что-то вроде приятного, от чего Казуя глубоко вздыхает и тает от прикосновения. — О, — говорит Савамура, и его исследующие толчки становятся немного более уверенными, палец легко скользит внутрь и наружу со всей смазкой. — Это- — Хорошо, в порядке, — говорит Казуя. Он чувствует покалывание, пробирающееся вниз по позвоночнику, и каждый волосок на передней части его бедер, должно быть, встает дыбом. — Просто продолжай… — Я не привык так к себе прикасаться. Но потом я захотел… — Савамура сгибает палец в поисках, и одно только это растяжение заставляет Казую сдерживать еще один непристойный звук, пока его внутренние стенки щупают и гладят. — Захотел узнать, на что будет похоже. — Представляя меня, да? — говорит Казуя, и тут палец Савамуры находит что-то, что вызывает резкий толчок вверх по его позвоночнику, вплоть до головы, и весь мир сжимается до пространства между бедер и тяжести члена, лежащего на животе, становящегося все тверже без прикосновения. — О. — Я нашел ее? — Савамура нажимает на одно и то же место снова и снова, и Казуя отталкивается от прикосновения, сжимая челюсти, чтобы не умолять Савамуру сделать это снова: — И да, очевидно, я представлял тебя, Миюки Казуя! — Двигайся, — наконец выдавливает Казуя, задыхаясь, когда Савамура еще больше сгибает палец, еще сильнее растягивая его. Он жжет самым лучшим образом, и подушечка пальца Савамуры, неподвижно прижатого к тому, что, вероятно, является его простатой, ошеломляет. — Сделай что-нибудь… — С тех пор, как я увидел твой член, — неустрашимо продолжает Савамура, — я использовал три пальца. Я действительно хочу, чтобы однажды он весь был внутри меня. — Боже мой, — говорит Казуя, и он не уверен, это из-за слов Савамуры или из-за нарастающего всплеска удовольствия от того, что Савамура нашел кончиком своего пытливого пальца. — Ты можешь просто… Савамура нажимает на его обод вторым пальцем, и Казуя запрокидывает голову, когда он входит в него. Он жжет, но не больше, чем приятно, и он раздвигает ноги шире, раскачивая бедра под нежными толчками Савамуры. Дыхание Савамуры становится прерывистым, когда он крепче сжимает бедро Казуи правой рукой, левая ускоряет темп, а бедра Казуи двигаются сами по себе, желая большего. — Итак, я лежу прямо здесь, — говорит он, — где ты сейчас, и ввожу два пальца, а затем растягиваю достаточно для трех и чувствую себя таким наполненным, Казуя, и я знаю, что твой член больше, чем три пальца, больше, чем четыре, но мне нравится жжение. Как после того, как ты пробежал пятнадцать километров с шиной, это приятное жжение… — Ты просто будешь продолжать говорить это дерьмо… — Казуя такой чертовски твердый, и его член сочится густым и липким семенем на животе. Яйца тоже сжимаются, и он не может быть так близок к тому, чтобы кончить без рук, но вот он здесь, зажатый между рукой Савамуры внутри него и его ужасным отсутствием фильтра, и горячим возбуждением, переполняющим нижнюю часть живота. — …И я знаю, что когда-нибудь ты будешь внутри меня, так и будет. Удовлетворять тебя, как и играть, и целовать, — Савамура быстро нажимает на него обоими пальцами, каждый раз раздвигая их и грубо сгибая. — Заткнись, Савамура, Эйдзюн, пожалуйста, просто … — Ты выглядишь невероятно в таком виде, — говорит Савамура, и, возможно, благоговейный трепет в его голосе действительно сломил Казую, заставив оттолкнуться от этой руки, когда его яйца плотно сжались, и еще одна порция спермы вытекла наружу, ощущаясь мини-оргазмом. — Я бы тоже хотел когда-нибудь оказаться внутри тебя, Казуя. Чтобы снова увидеть тебя таким. Казуя дрожит, изгибаясь, чувствует, как по предплечьям и бедрам бегут мурашки, а каждый мускул в животе напрягается в предвкушении. — Я… — Головка его члена распухла, лилово-розовая и полная, пульсирующая, словно умоляющая о внимании, на которое у Казуи не хватило присутствия духа. — Бля. — Я хочу увидеть, — хрипло говорит Савамура, и он звучит почти так же опустошенно, как чувствует себя Казуя. — Хочу увидеть, как ты кончишь вот так, Казуя, пожалуйста, позволь мне заставить тебя кончить… С искаженной, невнятной мольбой, вырывающейся из горла, Казуя хватает член и дергает его всего пару раз, прежде чем кончает, зажмуриваясь, член пульсирует, пока изливается на собственный живот и грудь, сверхчувствительные мускулы сжимаются и сокращаются на пальцах Савамуры, липкие простыни и мягкое парящее ощущение оставляют его в подвешенном состоянии на несколько долгих мгновений удовольствия, прежде чем он снова падает в реальность, грудь вздымается, и Савамура смотрит на него сверху вниз, как будто он лучшее, что он когда-либо видел. — Вау, — говорит Савамура, а затем высвобождает пальцы и взбирается на Казую поцеловать, его собственный твердый член устроился в углублении тазовой кости Казуи, пока он качается в такт движениям языка, сперма Казуи размазывается между ними. Все еще мокрый и вялый от оргазма, Казуя прижимает руку к заднице Савамуры и притягивает его ближе, несмотря на чувствительность члена, зажатого между ними. Савамура трется о него, теплый и тяжелый, держась за него, отказываясь отпускать рот Казуи дольше, чем требуется для отчаянного вдоха. Казуя все еще гудит, когда Савамура кончает, добавляя больше горячей влаги на пресс Казуи, и Савамура целует его в нос, в щеку, в подбородок. — Вау, — снова говорит он, и Казуя пытается засмеяться, но у него вырывается вздох, когда Савамура прижимается к нему. — Несправедливо смотреть на тебя иногда! — Несправедливо тебя слушать, — отвечает Казуя и сглатывает, удивленный хрипотцой собственного голоса. — Ты удивительно грязный, Савамура. — Тебе это нравится! — Савамура отрывается от Казуи ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты всегда говоришь мне заткнуться, когда смущаешься, но это в тебе читаемо! Казуя кладет руку на лицо Савамуры и отталкивает, наслаждаясь неодобрительным ворчанием Савамуры. — Я уже говорил раньше, да? Я не против того шума, который ты устраиваешь, — он поднимает руки вверх, пропуская пальцы через челку Савамуры и хватая. От напряжения Савамура — раскрасневшийся, хмурый и такой яркий, что обжигает Казуе глаза. Казуя одновременно чувствует себя уязвимым и непобедимым, к этому состоянию он привыкает с каждым днем ​​все больше и больше. — Я думаю, ты ей понравишься. — Что? — Савамура моргает, глядя на него, и Казуя приподнимается ровно настолько, чтобы поцеловать его постоянно покрытый веснушками нос. — Ничего, Савадурок, — говорит он, слегка встряхивая Савамуру за волосы. — Просто подумал, что мне бы понравилась твоя фотография в таком виде. Она была бы лучше, чем та, что сейчас, где ты ешь хого, да? Глаза Савамуры расширяются от ужаса, и Казуя думает, что дело в его словах, но затем Савамура всем своим весом снова падает на Казую, выбивая воздух из легких и ища что-то на полу. — Мой телефон! Казуя хихикает, закрывая глаза и опускаясь на кровать, пока Савамура поднимает свой телефон и проверяет экран на наличие трещин. — Ты идиот! — Но я твой идиот, — отвечает он, и Казуя улыбается так широко, что у него начинает болеть щека. — О, мой? — Он делает успокаивающий вдох. — Мне купить тебе ошейник? — Не знаю, мне тебя задушить?! — отвечает Савамура, и Казуя открывает глаза и видит, что Савамура смотрит на него сверху вниз с такой же широкой улыбкой.

⚾

Той ночью Казуя пишет Крису. я правда не в своей тарелке. Могу я вернуть вам этого питчера? во-первых, у меня его никогда не было, отвечает Крис сорок минут спустя. ты работаешь над его отбиванием, верно? я должен, отвечает Казуя, а затем смеется, когда Крис быстро отвечает да, что, несмотря на отсутствие акцента, звучит почти агрессивно. — Пишешь кому-то особенному? — спрашивает Курамочи, входя в их комнату и замечая наполовину упакованную ночную сумку Казуи. — Куда собрался? — Крис-сан придирается ко мне из-за отбивания Савамуры, — легко отвечает Казуя. — Ничего важного, — он указывает на сумку. — Я же говорил, что у меня есть планы на одиннадцатое, да? — Я думал, ты просто отнекиваешься от меня, — без всякого возмущения отвечает Курамочи. — Не думал, что ты поедешь. Казуя пожимает плечами. — Вернусь во вторник вечером. Все равно занятия начинаются не раньше среды. — Круто, — говорит Курамочи. — Я буду здесь в постели, вероятно, все еще с похмелья. Казуя ухмыляется. — Тогда я принесу казу. — Я тебя ненавижу, — говорит Курамочи без всякого яда, садясь перед открытым ноутбуком и открывая интернет-браузер. — Не возвращайся. — Ты будешь скучать по мне, — Казуя встает из-за стола и задерживается в дверях. — Скоро вернусь. Мне нужно сделать короткий звонок. А тебе стоит сыграть в ту игру. С гориллой, похожей на тебя. — Ты чертовски хорошо знаешь, что она называется Донки Конг, придурок, — отвечает Курамочи, глядя на него задумчивым взглядом. — Звонишь отцу? — Что-то вроде, — Казуя ерошит собственные волосы. — Может, похож из-за шума. Удивленный открытостью Казуи, Курамочи улыбается ему. — Ты понял, — говорит он, и Казуя кивает, прежде чем выйти из их комнаты и подняться на крышу. Дедушка Шинода берет трубку после пары звонков. Казуя прислоняется к перилам, глядя на окрестности, и дрожит, думая о том, что он хочет сказать. — Привет, — говорит он, и дедушка издает короткий звук удивления. — Я… приеду завтра днем. — Я приеду забрать тебя, — говорит его дедушка после короткого шокированного молчания. — Ты знаешь, в какое время? — Я, наверное, поеду поездом в час тридцать, так что… Дедушка Шинода тяжело вздыхает. — Хорошее время, — говорит он. — Сразу после обеда. — Ага, — Казуя постукивает пальцами по холодным металлическим перилам. — Еще я беру с собой Савамуру. — Питчера? — Дедушка Шинода кашляет. — Разве он не на год моложе? Знаю, этот праздник обычно отмечается среди друзей, но разве это не друзья одного возраста? — Я хочу показать ему… — Казуя колеблется, не зная, сколько он хочет сказать. — Хочу, чтобы он познакомился с тобой, бабушкой и мамой. — Это просто прекрасно. У нас есть пара запасных футонов. Мы просто разместим его в комнате с тобой. — Хорошо, — Казуя чешет щеку. — Думаю, это все. Я пойду- — Казуя, — говорит дедушка Шинода, и Казуя останавливается в ожидании. — Спасибо. Казуя сжимает перила пальцами, позволяя им полностью замерзнуть. — За что? — За шанс, — говорит дедушка Шинода. — Увидимся завтра. — Верно, — говорит Казуя и спустя долгое время после того, как звонок закончился, он стоит на крыше, глядя в никуда. Затем он возвращается внутрь, где Курамочи настроил свою игру и увеличил громкость насколько возможно, не рискуя получить жалобы на шум. Второй контроллер размотан рядом с подушкой Курамочи. Вытащив из кучи вторую подушку, Казуя кладет ее рядом с Курамочи и берет второй контроллер, приспосабливаясь к тому, как он ощущается в руках. — Так как ты вообще играешь в эту игру? Курамочи не отрывает взгляда от экрана, но усмехается. — Дай мне минутку, и я покажу тебе, — говорит он и игриво толкает Казую плечом.

⚾

— Я раньше не был в Ичиномии, — говорит Савамура, прижавшись лицом к окну поезда, как маленький ребенок с отвисшим ртом и растрепанными волосами под бейсболкой. Он снял пальто, оставшись в свитере цвета ржавчины, который слишком сильно обнажает ключицы и закрывает запястья, и взгляд Казуи продолжает блуждать по обнаженной коже, когда Савамура от волнения натыкается на него. — Ты нигде не был, — Казуя ухмыляется, когда Савамура раздражается. — Ну, а ты никогда не был в Нагано! — Савамура наконец оторвался от заснеженных полей и посмотрел на Казую. — Вот так! — Ты уверен? — Казуя щелкает его по носу. — Может, был! Савамура хмуро смотрит на него. — Ну, что ж! Не считается, если я не знаю об этом! Посмеиваясь, Казуя стряхивает волосы с лица. — Что за логика, — он щурится на Савамуру. — Значит, я должен рассказывать тебе о всех местах, где я когда-либо был? — Вместо ответа Савамура изучает его, поджав губы. — Что не так? — Я купил тебе подарок, — серьезно отвечает Савамура. — Э-э, — медленно говорит Казуя, — хорошо? — Он не уверен, какое у него должно быть выражение. — Пытаюсь вспомнить, куда его положил, — говорит Савамура. — Я хотел отдать его завтра, но, думаю, он нужен тебе сейчас, — он решительно кивает сам себе, а затем начинает перелезать через Казую, чтобы выбраться к проходу. — Я мог бы подвинуться, — говорит Казуя, забавляясь, но не особенно беспокоясь, поскольку в поезде не так уж много людей, чтобы их беспокоить. — Я уже вылез! — Савамура стаскивает свой зеленый рюкзак с багажной полки над ними, расстегивая молнию в самом переднем кармане, чтобы залезть внутрь. Он находит маленький бумажный пакет и бросает его Казуе на колени, затем снова застегивает рюкзак и кладет на полку. На этот раз Казуя отодвигает колени, позволяя Савамуре вернуться на место у окна, и ждет, пока он сядет, прежде чем прикоснуться к бумажному пакету. — Он не отравлен, да? Нетерпеливо фыркнув, Савамура похлопывает его по бедру. — Открой, — говорит он. Казуя поднимает пакет и переворачивает его, высыпая содержимое на колени. Из него выпадают два небольших мешочка, и через минуту он понимает, что это резинки для волос. — Две пачки? — Вакана говорит, что резинки для волос легко теряются, — отвечает Савамура, пристально наблюдая за ним. — Кроме того, я не мог решить, резинки каких цветов я хотел бы тебе подарить! Вот… — Он тыкает в верхнюю упаковку. — Это пурпурный Мэйдзи, а те, — он тычет во вторую пачку, — синие Сейдо. И в обеих пачках есть скучные цвета, такие как белый и серый, вот… — Он морщит нос. — Просто твои волосы всегда мешают тебе, но, похоже, ты не хочешь их стричь, и я подумал… Казуя рассматривает резинки, а затем поворачивается к Савамуре. — Ты нервничаешь? — Не знаю, разрешено ли мне давать тебе что-то подобное. Я не хочу, чтобы ты думал, что у меня есть мнение, как ты ухаживаешь за волосами, или что-то типа того! — А, — Казуя смотрит на свою скучную серую толстовку, затем открывает одну из двух упаковок и достает фиолетовую. Он наматывает ее на указательный и большой пальцы и проверяет натяжение, а затем хватает Савамуру за запястье и вытягивает его ладонь, кладя резинку в центр. — У меня нет зеркала, — говорит он. — Наденешь мне ее? По блеску в глазах Савамуры он понял, что Савамура осознает, насколько интимным является предложение Казуи, но кивает и сжимает ее в руке. — Тогда повернись! Казуя скрывает ухмылку, подбирая остальные повязки, запихивая их обратно в мешочек и кладя в карман своей куртки. Затем он поворачивается спиной к Савамуре. Осторожно Савамура проводит пальцами по волосам Казуи, царапая короткими ногтями кожу головы, пока собирает длину на макушке. Казуя закрывает глаза, когда Савамура завязывает резинку вокруг его волос в узел. — Готово, — говорит он после того, как пару раз провел руками по линии роста волос Казуи шокирующе нежным прикосновением. Обернувшись, Казуя ухмыляется ему. — Как оно? Савамура какое-то время непривлекательно смотрит на него, прежде чем закрыть лицо обеими руками. — Я совершил ошибку, — бормочет он. Казуя выгибает бровь. — Все плохо? — Ты уже был слишком горяч, — жалуется Савамура. — Стало еще хуже. Удивленный, Казуя смеется слишком громко и неуместно для общественного транспорта. — Я думал, у тебя нет мнения о моих волосах, Шумамура~! — Его нет, — отвечает Савамура, опуская лоб на плечо Казуи и сбивая бейсболку набок. — Хотя они мне могут немного нравиться, верно? — Он капризный, и от этого сердце Казуи переполняется. — Я никогда не думал о своей внешности, кроме того, насколько она полезна, — шепчет ему Казуя, и Савамура прижимается к нему, слушая. — Мне нравится, когда ты находишь меня привлекательным, так что, возможно, мне следует к этому привыкать. Савамура откидывается назад, затем снова усаживается на место. — Я нахожу тебя красивым примерно в ста процентах случаев, — прямо говорит он. — Мне на самом деле трудно думать рядом с тобой, ты такой симпатичный… — Тебе трудно думать, несмотря на… — Я все равно буду смотреть на тебя и хотеть поцеловать, какими бы ни были твои волосы, — он выпячивает челюсть. — Настолько ты привлекательный, понятно?! Ты можешь побрить голову, и я все равно захочу тебя поцеловать! Казуя прижимает руку ко лбу, чувствуя, насколько он и остальная часть лица под ладонью горячие. — Ты не даешь мне передышку, да? — Он весело улыбается Савамуре. — Не значит, что тебе тем более это не нравится~! — Это ты не даешь передышку мне, дерьмовый тануки! — Савамура толкает его, и Казуя снова хватает его за руку, и, несмотря на то, что не должен, держит ее. На деде Казуи то же самое стеганое зимнее пальто в традиционном стиле, которое он носил во всех детских воспоминаниях Казуи, с залатанными локтями и вручную прошитыми швами несоответствующей нитью. — Это мой дедушка, — говорит Казуя, хватая Савамуру за локоть его нового темно-синего пальто, когда ему кажется, что он вот-вот уйдет. — Вон там. — Вау, Миюки Казуя, у него такой же нос, как у тебя! — Он такой громкий, что дедушка Казуи слышит, и его губы дергаются. — Ах, простите! — Не беспокойся, Савамура, — говорит дедушка Шинода, в то же время Казуя говорит: «Так работает генетика, идиот», и Савамура разрывается между тем, чтобы представиться дедушке Казуи, и схватить Казую за воротник его рубашки и встряхнуть. Он выбирает поклон. — Приятно познакомиться, дедушка Миюки! Савамура Эйдзюн из Нагано, и я играю в бейсбол с Миюки Казуей! — Меня зовут Шинода, — отвечает дедушка Шинода, теперь совершенно удивленный, и улыбается вместе с Казуей над склоненной головой Савамуры. — Мать Миюки — моя дочь. Я знаю, кто ты. Я смотрел много твоих игр в прошлом сезоне по телевизору. Сожалею о твоей травме. Надеюсь, тебе уже лучше? — Да, сэр! — Савамура смотрит вверх. — Все намного лучше, и теперь Миюки-семпай и я можем сокрушить Васэду, как они того заслуживают! — Ой? Семпай? У меня день рождения? Савамура задумчиво трет подбородок. — В каком-то смысле да? Мы здесь из-за Дня совершеннолетия Миюки Казуи, верно? — Значит ли это, что ты будешь называть меня семпаем следующие три дня? — спрашивает Казуя, пока они следуют за его дедом к старой Тойоте. — Не испытывай удачу, — говорит Савамура, хватая спортивную сумку Казуи и кладя ее и свою на заднее сиденье, проскальзывая за ними и оставляя Казую сидеть на переднем сиденье рядом с дедушкой. — Дорога прошла легко? — спрашивает дед, включив зажигание. — Могла быть и хуже, — отвечает Казуя. — Савамура чуть не потерял свой билет, уронив его на рельсы… — Это был несчастный случай! — говорит Савамура, и Казуя смеется, пристегивая ремень безопасности. — Если бы ты не был таким жестоким… — Ты так бесишь! — Савамура тычет ему в шею через пространство между подголовником и сиденьем. — Этого бы не случилось, если бы ты не пытался меня пощекотать! — Не надо было говорить мне, что тебе щекотно! — Казуя все еще смеется и собирается обернуться, чтобы посмотреть на разъяренное и красное лицо Савамуры, когда видит, что дедушка смотрит на него, рука все еще на зажигании, чтобы завести машину. — Что-то не так? — Приятно видеть, что ты до сих пор можешь быть таким живым, вот и все, — говорит дедушка Шинода и улыбается. — Савамура, мы живем на ферме. Я слышал, ты тоже из деревни? — Он заводит машину и выезжает с небольшой парковки. — Это так? — Нет, — говорит Савамура. — Деревья такие разные! Здесь есть жуки? — Этот регион славится пчелами, — говорит Казуя, вытягивая шею, чтобы ухмыльнуться Савамуре. — Так что будь осторожен~! У нас скоро новый сезон, и заменить тебя будет очень сложно! Савамура фыркает достаточно громко, Казуя слышит его сквозь гул старого двигателя. — Какой же ты отстойный, — говорит он. — Но ты все равно со мной поехал! — Друзья для этого и нужны, — говорит дедушка Шинода с нежной улыбкой, не сводя глаз с дороги. Казуя никогда раньше не видел, чтобы он так улыбался, но, возможно, он просто этого не помнит. — Даже очень громкие друзья. — Савамура Эйдзюн постарается вести себя тише! — кричит Савамура, и плечи Казуи содрогаются от облегченного смеха. — Не давай обещания, которые не сможешь сдержать, — говорит ему Казуя. — Просто смотри в окно, дитя природы! Голова Савамуры бьется о стекло. — Я смотрю, потому что хочу, а не потому, что ты мне сказал! — Конечно, — улыбается Казуя. — Как скажешь, Савамура. Савамура закипает, а дедушка Казуи постукивает большими пальцами по рулю. — В любом случае, здесь было тихо слишком долго, — говорит он только для ушей Казуи. — Я понимаю, о чем ты, — отвечает Казуя, и его улыбка ничуть не спадает, пока они продолжают ехать по пустынной дороге к дому бабушки и дедушки. Когда они подъезжают к старому дому, Савамура упрямо держит обе их сумки, а дедушка Казуи поднимается к дому, чтобы сказать жильцам, что гости прибыли. Савамура направляется за ним, и Казуя хватает его, прежде чем он успевает подняться по деревянным ступеням. — Эй, — говорит он, пытаясь передать серьезность, не повышая голоса. — Что такое? — Савамура научился хорошо понимать настроение Казуи, потому что он сразу становится внимательным. — Есть кое-что, что я, вероятно, должен был сказать тебе еще до того, как пригласил, — говорит Казуя. Язык во рту тяжелеет. — Я не знаю… какой будет моя мама, когда ты ее встретишь. Савамура делает глубокий вдох и закусывает губу. — Когда ты позвал меня, я думал, ты отведешь меня на ее могилу или что-то в этом роде, — он крепче сжимает ручки спортивной сумки Казуи. — Но даже если ты иногда говоришь о ней так, будто она мертва, это не так, да? — Она… больна, — говорит Казуя и видит, как дергается рука Савамуры, как будто он хочет протянуть руку и прикоснуться к Казуе, но знает, что не может. — Не какой-то грипп или… Ну. Она не всегда может меня помнить, а если и помнит, то не всегда… Тогда тоже не всегда нормально. Извини. Я должен был сказать тебе это до того, как мы приехали, но я не мог заставить себя. — Я бы поехал с тобой в любом случае, ты знаешь это, верно? — Савамура мычит. — Хорошо, Миюки Казуя! Теперь я понимаю! — И все? — Казуя поправляет шарф, потому что ему нечем занять руки. Уши мерзнут, ведь волосы собраны. — Других вопросов нет? — Конечно, у меня есть еще вопросы, Миюки! — Он коротко надувает щеки. — Сейчас просто не время задавать их, вот и все! — О? Теперь ты чувствуешь смысл в таких вещах? — Ты можешь быть умнее меня, когда дело касается бейсбола, хранения секретов и прочего, — говорит Савамура, — но когда дело касается чувств, я намного умнее! — Он поднимается на первые две ступеньки. — Дай на этот раз внести свой вклад, ладно, придурок? — Тебе, наверное, лучше не называть меня так рядом с моими бабушкой и дедушкой, — говорит Казуя, но его голос не звучит строго, и вся его привязанность выходит наружу вместе с этими словами. Это ужасно. Это как будто он выплевывает что-то неприятное. — Лучше, чтобы они знали правду, — бурчит Савамура, и Казуя смеется, делая два шага сразу, чтобы пройти оставшиеся три рядом с Савамурой и наконец забрать свою сумку. — Ты… будешь в порядке, правда? Хотя Савамура не может знать всех способов, которыми это место отвергало Казую, или всех способов, которыми он отвергал его в ответ, возможно, он просто знает Казую достаточно хорошо, чтобы читать неуверенность в каждом его шаге. Тот факт, что есть кто-то, кто понимает его так хорошо, заставляет его болеть, и он не уверен, хорошо это или плохо, или что-то между этим. Ему бы хотелось остановиться и взять Савамуру за руку, пока он не разберется. — Почему я не должен быть? — отвечает он, вместо множества других вещей, которые приходят в голову. Затем он собирается с силами. — Рад, что ты поехал со мной, Савамура. Это одна из многих вещей, которые я делаю, потому что ты — часть моей жизни, думает он. — Я тоже, — отвечает Савамура, и Казуя позволяет Савамуре следовать за ним на энгаву, а затем в дом. Они оставляют обувь в генкане и идут в носках на кухню. Бабушка Казуи за стойкой перебирает наполненную ярко-оранжевыми фруктами корзину, когда он ведет Савамуру на кухню, чтобы найти ее. Дедушка Шинода уже жует один из них, сжимая рукой, чтобы собрать сок. — Казуя! — Она улыбается, а затем поворачивается к Савамуре. — А ты, должно быть, Савамура Эйдзюн, питчер! — Да! — Савамура снова кланяется, всегда так низко. — Приятно познакомиться, Шинода-сан! — Мило, — говорит она, удивленно глядя на Казую. — Немного, — соглашается он, криво ухмыляясь. Савамура выпрямляется и смотрит между ними. — Что мило? — Мой обожаемый первокурсник, — самым приторным голосом отвечает Казуя и ерошит волосы Савамуры. Савамура дуется, а бабушка Казуи смеется. — Я рада, что ты смог присоединиться к Казуе, Эйдзюн. Любишь хурму? Мы собрали последнюю на этой неделе. У нас был поздний урожай, но он очень хорош, — она предлагает по одной каждому. — Я люблю хурму! — Надутые губы Савамуры исчезают так же быстро, как и появляются, когда он принимает фрукт с еще одним поклоном. Казуя берет свой, быстро кивнув в знак благодарности. Укус Савамуры неряшлив, сок стекает по его подбородку и шее, и Казуя закатывает глаза, расстегивая красивое новое пальто Савамуры и хватая его шарф, прежде чем он испачкается. — Ты ешь, как двухлетний ребенок, — говорит он, зарабатывая оскаленные зубы Савамуры, и забирает у него хурму, хватая кухонное полотенце и отдавая его Савамуре. — Вытри руки и сними пальто, болван. Савамура неожиданно легко повинуется и снимает пальто, очистив пальцы от липкого сока. — Что мне с ним делать? — Я возьму, — говорит дедушка Шинода, а затем протягивает руку и Казуе. Казуя возвращает Савамуре его хурму и расстегивает молнию на куртке, быстро снимая. — Не ожидала, что ты приведешь друга, — говорит бабушка Шинода, садясь за большой круглый стол для завтрака и похлопывая по стулу рядом с собой. Вместо этого Казуя подталкивает туда Савамуру и садится напротив нее, кладя свою хурму на стол на потом. — Ты имеешь в виду, вообще не ожидала, что я приеду? — И это тоже, — говорит она, и Казуя не хочет встречаться с ней взглядом, поэтому вместо этого сосредотачивается на беспорядке, который устроил Савамура. — Ты всегда был далеким мальчиком. — Миюки-семпай не далекий! — говорит Савамура, вытирая рот липкой рукой и глядя на бабушку Казуи чертовски серьезным взглядом. — У него просто нет социальных навыков! — Маленькие кусочки мякоти хурмы прилипают к его губам. Глаза бабушки Шиноды расширяются, а затем она смеется. — О боже, — говорит она, и на этот раз, когда она поднимает глаза на Казую и ловит его взгляд, он не отворачивается. — Очень мило. — Боже, — говорит Казуя, смех вырывается из дыхания, часть напряжения, скопившегося в плечах, испаряется. — Ты здесь пять минут, а уже обслюнявил себя и мебель. — Тебе лучше не сравнивать меня ни с какой собакой… Его отвлекает скрип полов в холле, построенном шестьдесят лет назад на приподнятом деревянном каркасе. — Казуя? — Его мать по-прежнему похожа на призрак, бледная и тонкая, как ивовая ветвь, когда она прислоняется к двери, ее волосы — длинная черная завеса, которая ниспадает до талии. Но на ней чистая свободная хлопчатобумажная рубашка и такие же мягкие на вид спортивные штаны, волосы уложены, и она бледно улыбается ему, глаза ясны. — И, о, это Савамура Эйдзюн? Казуя откашливается, его рука то сжимается, то разжимается. — Привет, — говорит он. — Мы только… Мы только что приехали. На лице Савамуры полный хаос, но когда он вскакивает с места, чтобы поприветствовать мать Казуи, Казуя видит только мальчишеское обаяние. — Не кланяйся мне, Савамура, — говорит она, делая два осторожных шага на кухню. Ее голос звучит так, как по телефону. Как в любимых детских воспоминаниях, где она смеется и фиксирует его хватку на миниатюрной деревянной бите. — Мне нравится смотреть, как ты подаешь. Эти высокие фастболы внутрь доставляют истинное удовольствие, — ее губы дергаются в слабой улыбке. — Мне нравится, как бэттеры отпрыгивают от них. Довольно забавно видеть, как мучается команда соперника. Савамура снова поднимается из поклона, и Казуя удивляется, видя, что он смотрит на нее с восхищением, которое обычно присуще жукам, червям и только что вышедшей манге, рассчитанной на тринадцатилетних девочек. — Вы так же испорчены, как Миюки Казуя! — Испорчена? — Ее волосы падают вперед, и их переливающейся волны почти достаточно, чтобы отвлечь Казую от ее грустного тона. Савамура поднимает на нее взгляд, который больше всего пугает Казую; тот, который обещает, что Казуя ничего не сможет от него скрыть. Его мать тоже вздрагивает, а когда он украдкой кидает взгляд на бабушку, то замечает ее руки, сжимающие край стола. Тишина густая. Казуя не знает, как ее сломать, но Савамура оживает, его плечи расправляются, а глаза сверкают. — Миюки Казуя самый противный, когда готов сокрушить команду соперника, — наконец говорит Савамура. — Они всегда думают, что могут победить его, но сейчас он самый умный кетчер, играющий в Большой шестерке! Я мог бы… — Его рот дергается, и Казуя задается вопросом, почему он выглядит так, будто вот-вот заплачет или что-то типа. — Я мог бы рассказать вам об этом! Если хотите! — Он поворачивается к Казуе, который все еще сидит, вслушиваясь в разговор со смесью трепета и замешательства. — Давай расскажем ей об играх, в которые мы играли в старшей школе! — Ладно, — говорит Казуя и смотрит, как мать, такая маленькая и уставшая, загорается от этого предложения. У него что-то болит глубоко в животе, и он прижимает руку к нему, когда бабушка встает с места и приглашает мать сесть и занять ее место. Рука бабушки Шиноды задерживается на плече матери, как будто проверяя реальность момента, а затем она бросает на Савамуру такой благодарный взгляд, что Казуя не может смотреть на него дольше секунды. Савамура снова садится рядом с ним, их колени упираются под столом. — Ты не будешь есть ту хурму? — рука украдкой ложится на бедро Казуи, ее тепло успокаивает. — Нельзя говорить и есть одновременно, — говорит он, — идиот. Тем не менее, он улыбается и возвращает внимание своей матери, пока бабушка возится с раковиной, открывая кран, чтобы помыть рис. Все это так ужасно по-домашнему, но единственное, что делает все комфортным, — непоколебимое тепло руки Савамуры, якорь, удерживающий его от того, чтобы не уплыть. — Твои волосы стали еще длиннее, если ты можешь собрать их сзади, — говорит мать, подпирая подбородок ладонью и упираясь локтем в стол. Ее губы изгибаются, а глаза становятся немного туманными. — Разве ты не носил их короче? Почему я помню…? — Я не стригся с лета, — говорит Казуя. — Я был занят. — Играя в бейсбол, — добавляет Савамура и с удушающей серьезностью слегка наклоняется, словно собираясь рассказать секрет. — Вы знали, что Миюки Казуя не спит до полуночи, изучая бейсбольную статистику? Он так любит ночи, я думал, что он вампир. — Я была такой, — говорит мать Казуи, ее веки полуприкрыты, уголки игриво морщатся. — Некоторыми ночами моя голова была так забита вещами, которые нужно было учитывать, что мне было нужно… — Тихое время, когда вокруг никого нет, чтобы все обдумать, — заканчивает Казуя, и она улыбается ему, тень той, за которую он цеплялся, когда был ребенком, но все равно напоминает ее. — Вот именно, — говорит она с натянутым смехом, и Казуя чувствует на себе взгляд бабушки Шиноды, когда кран закрывается, и большой палец Савамуры нежно потирает внутренний бедренный шов его джинсов. — Но расскажи мне об этом противном поведении, Савамура. Все, что я знаю, это… — Она останавливается, колеблется, делает прерывистый вдох. — Все, что я знаю, это то, что он лучший профессиональный игрок. Что он талантлив. Савамура вытирает рот тыльной стороной ладони. — Он не только талантлив, — серьезно говорит он, и сердце Казуи бьется быстрее, борясь за пространство с легкими в груди, из-за чего ему становится трудно дышать. Его мать смотрит на Савамуру с грустью, которую он привык видеть на лице отца больше, чем на чьем-либо еще. — Уверена, так и есть, — говорит она. — Ты не поделишься со мной частью? — Конечно! — Крики Савамуры особенно громки в этом старом тихом доме. — Начну с рассказа о том, как во второй раз, когда я встретил Миюки Казую, он ударил меня ножом в спину … — Я не виноват, что ты доверчивый, — машинально возражает Казуя, переходя на знакомый ритм. — Кроме того, я помог тебе подружиться с твоей шиной, и ты стал более сильным питчером после всех этих основных упражнений… — Не притворяйся, что там был какой-то альтруизм, козел! — Что ж, — говорит дедушка Шинода, возвращаясь на кухню, — сегодня днем ​​здесь определенно шумно, да? — Так и есть, — отвечает бабушка Шинода, и, когда Савамура начинает бормотать извинения за нарушение обещания не шуметь, Казуя берет хурму и откусывает.

⚾

Энгава прекрасна ночью, освещенная маленькими чайными свечами, которые мерцают, как светлячки. Казуя сидит на деревянном полу на расстеленном шерстяном одеяле и смотрит на участок бабушки и дедушки. — Прячешься здесь? — спрашивает дедушка Шинода, приседая рядом и медленно старчески опускаясь. — Не прячусь, — говорит Казуя. — Просто хотел несколько минут для себя. — Я также делаю. Ты украл мое место. — Извини, — говорит Казуя, заправляя прядь волос, выбившуюся из-под новой резинки, за ухо. — Хочешь вернуть его? — Нет, — дедушка Шинода откидывается назад, опираясь на руки за спиной. — Не возражаешь, если я ненадолго присоединюсь? — Это твой дом, — отвечает Казуя, небрежно пожимая плечами. Наступает долгое молчание, а потом снова говорит дедушка Шинода. — С тех пор, как она начала принимать новое лекарство, ей стало лучше. Казуя поворачивается посмотреть на него. На нем потрепанная кепка Лос-Анджелес Доджерс и лоскутное пальто, и рядом с ним, вот так, он не кажется большим, как человек из воспоминаний Казуи. — Она звонила мне. Ты знал? — Нет, — дед возится с верхней пуговицей пальто. — Когда? — Не так давно. До того, как я отправился в зимний тренировочный лагерь. Она хотела, чтобы я приехал сюда, — Казуя играет с концом шарфа. — Я уже решил не приезжать, но… Она была так похожа на мать, которую я знал раньше, что я передумал. — Это пробное лекарство, — говорит его дед. — Американское. Дорогое. Врач не хочет держать ее на нем, потому что оно слишком новое. Мы пытались убедить его, что ей намного лучше, но… Казуя понимает. Он знает, как все врачи, психологи и специалисты относились к его матери до того, как ее нынешний врач перевелся в местную поликлинику. Он помнит подслушанные разговоры, которые не мог полностью понять в детстве, и которые в ретроспективе имеют слишком много смысла. — Да, — говорит он со вздохом. — Я знаю. — Оно не идеально. До сих пор много дезориентаций с утра, а после обеда она забывает, где она и сколько ей. Дедушка делает глубокий вдох свежего зимнего ночного воздуха и выдыхает белым облачком. — Посмотрим. — Посмотрим, — повторяет Казуя, пробуя идею на кончике языка. — Это была хорошая идея — взять с собой того мальчика, — внезапно говорит дедушка Шинода, и Казуя улыбается при смене темы. — Савамура такой, — говорит он. — Иногда он может быть раздражающим и самоуверенным, и чертовски эгоистичным, но он… — Казуя тихо посмеивается. — Он хороший. — Могу сказать, — отвечает его дедушка. — Я благодарен ему только за этот день, — вытянув ноги перед собой, дедушка Шинода устремляет взгляд на какую-то точку вдалеке, осторожно давая Казуе возможность отреагировать. — Думаю, ты, вероятно, благодарен ему за нечто большее. — Да, — соглашается Казуя, а затем позволяет разговору умереть, тишина между ними непринужденна, как и позади них звук Савамуры, весело разговаривающего с бабушкой Казуи, наполняет дом Ичиномии жизнью.

⚾

— Супер старомодно, — говорит Савамура, лежа на спине на одном из двух футонов, в левой руке у него старый бейсбольный мяч из ведра рядом со шкафом, а правая лежит на животе. На нем одна из его беззастенчиво обтягивающих футболок с принтом мультяшного динозавра на груди, половина наклейки отслоилась. — Такая комната тебе тоже не подходит! — Ты очень разборчив, да? — отвечает Казуя, сидя со скрещенными ногами менее чем в метре от него и проводя расческой по мокрым, только что вымытым волосам, чтобы они не высохли слишком спутанными, и чтобы их можно было завтра расчесать. Пряди прилипают к пальцам, и он раздраженно отдергивает руку. — Я нечасто здесь бываю. Вообще-то, с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, я приезжал сюда раза три, наверное. От моей комнаты здесь только одно название. Савамура катает в руках потрепанный мяч. — Твоя комната в Сейдо не была по-настоящему индивидуальной, хотя у тебя и не было соседа по комнате… — Савамура поворачивается на бок, позволяя мячу выскользнуть из рук и укатиться по гладкому истертому деревянному полу. — И в твоей нынешней квартире тоже нет ничего от тебя, за исключением, может быть, того факта, что на кухне есть кастрюли и сковородки. — Я не очень хорош в украшении, — Казуя отрывается от волос, решив, что они достаточно распутаны, и небрежно собирает их одной из новых резинок для волос, чтобы убрать с лица. Затем он берет мяч, брошенный Савамурой, в легкий четырехшовный хват, и играет бровями. — Я оставляю след в тех местах, где бываю, другими способами. — Из твоих уст это звучит очень грязно! — футболка Савамуры задирается, когда он потягивается. — Думаю, твоим ртом говорить это немного лицемерно, — он с трудом поднимает глаза от выступающих бедренных костей Савамуры. — Не то, чтобы я говорил о чем-то сексуальном. — Мы не будем говорить ни о чем подобном в доме твоих бабушки и дедушки, Миюки Казуя! Казуя хихикает. — Что случилось с «разорви меня своим членом, семпай», мм? — Это… я никогда такого не говорил, — уши Савамуры краснеют, и Казуя с интересом замечает, что он немного елозит. — Во всяком случае, не совсем так! Кроме того, я сказал это в уединенном месте! — Ты определенно не говорил ту часть с семпаем, — Казуя подбрасывает мяч коротким броском и ловко его ловит. — Хм, а не лучше ли нам вместо этого поговорить о садоводстве? Мы на ферме, и я знаю, как ты интересуешься поливом растений… — Это тоже звучит грязно! — Хмуро глядя на него, Савамура поднимается и принимает сидячее положение, а затем делает выпад вперед, пытаясь вернуть мяч. — Это метафора об эмоциях… — О, понятно~ Только ты можешь говорить пошлости, — Казуя отодвигается достаточно назад, чтобы не быть пойманным, и Савамура падает к нему на колени. — Ты хочешь разбудить весь дом, Шумамура? Савамура выглядит расстроенным новым положением целых три секунды, прежде чем переворачивается и кладет голову на бедро Казуи. — Так о чем ты на самом деле говорил! О том, чтобы оставить след другими способами! — Я говорил… — Казуя хватает руку Савамуры и раскрывает ее, кладя мяч в ладонь и наблюдая, как Савамура инстинктивно вращает пальцами, пока не сжимает его для любимой подачи. — Я могу видеть форму того, где я был, другими способами. Например, Курамочи начал подписывать пластиковые контейнеры, как и я, чтобы знать срок годности. Или как Фуруя иногда присылает мне видео с питчингом по почте, и я замечаю, что он все еще бросает сплиттер именно так, как я его учил, хотя прошли годы, — его очки сползают с носа, поэтому он отпускает руку Савамуры и возвращает их на место. — Это не плакат на стене или что-то типа того, но… — Он пожимает плечами. — Этого хватает. Савамура смотрит на него одним из тех долгих, читающих взглядов, его глаза особенно блестят при слабом освещении. Челка падает на брови, густая и мягкая. — Все же я думаю, что ты ошибаешься. — В чем? — Казуя убирает волосы с глаз и возвращает руки на живот. — В том, что эта комната твоя только по названию. Все чистое и вымытое, но ничего не было перенесено, чтобы превратить ее в обычную комнату для гостей или чего-то еще. Как будто эта комната ждала, когда ты вернешься и займешь ее. Как дедушка и бабушка ждали твоего возвращения. Казуя какое-то время не знает, что на это ответить, и просто смотрит на Савамуру широко раскрытыми глазами. Затем он снова осматривает комнату, пытаясь думать именно так, и ухмыляется. — Не глупи, — говорит он. — Не то чтобы они могли приводить гостей, пока здесь моя мама. Я взял тебя… это все, что я могу. Язык Савамуры высовывается, чтобы облизать нижнюю губу. — Почему она живет здесь, а не с твоим папой? — Не знаю, — Казуя щелкает Савамуру по лбу, но Савамура, похоже, ждет большего ответа, как будто знает, что у Казуи полные карманы догадок. — Или, ну, может быть потому, что он не мог заботиться о ней или не хотел. Может быть, она не хотела, чтобы заботился он, тогда, когда она еще… регулярно принимала решения. — Это случилось, когда ты был совсем маленьким, да? — Взгляд Савамуры не отпускает Казую. — Я был не настолько юным. Все было хорошо, пока мне не исполнилось восемь или девять лет, прежде чем все начало меняться, — он пытается улыбнуться. — Хотя я был довольно мелким. Почти таким же мелким, как Курамочи сейчас. — Однажды, Миюки Казуя, Курамочи-семпай определенно задушит тебя до смерти как осьминог. — Ты не будешь защищать меня? Я думал, я твой драгоценный парень. — Даже я не могу бороться с кармой! — Савамура морщит нос. — Ты же не религиозен. Морщинка становится более выраженной. — Ты пытаешься отвлечь меня! — Работает? — Казуя проводит кончиком указательного пальца по переносице сморщенного носа, а затем к центру губ Савамуры, останавливаясь на подбородке. — Нет, — отвечает Савамура, слегка краснея. Казуя задается вопросом, есть ли в мире лицо более выразительное, чем лицо Савамуры. — Я не спрашивал тебя раньше, потому что было неподходящее время! Теперь оно пришло! Это справедливое замечание, и даже если Казуя предпочел бы полностью наклониться и медленно целовать Савамуру, вот так вверх ногами, пока не исчезнет вкус мятной зубной пасты, вместо этого он поводит плечами, чтобы снять напряжение, и вздыхает. — Моя мама уехала, когда мне было одиннадцать, — говорит он. — Однажды она была там, а на следующий день я пришел домой из школы, а ее не стало, — он поднимает руку, чтобы потереть висок. — Она уезжала раньше на неделю, две, а моего отца больше не было дома, так что я уже начал учиться заботиться о себе, но… Я всегда думал, что она в конце концов вернется. Раньше возвращалась. Глаза Савамуры широко открыты и влажны, и Казуя хочет отвести взгляд, скрыть свое выражение, но Савамура не позволяет ему, протягивая обе руки, чтобы обнять за щеки. — Ты, должно быть, много времени провел в одиночестве. — Я не ненавижу его, — говорит Казуя неестественным, клиническим тоном, пытаясь дистанцироваться от чудовищности того, что он все еще думает о тех годах до Сейдо, — время в одиночестве. Большую часть времени оно полезно для меня, потому что мне нравится иметь пространство для размышлений, — он наклоняется к прикосновению Савамуры, совсем чуть-чуть, и Савамура втягивает губу в рот, жуя ее. — Просто мне никто не объяснил, что происходит. И я не… Я не знал, как пользоваться стиральными машинами или как не перегреть плиту. Я был недостаточно высок, чтобы дотянуться до плиты, — его следующий выдох дрожит, но он сохраняет ровную громкость. — Старик Курода, человек, который умер, к которому я ходил на гала-концерт отдать дань уважения… Думаю, ему было плохо или что-то в этом роде. Он приносил еду, и я уже умел выбирать хорошие овощи и фрукты, но он научил меня торговаться за них у продавцов. — Тебе… не к кому было вернуться домой, — тихо говорит Савамура, и Казуя криво улыбается в ответ. — Школа мне тоже не нравилась. Мне было все равно. Как я уже сказал, я не против одиночества. Дело в том, что… — Его ухмылка превращается во что-то сердитое. — Все эти люди — мои родители, мои бабушка и дедушка, мои учителя в школе… Никто никогда… — Он закрывает глаза. — Если хочешь, можешь говорить, что эта комната ждала меня, но это не так, Савамура. Они бросили меня там. Никто в этом доме никогда… — Я хочу тебя, — свирепо говорит Савамура. — Я не буду говорить тебе не злиться. Ты знаешь, что я думаю об этом. Такие вещи, как любовь и уважение, нельзя принимать как должное. Но я хочу тебя. Сейдо хотел тебя. Тот придурок Нарумия Мэй хочет тебя даже сейчас. Казуя слабо усмехается. — Это бейсбол. Бейсбол всегда был другим. Вот почему он самый важный для меня. — Когда-нибудь тебе придется уйти на пенсию, Миюки Казуя! — Казуя открывает глаза на голос Савамуры, дрожащий и злой. — Просто чтобы ты знал, когда это произойдет, я все равно буду хотеть тебя! — Мелодраматично, — говорит Казуя, беря Савамуру за запястье. — Это будет нескоро, — пульс Савамуры быстро бьется под согнутыми пальцами. — Я просто думаю, тебе нужно знать, — говорит Савамура, не смутившись. — Довольно дерьмово, что ты вырос таким одиноким. Это объясняет по крайней мере, гм, пятьдесят процентов твоего ужасного характера… — А как насчет остальных пятидесяти процентов… — пытается поддразнить Казуя, но Савамура еще не закончил. — Но теперь все не так! Потому что у тебя есть дом, и у тебя семья больше той, в которой ты родился! Много садов, которые ты научился выращивать сам! — Жаль, что мои навыки садоводства не на твоем уровне. Мои метафорические растения имеют тенденцию умирать от пренебрежения, — Казуя сухо смеется и думает о вечеринке по случаю дня рождения, которую устроил для него Савамура, где большинство гостей были людьми, с которыми Казуя не поддерживал связь с окончания старшей школы или не удосужился построить мосты в университете. Он думает о приложении LINE, которое отказывается скачивать, и о том, как он даже не пытался узнать, чем занимался Савамура летом перед поступлением в университет, пока Савамура фигурально, а затем буквально не появился на его пороге. Он хотел, чтобы было легко уйти от значения этих уз. — Иногда я специально даю им умереть. — Ага, потому что ты мудак, — легко отвечает Савамура, и следующий вздох смеха Казуи звучит чуть более искренне. — И потому что очевидно, раньше привязанность к людям и местам не срабатывала у тебя так хорошо. Это не значит, что ты должен сдаваться! Это все равно, что признать поражение в пятом иннинге! — он усмехается. — Ты упрямый придурок, который никогда, никогда не признавал, что игра окончена до самого последнего момента, так что нет смысла начинать всю эту нервотрепку сейчас! — Нервотрепку, ага? — У Казуи схватывает горло, а под глазами горит жар, от которого он пытается моргнуть. — Может быть, отчасти. Ты читал слишком много книг о единорогах, радугах и принцессах, ты в курсе? — Ты мог бы сам прочитать несколько! — Савамура скользит рукой, которую Казуя не схватил, обратно в мокрые волосы на затылке Казуи и притягивает его ближе. — Может быть, тогда ты бы понял, что если что-то пойдет не так, не значит, что у всего будет печальный конец! — Он целует Казую в лоб у линии роста волос, уткнувшись носом в межбровье. — Разве ты не заметил? — Слова еле слышны на коже Казуи. — Как они смотрят на тебя? Твоя мама, бабушка и дедушка? — Как будто чувствуют себя виноватыми? — Казуя отстраняется, переводя дыхание от внезапного образованного пространства между ними. Савамура отпускает его, правая рука все еще свободно сжимает пальцы Казуи, но левая ищет, пока не находит брошенный бейсбольный мяч. — Может, мне легче заметить, потому что я тоже это чувствовал, — говорит он, и Казуя прищуривается. — О? — Казуя отпускает запястье Савамуры, но быстро переплетает их пальцы. Рука Савамуры изгибается под странным углом, но он не пытается вырваться из захвата. — Они смотрят на тебя так, будто не могут поверить, что ты здесь, — наконец, говорит Савамура, глядя в потолок, а не прямо в глаза Казуе, как обычно. Его рот сжат в прямую линию, сухие губы сильно выделяются. — Мне тоже часто так кажется. Желудок Казуи сжимается от приглушенного тона Савамуры, резко контрастирующего с уверенностью, окрашивавшей все его слова с тех пор, как он лег на колени Казуи. — Почему? — Я очень долго гнался за тобой, Миюки. — Уголки тонких губ опускаются. — Но ты меня поймал? — Казуя сжимает руку Савамуры, но взгляд Савамуры ничуть не падает на него, все еще устремленный в потолок. Его челюсть сжата, и Казуя сбит с толку. — Я здесь. Ты в доме моих бабушки и дедушки. Я привел тебя сюда. — Я знаю. — говорит Савамура. — Глупо, но… — Он вырывается из рук Казуи и вскарабкивается, чтобы сесть на колени лицом к Казуе, сжав пальцы в кулаки, футон сминается под ним. Бейсбольный мяч лежит между ними. — Мы… мы пришли не одинаковой дорогой, так что… — Я не из тех, кто делает то, чего не хочет. Савамура качает головой. — Это неправда, — отвечает он. — Ты довольно часто делаешь для меня то, чего не хочешь! Я жадный, ты всегда мне так говоришь! Однажды я попрошу слишком много, и ты просто… — Он останавливается, глаза мечутся, но Казуя понимает концовку предложения. Теперь Савамура смотрит на шею Казуи, и Казуя с гнетущей беспомощностью вспоминает, как выглядел Савамура, когда не мог подавать внутрь страйк-зоны, и Казуя ненавидит это. Савамура не… С каждым шагом, который они делали, абсолютная непоколебимая вера Савамуры подталкивала Казую вперед. Несмотря на слова Савамуры о подаче Казуей знаков, Казуя может подавать их только из-за своей абсолютной уверенности в способности Савамуры выполнить то, о чем он просил. Савамура — питчер, который преуспевает, когда импульс против него и атмосфера ужасна. Савамура — мальчик, мужчина, настолько уверенный в себе и в том, чего он хочет, что готов поцеловать Казую в губы, а затем ждать целую неделю, пока Казуя перезвонит ему без капли обиды. Но, думает Казуя с тяжелеющим сердцем в груди, Савамура еще и мальчик, который годами искал признания в команде с криками, требованиями и чистой воинственностью. Который провел много времени в тени питчера, развивающегося быстрее, и его вытаскивали на свет каждый раз, когда Казуя делал неверный шаг. Он мальчик, которого Казуя заставил неделю ждать, пока не перезвонит ему, и мальчик, который смирился с реальностью, что Казуя часто отступает, когда становится слишком трудно говорить, пока Савамура не вытащит из него правду, с криками и воплями. Савамура — мальчик, который спрашивает разрешения каждый раз, когда хочет поцеловать Казую, потому что боится, что Казуя откажется. Он не тот, думает Казуя, кто существует для облегчения чувств Казуи, даже если у него есть такой талант, что никто в жизни Казуи даже близко не может сравниться с ним. У Савамуры есть свои неуверенности, и Казуя удивляется, сколько из них можно объяснить дисбалансом их вклада друг в друга, когда они впервые встретились, Казуя излил все, что, по его мнению, ему нужно было для победы, а Савамура воспринимал каждое слово как обещание. — Ты прав, — говорит Казуя. — Иногда я делаю то, чего не хочу, например, извиняюсь, или провожу вечеринки по случаю дня рождения, или рассказываю Крису о моем тайном парне, потому что Крис так чертовски обеспокоен моей эмоциональной некомпетентностью, думает, что я разобью его глупое сердце как в сёдзё-манге. — Взгляд Савамуры наконец возвращается к нему, и сердце Казуи замирает. — Но это не потому, что ты меня заставляешь или что-то типа того. Ты не… Ты обычно не просишь о неразумных вещах, идиот, если это что-то не после полной трехчасовой тренировки или чего-то подобного. Я делаю это, потому что… — Он колеблется. — Ты не единственный, кто хочет. Губы Савамуры приоткрываются, и его глаза блестят как у льва. Он смотрит на Казую так, будто во всей вселенной нет ничего, что могло бы отвлечь его внимание. Казуя обнаруживает, что ему это нравится. Нравится быть тем, от кого Савамура не может отвести взгляд вне бейсбольного поля, после столь долгого времени, когда на него вообще никто не смотрел. — Итак… — Казуя проводит рукой по волосам, а затем передвигается вперед, одна рука опирается на футон, удерживая его вес, а другая скользит вверх по теплому бедру Савамуры. — Могу я тебя поцеловать? — Я хочу поцеловать тебя, когда состарюсь, — отвечает Савамура, и сердце Казуи немного разбивается от того, как уверенно он говорит. Казуя целует Савамуру в подбородок. — Значит ли это, что мне придется ждать? — Он хмыкает. — В каком смысле состаришься? — Засранец, — отвечает Савамура, притягивая Казую ближе за пижамную рубашку и целуя его в нос. — Не говори о своей новой любимой части моего тела в доме моих бабушки и дедушки, Савамура, это неприлично … Сдавленный звук Савамуры находится между смехом и рычанием. «Вы худший!» Затем он наклоняет подбородок и прижимается к губам Казуи сладким поцелуем, словно уверяя Казую, что он не всерьез.

⚾

— Ты наденешь костюм в офис префектуры? — спрашивает бабушка Шинода на следующее утро, щурясь на травы в маленьких горшках на окне. Ее пальцы, очевидно, более ловкие, чем ее глаза, быстро отрывают пару красных листьев шисо, а затем еще несколько листьев мицубы, собирая их в ладони. — Я привез с собой. — Прошлым вечером он вытащил из спортивной сумки упаковку с костюмом, который надевал на гала-концерт, и повесил ее в шкафу рядом с двумя толстыми куртками для прогулок, предназначенными для десятилетнего мальчика, и парой зимних ботинок соответствующего размера. — Ты делаешь умебоши? Она смотрит на него с удивлением. — Почему ты спрашиваешь? — Красный шисо, — отвечает Казуя. — Он используется не во многих блюдах, — он чешет шею над воротником пижамной рубашки. Кожу все еще щекочет от прикосновения к ней волос Савамуры. Прошлой ночью они заснули на футоне Савамуры, обсуждая перспективы драфта в Хиросиме, и сегодня утром Казуя проснулся с лицом, полным кудрей Савамуры, и затекшей рукой под его грудью. Он осторожно выбрался, чтобы не разбудить Савамуру, поскольку Казуя не давал ему уснуть чуть дольше, чем Савамура обычно умудряется держать глаза открытыми, но даже после того, как он добрался до кухни, он все еще чувствовал тепло Савамуры, несмотря на прохладное утро. — Это… не то, что я ожидала услышать от мальчика твоего возраста. — Она кладет коллекцию трав на кухонную столешницу рядом с горкой стручкового гороха и несколькими длинными луковицами, и идет проверить тушеное мясо. — Я люблю готовить, — говорит Казуя. Он проходит мимо нее и берет один из небольших ножей. После долгой практики он с легкостью режет лук тонкими полосками. — Ты спрашивала о моем костюме? — Большинство здесь до сих пор одевается более традиционно для церемонии, — несколько мгновений она смотрит, как он режет, затем улыбается. — Получается очень аккуратно. Твой дедушка бесполезен в готовке. Я привыкла быть одна на кухне. — Я тоже. Мой сосед совсем не умеет готовить, так что… — Он отодвигает уже нарезанный лук в сторону. — Я взял только костюм. — Тебе следует одолжить что-нибудь из вещей твоего дедушки. — Она наклоняется к нему, чтобы взять разделочную доску с нарезанным луком. — Я могла бы подстричь тебе волосы, как раньше, когда ты был маленьким. — Нет, — говорит Казуя, снова убирая их с лица. Он не стал убирать их, просто остановился, чтобы умыться и почистить зубы, прежде чем пойти на кухню. — Тогда я тоже не хотел, чтобы ты их подстригала, — он вздыхает. — И я надену свой костюм. Я не очень традиционен. — Ты будешь выглядеть красиво в любом случае, да? — Она улыбается. — Иди разбуди Эйдзюна к завтраку. — Конечно, — говорит Казуя, но прежде чем он успевает отойти слишком далеко, она кладет руку ему на плечо, такую легкую. — Что-то не так? — Когда вернешься, я покажу тебе более точный способ резки. Казуя ищет сомнения, но не находит. — Ты не обязана. — Я готовлю много лет. Могла бы многому тебя научить, если ты любишь готовить. Казуя думает, будто она пытается предложить ему совершенно новое семя для этого метафорического сада, чтобы вырастить новое растение после того, как они позволили старому умереть. И если он так думает, значит, Савамура его действительно погубил. — Хорошо, — говорит он, выходит из кухни и направляется в холл, обратно в свою комнату. Когда он открывает дверь, Савамура уже проснулся, лежит на животе и листает инстаграм. — О, — говорит он, поднимая глаза, — Миюки, иди посмотри! Все второкурсники в Токио уже одеты! Казуя перебирается на его сторону и опускается рядом. Конечно же, лента Савамуры в инстаграме заполнена селфи и групповыми фотографиями. — Курамочи выглядит почти солидно. — И Такарада выглядит такой милой в ​​своем фурисодэ! — Савамура жмет по маленькому сердечку под картинкой. — Ты знал, что в эпоху Эдо девочки совершали эту церемонию, когда им было тринадцать?! — А мальчики? — Казуя наклоняется ближе, чтобы избавиться от бликов на телефоне. — Пятнадцать! И они отрезали себе часть волос! — Он бросает телефон на подушку и оборачивается, чтобы окинуть Казую оценивающим взглядом. — Хорошо, что они больше так не делают. — Такого ты мнения? О моих волосах? — Точно нет! — Савамура снова быстро берет телефон, краснея. — В любом случае, чтобы пойти туда, нужно быть дворянином. — Он толкает Казую. — У тебя нет костюма надеть? — Я над этим работаю, — отвечает Казуя, но вместо этого упирается сильнее в бок Савамуры, наблюдая, как он ставит еще лайки. — Лжец! — Савамура снова смотрит на него, и Казуя преувеличенно прикрывает нос от утреннего дыхания Савамуры. — Есть ли какая-то причина, по которой ты хотел приехать сюда, вместо того, чтобы остаться в Токио с остальными? — Он наклоняет голову, напоминая щенка, оживившегося от громкого шума. — Это не только потому, что твои бабушка и дедушка тебя пригласили, верно? — Отчасти. — Казуя вздыхает, откидывая голову назад, а затем вращая ею, вытягивает шею. — По какой-то непонятной мне причине для них это что-то значило. Может быть, если бы я был девочкой, и мама хотела бы помочь надеть мне фурисодэ в первый раз или сделать мне макияж, но с парнями нельзя делать такие вещи. Савамура хмурится. — Парни могут краситься, если захотят! — Он снова откладывает телефон, на этот раз, чтобы полностью сесть, одеяло спадает с его бедер, когда он принимает сидячее положение со скрещенными ногами. Казуя смеется. — Хорошо, хорошо, конечно, но я не хочу, вот и все, — он чешет затылок. — В любом случае, единственная причина приехать сюда в том, что семья моей матери всегда присутствовала на церемонии в этом офисе префектуры, и даже это уже не так важно. — Разве это не просто маленький способ напомнить тебе, что ты часть их семьи? — спрашивает Савамура. Это все объясняет, да? Казуя пожимает плечами. — Возможно, — говорит он, поправляя переносицу очков. — Так в чем остальная причина? — Это не может быть прихотью? — Наверное, нет, — дуется на него Савамура. — У тебя всегда есть пятьдесят причин для всего. Слишком много мыслей и недостаточно счастья! — Ага, — с ухмылкой отвечает Казуя. — Теперь я думаю за двоих, так что не обвиняй меня! — Затем он щелкает Савамуру по носу. — Но ты не ошибся. У меня была еще пара причин для приезда. С нетерпеливым звуком Савамура шлепает его по руке. — Ну? — А, мм, это был хороший шанс приехать сюда и кое-что проверить, — он сцепляет пальцы и вытягивает их над головой, пытаясь избавиться от последних напряжений в спине, прежде чем начнет надевать костюм. — Иначе я бы не решился. И… — И? — И не уверен, как много знает об этом деревенский мальчишка вроде тебя… — Если ты не заметил, Миюки Казуя, мы сейчас в деревне! — …но церемонии Дня совершеннолетия в Токио, особенно возле нашего кампуса, на самом деле не такие уж церемониальные. — Казуя вздыхает. — Разве ты не заметил на своих фотографиях в инстаграме? Все уже пьяные. — О, — говорит Савамура, но затем бросает на Казую подозрительный взгляд. — Это совсем на тебя не похоже! — Я не пью, — растерянно отвечает Казуя. — Да, — говорит Савамура, все еще глядя на него, — но ты также любишь смотреть, как другие люди напиваются, потому что ты ужасен и любишь шантаж! — Хммм, это тоже не так! — Он поднимается, а затем идет к шкафу, чтобы расстегнуть сумку с одеждой. На его костюме почти нет складок, хотя на классической рубашке есть несколько, которые плохо сложились за те часы, что она провела в спортивной сумке. — Не все такие понимающие, как Курамочи, насчет моего нежелания пить. — Казуя стягивает пижаму через голову и сбрасывает ее на пол, потянувшись за классической рубашкой. — Звучит довольно утомительно — целый день смотреть на это. — Он оглядывается через плечо на Савамуру и усмехается, когда видит, что глаза Савамуры скользят вниз по его торсу, а не встречаются с его взглядом. — Ты достаточно утомителен для двенадцати человек! — Почему ты такой?! — Взгляд Савамуры встречается со взглядом Казуи, а Казуя лишь приподнимает бровь. — Молчи! — Я ничего не сказал. — Казуя снимает с вешалки классическую рубашку и натягивает ее. — Ты не должен быть таким грубым со своим старшеклассником. Тем более, что я уже взрослый. — Ты на шесть месяцев старше меня! — Савамура встает и подходит к нему ближе, его ноги громко ступают по скрипучему полу. — Кроме того, если мы собираемся быть любовниками, мы будем равными! — Пальцы Казуи застревают в пуговицах на слове «любовники», и Савамура убирает его руки в сторону, агрессивно заканчивая работу за него. — В любом случае, я никогда не был с тобой вежлив, Казуя, и мне незачем начинать сейчас. — Равными, а? — Казуя кладет руку на изгиб шеи Савамуры и его широкого, сильного плеча и проводит большим пальцем по яремной вене. — Интересно. Савамура закатывает глаза, но затем наклоняется ровно настолько, чтобы поцеловать его, с закрытым ртом и медленно, отстраняясь, когда Казуя проводит языком по его губам, прося открыться. — Нет, я не почистил зубы! — Довольно грубо, — соглашается Казуя. — Но разве это важно, раз мы любовники … Пульс Савамуры ускоряется под его ладонью, и Казуя одаривает его злобной улыбкой. — Не очерняй это! — Савамура отступает назад, из-за чего рука Казуи падает. — Надень штаны, придурок! Савамура хватает свою зубную щетку и полотенце и топает из комнаты, а Казуя скручивается от смеха, пока его глаза не начинают щипать. — Какой веселый парень, — бормочет он вслух, прежде чем вернуться к своему костюму. После того, как он полностью оделся и тщательно завязал галстук, он берет расческу и идет в сторону туалета. Савамура трет лицо и весело напевает что-то фальшивое, яркий звук наполняет комнату. — Подвинься, — говорит Казуя, толкая его бедром, и Савамура шаркает вправо, освобождая место перед зеркалом. Казуя резкими, жесткими движениями смахивает последние спутанные волосы, пока взгляд Савамуры не встречается с его взглядом в отражении. — Что? — Выглядишь как принц, — говорит Савамура. — С костюмом, волосами и лицом. Казуя усмехается. — Плохо сочетается с моим характером, да? — Он подмигивает Савамуре, и Савамура насмехается. — Я не говорил, что ты похож на Принца Чарминга, — отвечает он. — Дайте мне расческу. — Ты теперь мой парикмахер? — Казуя все равно передает расческу, позволяя Савамуре провести ею по своим волосам гораздо мягче. Он никогда не думал о Савамуре как о нежном, до всего, что между ними произошло. Савамура был и остается громким и дерзким, и больше похож на разрушителя, чем на взломщика, но с Казуей он часто мягок. Казуя не понимает почему, ведь он далеко не хрупкий и тем более не нежный по отношению к себе. — Нет, — говорит Савамура. — Но всякий раз, когда моему папе нужно одеться, мама делает ему прическу! — Пальцы Савамуры делают пробор. — Другое дело, что у папы всегда много геля и прочего, и я даже не знаю, что делать с гелем, но все же! Казуя втягивает верхнюю губу в рот и вздрагивает, когда ногти Савамуры слегка царапают его шею, чуть выше воротника рубашки. — Значит, это… для парочек, а не фетиш. Взгляд Савамуры на него был бы испепеляющим, если бы не был таким забавным; Казуя снова подмигивает ему. — Не знаю. Я просто хочу. Это достаточно веская причина или что?! — Все в порядке, — говорит Казуя. — Это приятно. Я… — Он замечает в холле мать, которая смотрит на них через приоткрытую дверь, и останавливается. — Ты…? — Савамура прослеживает его взгляд, и, увидев мать Казуи, его руки ненадолго замирают, прежде чем снова провести щеткой по волосам Казуи. — Доброе утро, мама Миюки! — Доброе утро. — Она улыбается, но Казуя легко видит разницу между вчера и сегодня. Она более туманна, в ее глазах что-то отстраненное, когда она обращает свое внимание на него. — Ты выглядишь так красиво, Казуя. Я правда хотела увидеть тебя таким. — В костюме? — Он изучает ее лицо, выискивая тени и находя их слишком много там, где кожа слишком туго натянута. — Таким взрослым, — говорит она. — Иногда я забываю, что тебе уже не десять. — Она медленно моргает. — Тебе двадцать. — Верно, — осторожно говорит Казуя, и руки Савамуры снова останавливаются. — Я здесь из-за Дня совершеннолетия, помнишь? — О, да, — отвечает она. — Подожди, тебе двадцать? Этого не может быть. Ты разве не в старшей школе? — Она переводит взгляд на Савамуру. — Ты его товарищ по команде, верно? Дыхание Савамуры сбивается. — Меня зовут Савамура Эйдзюн. Я питчер, — говорит он. — Из университетской команды Миюки Казуи. Что-то ужасное скручивается внизу живота Казуи, но он не обращает на это внимания. — Мама, ты помнишь, почему я здесь? Ты просила меня приехать. — Я? — Она трет лицо. — Конечно, я хотела, чтобы ты приехал. Я давно тебя не видела. Ты выглядишь так красиво. Ты так похож на меня, ты знал это? — Да, — говорит Казуя, и пальцы Савамуры сжимаются в его волосах, дергая их. — Он действительно похож на вас, — говорит Савамура. Она смеется, но это совсем не приятный звук. Казуя ненавидит его. — Всегда был похож. — Она протягивает руку и заправляет прядь волос Казуи ему за ухо. — Ты долго носишь их? Казуя закрывает глаза. — Наверное, — говорит он. — Но ты не можешь быть Казуей, да? Ты слишком взрослый! — Ее прерывает дедушка Казуи, который подходит к ней сзади и кладет обе руки ей на плечи. Затем Савамура полностью отходит, с лязгом кладет расческу на стойку в ванной и включает раковину, чтобы ополоснуть руки. Дедушка Казуи вздыхает. — Извини, Казуя, иногда такое бывает по утрам. Позже будет лучше. После того, как ты посетишь храм. — Конечно, — отвечает Казуя, какое-то время спокойно глядя на него, прежде чем перевести взгляд обратно на мать. Она смотрит на него так, будто он снова незнакомец. Он полностью отворачивается и смотрит в зеркало. Савамура успешно сделал его волосы мягкими и распутанными, и они волнистыми и густыми падают на его плечи, светло-каштановые концы резко контрастируют с темным цветом его костюма. Дедушка снова вздыхает, а затем ведет мать Казуи обратно по коридору, от кухни к ее комнате, и ванная кажется меньше, чем несколько минут назад, хотя он и Савамура занимают одинаковое количество пространства. — Прости, — говорит Савамура хриплым голосом, разрывающим тишину. — Прости, Казуя. Хоть ты и объяснил мне, я не совсем понял, что ты имел в виду. — Я особо этого и не хотел, — отвечает Казуя таким же грубым голосом. — Тебе не о чем сожалеть. — Я знаю, — говорит Савамура, беря со стойки влажный спонж и зубную щетку. Затем он смотрит на Казую, но не через зеркало, а лицом к лицу, так близко, что Казуя может видеть поры по обеим сторонам его носа. В глазах Савамуры нет жалости, к которой Казуя как будто готовился. — Ты довольно удивительный, да? — Ты только сейчас заметил? — улыбается Казуя, наблюдая, как его дыхание заставляет ресницы Савамуры трепетать. — После того, как последовал за мной до самого Токио… Савамура смеется и слегка бьет его в грудь, свободное расстояние дает им обоим возможность выдохнуть. — Не важно! Мне нужно одеться! — Завтрак, наверное, почти готов. — Тогда увидимся на кухне, — отвечает Савамура, слегка касаясь руки Казуи, и Казуе никогда не было так легко восстановить равновесие, как когда Савамура был рядом, чтобы поймать его.

⚾

Дедушка Казуи отвозит их в город, почти до муниципального офиса. — Ты мог бы остаться дома, — говорит Казуя, когда они вылезают из машины. — Всё равно ты не можешь пойти со мной в актовый зал. — Я хочу увидеть всех, кто будет наряжен, снаружи. Это круто. — Савамура щёлкает языком. — На моей церемонии я надену хакама и заставлю тебя сфотографировать меня. — Ты ещё огромный веер прихвати. — Казуя ухмыляется. — Думаю, катану тебе не разрешат взять, даже если ты будешь изображать вассала Минамото-но Ёритомо. Сжав ноздри, Савамура упрямо смотрит на него. — По-моему, иногда полезно чтить нашу культуру! Это важная традиция! — Звучит как мероприятие, от которого можно уснуть, — отвечает Казуя, пока они подходят к толпе молодых людей, заполняющей широкую улицу перед префектурным офисом. Всё выглядит совсем не так, как на фотографиях церемонии, которую несколько часов назад посещали Курамочи, Ширасу и другие в Токио. Там было меньше участников, но здания были ярче украшены. Здесь же, хотя участники явно старались, всё гораздо скромнее. Галстук Казуи, яркого золотого цвета, выглядит сдержанно на фоне блестящих красных и розовых фурисодэ девушек. Их плечи укутаны белыми меховыми накидками, а сумочки пестрят столь же яркими узорами. — Ты можешь поверить, что мои бабушка с дедушкой звонили в офис больше месяца назад, чтобы узнать, можно ли перенести моё участие сюда? — Это называется оптимизм, — с сарказмом отвечает Савамура. — Тебе стоит попробовать. — Я каждый день надеюсь, что твоя подача будет менее ужасной, — парирует Казуя, — и каждый раз разочаровываюсь! — У меня своя специализация, — говорит Савамура. — Мне не нужно быть универсальным игроком, чтобы быть крутым! — С отменой правила замены на пинчеров тебе хотя бы нужно научиться не промахиваться постоянно! Ха! — Савамура хлопает его по руке. — Одежду не помни! — Куртка защищает костюм, — тут же отвечает Савамура и оглядывается. — Все без курток. Хочешь, подержу твою? — Ты что, собираешься стоять здесь, пока я смотрю на чужие школьные воспоминания? — Нет, — говорит Савамура. — Неподалёку есть крутые руины замка, так что я пойду исследовать их, пока ты занят и не можешь надо мной смеяться из-за того, что я люблю самураев! — Он улыбается, чтобы показать, что шутит. — А потом мы пойдём в храм Тамасаки, и я расскажу тебе всё, что узнал о клане Сатоми в эпоху Сэнгоку! — Удачи! Толпа начинает двигаться, направляясь к главному входу в здание. Полицейские в зимней униформе тёмно-синего цвета повторяют одни и те же инструкции снова и снова, направляя участников внутрь. Савамура толкает Казую в сторону лестницы. — Увидимся позже, Миюки Казуя! Надеюсь, ты выйдешь более зрелым, чем зашёл! — Вот это оптимизм, — отвечает Казуя и присоединяется к толпе, оставив куртку на хранение. Церемония оказывается настолько краткой, насколько это возможно для японского мероприятия с помпезностью. Всего несколько официальных лиц выступают с речами. Всё скучно, но хотя бы масштаб небольшой: в Ичиномия-мачи всего двенадцать тысяч жителей, и подходящий возраст у них далеко не у всех. Актовый зал всё равно полон, сиденья с узкими зелёными обивками ничуть не смягчают острые края, врезающиеся в ноги. Демонстрируют слайды с фотографиями начальной и средней школ, представляют нескольких учителей. Пара музыкальных номеров, которые, скорее всего, вызвали бы у Курамочи приступ хохота, и ряды девушек на первых местах постепенно становятся всё громче и пьянее с каждым завершённым пунктом программы. В конце всего этого Казуя вместе с остальными на сцене кланяется публике, а затем как можно быстрее покидает аудиторию, после того как один из официальных лиц вручает ему небольшой завернутый подарок. Он кладет его в карман и расписывается в регистрационном журнале мероприятия рядом с именами людей, которых он не знает, ощущая запах алкоголя или табака на дыхании менее чем половины из тех, с кем пересекается, и считает это победой. Он выходит из здания муниципалитета и видит, как его ждет Савамура, как и обещал. На нем поверх собственной куртки надета куртка Казуи, из-за чего он выглядит как мультяшный монстр из-за лишних слоев. Савамура смотрит в экран телефона, прислонившись к электрическому столбу, но его лицо озаряется, когда он поднимает взгляд и видит Казую, как это у него всегда необъяснимо получается. Казуя неожиданно ловит себя на том, что улыбается в ответ. — Иди сюда, — говорит Савамура, как только Казуя оказывается в пределах досягаемости, обнимает Казую за плечи и делает снимок на телефон перед зданием администрации. Вспышка срабатывает раньше, чем Казуя успевает что-то сказать. — Сколько раз я говорил тебе предупреждать меня? — недовольно спрашивает Казуя, хотя и без злости. — Хорошо, предупреждение получено, — отвечает Савамура. — А теперь сделай со мной селфи для Инстаграма. — У меня даже Инстаграма нет. Зачем мне ради него делать селфи? — Потому что, очевидно, все выкладывают фотографии с церемонии, и они захотят увидеть твою! — Если бы я хотел, чтобы люди видели мои фотографии, я бы сам их публиковал, Савамура. Тем не менее, Казуя наклоняется, прижимая свою щеку к щеке Савамуры, пока тот настраивает камеру, чтобы уместить их обоих в кадр. Щелчок — и Казуя тут же выскальзывает из-под его руки. — Теперь ты доволен? — Нет! — Савамура скидывает куртку Казуи. — Пока мы не посетим храм — нет! — Ладно, ладно, — вздыхает Казуя и позволяет Савамуре направить его вслед за остальными нарядными двадцатилетними, направляющимися воздать почести. Они не задерживаются в храме надолго. Там многолюдно, и Савамура бормочет всевозможные случайные факты, которые узнал, пока Казуя терял мозговые клетки из-за чьего-то фальшивого пенияСавамура рассказывает что-то про период Эдо и курорты, но Казую больше интересует хрипловатая интонация его голоса, чем то, о чём он говорит. Савамура настаивает на ещё одном фото Казуи на фоне красных ворот храма перед уходом. Казуя терпит, засовывая руки в карманы, и больше улыбается сосредоточенному лицу Савамуры, чем ради самого снимка. — Позвонить дедушке сейчас? — спрашивает Казуя, наблюдая, как люди выходят из храма группами по трое-четверо, направляясь в фотостудии, бары или другие места, чтобы провести остаток дня. Повсюду раздаются крики, возбужденные группы взрослых в праздничных кимоно поют детские песни во всё горло — Казуя едва их помнит. — Хочешь вернуться на ферму? — А ты? — спрашивает Савамура, с интересом глядя на него. — Я знаю, будет ужин, но я должен сводить тебя на обед! — На свидание? — поддевает Казуя, но Савамура серьёзно кивает. Казуя хочет его поцеловать, но ограничивается тем, что едва касается его руки своей. — Как мило. — Что ты хочешь поесть? — Савамура уже листает на телефоне ресторанный гид, а Казуя склоняется ближе, чтобы рассмотреть экран. Однако краем глаза замечает, как группа людей останавливается поблизости и смотрит в их сторону, перешептываясь. Казуя бросает взгляд поверх очков, подтверждая их внимание, и одна из девушек толкает подругу локтем. — Спроси уже! — шипит она, достаточно громко, чтобы её услышали. — Э-э… вы, случайно, не бейсболисты? — робко спрашивает один из парней, делая шаг вперёд. Савамура мгновенно оживляется при слове «бейсбол», словно по рефлексу, и с энтузиазмом отвечает: — Да! Савамура Эйдзюн — питчер университета Мэйдзи! — А вы — Миюки-сан, верно? — спрашивает девушка в мягком зелёном фурисодэ с цветами, вплетёнными в волосы. — Кетчер? Вы ведь оба играли на Кошиэне? — Савамура был там дважды, — коротко отвечает Казуя, кивая на спутника. — Да ладно! Недавно была статья о вас на Up-and-Coming! — оживляется девушка. — Что два лучших игрока Токио делают здесь? — Семья, — коротко отвечает Казуя, но Савамура светится от комплиментов и начинает рассказывать больше. Казуя не возражает; он наблюдает за тем, как Савамура общается с привычной глуповатой непосредственностью. После этой встречи у Казуи появляется два новых подписчика в Инстаграме, а ещё одна девушка, кажется, остаётся немного влюблённой в Савамуру. Только когда они садятся за стол в маленьком семейном ресторане через несколько кварталов от храма, с тарелками, полными панированной свинины и нарезанной капусты, Казуя решает посмотреть статью. Она размещена на главной странице Up-and-Coming, а тизерное изображение — это снимок, на котором Казуя стоит лицом к лицу с Савамурой, ловушка для мяча покоится на его плече, а свободная рука корректирует захват Савамуры. Это поразительно откровенная фотография, даже более откровенная, чем те, что делает Савамура, потому что легкость, с которой они находятся в личном пространстве друг друга, слишком очевидна. Это воплощение близости. Желчь поднимается в горле у Казуи, когда он читает заголовок. Это не то, чего он боялся; не игра слов о скрытом романтическом признании Савамуры, что он последовал за Казуей в Токио, или что-то подобное. Заголовок просто гласит: «Самая крепкая батарея Токио готова бросить вызов Big6», но даже так Казуя вынужден заставить себя кликнуть на статью. — Что-то случилось? — спрашивает Савамура, и Казуя поднимает взгляд от статьи, чтобы увидеть, как Савамура внимательно смотрит на него, его палочки висят над тарелкой. — Ты… в порядке? Казуя внезапно осознает, как ноги Савамуры обнимают его ноги по бокам, как он всего несколько минут назад протянул руку через стол, чтобы украсть немного редьки с тарелки Савамуры, и как Савамура попросил дополнительный соус для Казуи, даже не задумываясь. Он размышляет, можно ли все это еще списать на платоническое. Задумаются ли люди о них, как о товарищах по команде или братьях, или они сразу поймут, какую связь они пытаются скрыть за закрытыми дверями? — Миюки? — снова зовет Савамура, уже настойчивее. — Казуя, ты в порядке? — Не называй меня так на людях, — резко отвечает Казуя, а потом кусает губу, жалея об этом. Он чувствует себя на грани, мысли снова и снова возвращаются к статье и тому, как они выглядели, стоя так близко друг к другу, даже не замечая этого. — Это… немного неуместно. — Это ты считаешь неуместным? — Савамура легонько постукивает ногой по лодыжке Казуи, и тот отодвигает ноги назад. — Серьезно, что случилось? Выражение Савамуры меняется, становится нервным, и это чувство не нравится Казуе. В его груди — смесь вины, раздражения и легкого гнева, убившая аппетит. — Просто не голоден, — говорит Казуя. — Лучше займись своими делами, Савадурок. — Он улыбается самой хитрой и лукавой из своих улыбок. Савамура ни на секунду не покупается на это, но одна из вещей, которые он усвоил между школьными годами и моментом, когда снова появился на пороге Казуи, — это когда нужно ждать. Это не значит, что он стал терпеливым во всем, но с Казуей он терпелив, когда это действительно важно. Кивнув, Савамура берет тарелку Казуи и подтягивает к себе. — Что бы это ни было, — говорит он, — мы справимся, да? — Мы? — спрашивает Казуя, наблюдая, как Савамура накладывает половину его обеда себе на тарелку, складывая горку, как в знаменитых столовках Сейдо. Савамура морщится, когда часть капусты падает на стол вместо тарелки. — Напарники, помнишь, придурок? «Самая сплочённая бэттери Токио», — думает Казуя, облизывая уголок губ и блокируя телефон. Мысли о статье и фотографии преследуют Казую весь оставшийся день. Савамура, правда, хорошо отвлекает: он оживляет ужин так же, как и накануне, вовлекая бабушку и дедушку Казуи в разговоры об исторических частях Ичиномия-мачи и разных людях, которых они встретили за день. Савамура рассказывает матери Казуи, которая снова выглядит живой и искренне улыбается, о том, как их узнают на улицах как бейсболистов, и как однажды он и Казуя станут лицами японского бейсбола. Казуя перебивает, чтобы подразнить Савамуру, заявив, что на самом деле только у него «лицо, достойное представлять что-либо», на что Савамура краснеет и восклицает, что «лицо чего-либо — это не только внешность, но и талант!» Казуя сдерживается, чтобы не добавить, что у Савамуры хватает и того, и другого, и говорит, что просто шутил. Бабушка Казуи поправляет его хватку на ноже, когда он помогает ей нарезать фрукты для десерта, который подается вместе с выпечкой, принесенной Савамурой в качестве гостинца. Дедушка Казуи включает на телевизоре матч по настольному теннису, а Савамура использует один из мягких американских бейсбольных мячей из ведра в его комнате, чтобы показать номера для мамы Казуи, наблюдая, как ее глаза захватывают каждое положение руки, и она отвечает комментариями, демонстрирующими ее глубокое понимание питчинга. Это странно, тепло и, тем не менее, как-то удушающе, и Савамура, похоже, понимает, когда Казуя извиняется и рано уходит готовиться ко сну, вскоре последовав за ним и ничего не делая, кроме как причесывая пальцами волосы Казуи и рассказывая о сюжете книги, которую он сейчас читает; это какой-то старый фэнтези-роман на английском языке о драконах и червях или что-то в этом роде. Это звучит нелепо, и Казуя говорит ему об этом, а затем они спорят о недостатке воображения Казуи, пока Казуя не смеется над каждым его аргументом, который он умеет повернуть против него. — Так-то лучше, — говорит Савамура, когда встает с футона Казуи, чтобы вернуться на свой. Место, где он сидел, кажется холодным в его отсутствие, и Казуя натягивает одеяло. — Мне больше нравится, когда ты такой, знаешь. — Когда насмехаюсь над твоими книжными предпочтениями? — Когда смеешься по-настоящему, — говорит Савамура. — Ты должен мне когда-нибудь рассказать, что тебя расстроило в ресторане, ладно? — Ты не унимаешься, — говорит Казуя. — Не сейчас, ладно? — Только помни, если будешь тянуть, наказание — поймать двести моих подач! — Этого никогда не случится, — отвечает Казуя и закрывает глаза на его рычание насчет недостатка качеств хорошего старшеклассника, позволяя себе погрузиться в дрему. — Спасибо, — шепчет Савамура, когда думает, что Казуя уже заснул. — За то, что позволил мне немного лучше узнать настоящего тебя. Казуя никогда не позволял никому узнать его настоящего так близко. Казуя засыпает той ночью с мыслью о статье на первом плане, и когда он просыпается в два ночи, съехав с футона и обнимая Савамуру, лежащего рядом с ним в пространстве между футонами, потому что они, как магниты, тянулись друг к другу во сне, он видит ту же интимную тесноту между ними, воплощенную в их бессознательных прикосновениях. Возможно ли, задумывается Казуя, вообще отделить это от их бейсбола? Он вздыхает, желая вернуться ко сну, но зная, что это невозможно, когда мысли бегут так быстро. Он пытается убедить себя, что все будет в порядке, и в основном удается, но есть настойчивый голос в его голове, который напоминает ему, снова и снова, насколько многое они могут потерять, если не смогут.

⚾

Они покидают Ичиномию ранним утром. У них достаточно времени, чтобы позавтракать перед тем, как отправиться на поезд в восемь утра, и мать Казуи, тихая, словно призрак, укутанная в одеяла, завтракает вместе с ними в комнате с татами, а не на кухне. Савамура и дедушка Шинода пьют кофе большими глотками, пока Савамура рассказывает деду Казуи о своих тренировках и о том, сколько времени они ежедневно посвящают бейсболу. — Звучит так, будто ты действительно серьезно настроен на профессиональную карьеру, — замечает дедушка Шинода. — Ты планируешь играть все четыре года за Мэйдзи или хочешь участвовать в драфте? Ты всегда можешь вернуться и закончить обучение после карьеры, если понадобится. Савамура улыбается: — Миюки Казуя без меня пропадет, — заявляет он, а Казуя, подняв голову от своей рисовой миски, недоверчиво щурится на него. — Не стесняйся, — отвечает Казуя. — Всегда есть Бриллианты, которые избавят тебя от участия в драфте. — Он берет кусочек перца с тарелки в центре стола. — Да еще и меня от тебя избавят. — Казуя, — с мягкой улыбкой говорит бабушка Шинода, притворяясь, что делает замечание, но на самом деле только весело хихикает. — Будь добрее к своему кохаю. — Да, будь добрее! Кроме того, тебе нравится, когда я рядом. Кто еще будет ловить для тебя мячи? — Точность Санджо становится лучше, — отвечает Казуя. — Или я всегда могу перевестись в Васэду… — Возьми свои слова обратно! Мама Казуи, которая до этого молчала почти весь завтрак, тихо смеется, привлекая внимание всех за столом. — Вы двое, — говорит она, покачивая головой. — Такие смешные. Сразу видно, насколько вы близки. — Просто привык к нему, — поясняет Казуя, отпивая чай. Бабушка Шинода мягко хлопает его по плечу, как бы говоря «что угодно, дорогой», и добавляет ему на тарелку еще грибов, даже не спрашивая. За ночь выпал снег, покрыв землю тонким белым слоем, и они, торопясь, закутываются в дополнительные слои одежды, прежде чем надеть обувь. — Не могли бы вы подождать до полудня? — спрашивает бабушка, поправляя шарф дедушки Шиноды. — Твоя мама всегда чувствует себя лучше к обеду. — Нам нужно возвращаться, — отвечает Казуя. — Завтра начинаются занятия, и нам обоим сегодня нужно многое подготовить. — Ну что ж, — улыбается она ему. — До следующей встречи. — До встречи, — эхом повторяет Казуя. — Может, он вернется летом! — восклицает Савамура. — После окончания учебы, но до летних турниров! Казуя уже собирается возразить, что если они попадут на летние турниры, то времени точно не останется, но бабушка Шинода так радостно улыбается Савамуре, что слова застревают у него в горле. — Ты приедешь с ним, правда? — спрашивает она, и удивление Савамуры заметно на его лице, но он быстро оправляется и широко улыбается в ответ. — С радостью! — Он подходит ближе и берет ее старые, покрытые венами руки. — Спасибо, что приняли меня в этот раз! — Добро пожаловать в любое время, — говорит она, но на этот раз смотрит на Казую. Позже, в поезде, Казуя слушает радио через наушники, а Савамура читает книгу на английском с загнутыми уголками страниц. Он толкает Казую коленом, чтобы привлечь внимание. Казуя вынимает один наушник. — Они стараются, — говорит Савамура. — Твои бабушка, дедушка, мама. — Знаю, — отвечает Казуя, вынимая второй наушник. — Думаю, достаточно ли этого. — Достаточно для чего? — Чтобы вернуть к жизни мертвое растение, если следовать твоей метафоре про садоводство. — Это невозможно, — возражает Савамура, щелкая Казую по колену. — Мертвое оживает только в зомби-играх Курамочи. — Так я и думал, — отвечает Казуя, перехватывая его руку, чтобы остановить. — Но мертвые растения можно использовать как удобрение! — Савамура вырывается и щелкает Казую по шее. — Чтобы вырастить новое! Раздражённый, Казуя снова ловит руку Савамуры, прижимая её к своему бедру, чтобы зафиксировать. — Ты пытаешься сказать, что мне нужно начать сначала? Я не могу. — Ты уже начал! — Савамура улыбается, абсолютно не раскаиваясь. — Ты теперь разбираешься во мне или что? — Казуя смотрит на него прищурившись. Улыбка Савамуры гаснет. — Нет! С чего бы это?! — Он расслабляется, облокачиваясь на Казую, который, наконец, отпускает его руку. Та остаётся там, где её оставили. — Я не знаю, что так расстроило тебя вчера за обедом. Я пытался понять, но… ты всё ещё остаёшься загадкой, когда хочешь. — Это даже хорошо, — отвечает Казуя, облизывая губы, пока опускает голову, чтобы попытаться увидеть лицо Савамуры, но безуспешно. — Я бы не хотел быть таким же очевидным, как ты. — Тогда ты бы не смог всё время скрывать свои чувства. Это было бы сложно для тебя! — Савамура выпрямляется. — Так что, раз я не могу угадать, ты расскажешь? Телефон Казуи всё ещё воспроизводит радио, но он открывает интернет, где осталась вкладка с нужной статьёй. Он передаёт телефон Савамуре, чьи губы складываются в очаровательную букву «о» от удивления, из-за чего он выглядит болезненно юным, несмотря на свою щетину. — Это та статья, о которой говорили те люди у храма, да? — Да, — отвечает Казуя, вновь видя фотографию и чувствуя, как всё его тело напрягается. Ему хочется отодвинуться от Савамуры, чтобы в общественном месте расстояние между ними выглядело обычным и приемлемым, даже если рядом никого нет и никто на них не смотрит. — Эта статья тебя расстроила? — Мы выглядим… — Казуя медленно вдыхает. — Всё кажется таким простым, когда мы играем. Я даже не знал, как комфортно мне с тобой, пока не увидел это фото. — Он забирает телефон обратно. — Теперь знаю. — Ты думаешь, что мы выглядим как пара на этом снимке? Казуя фыркает. — А ты не можешь сказать? Ты же тот, кто смотрит все эти романтические фильмы. Как выглядит пара? — Романтические фильмы — это не реальная жизнь, — отвечает Савамура, как будто это Казуя склонен к мелодраматическим признаниям в дверных проёмах и подобной чепухе. — Их нельзя сравнивать! — Очевидно. Это просто… Тебя не беспокоит, что эти люди узнали нас по этим фотографиям? Что они видели нас вместе и… — Казуя тяжело выдыхает через нос. — Забудь. — Я думаю, мы выглядим как пара, — говорит Савамура спустя долгую паузу, пока Казуя чувствует, как его сердце бьётся вдвое быстрее обычного. — Но я думаю, что это неважно. — Конечно, это важно, — отвечает Казуя, поворачиваясь к Савамуре лицом. — Ты же знаешь, что важно. — Мне кажется, это как… — Савамура поправляет воротник свитера. — Как-то, что я никогда не лгал о том, что мне нравится. Мне не нравятся девушки. Люди всё равно думают, что хотят. Разве с этим не будет так же? — Так ли это? — Казуя трёт лицо рукой, вспоминая Ичиносе. — Я так не уверен. — Я тоже не уверен. Я никогда этого не делал, — говорит Савамура. — В смысле, никогда не встречался. Я не знаю, как это выглядит со стороны. — Зато ты занимался другими вещами, — Казуя внимательно смотрит на него. — Например, целовался. — Да, — легко соглашается Савамура. — Но свидания — это другое. Свидания — это… больше. — Он смеётся, но смех кажется пустым. — Это больше похоже на ложь. Казуя сглатывает. — Ты ненавидишь ложь. — Он криво усмехается. — Верно, мистер Честность? Савамура кивает, его взгляд становится серьёзным. — Да, но даже я могу понять, что иногда… Иногда это нужно. Оно того стоит. Ты того стоишь. У Казуи перехватывает дыхание. — Почему? — По множеству причин! — Савамура вновь улыбается. — И ещё потому, что я тебе доверяю! — Это твоя первая ошибка, — отзывается Казуя, тыкая пальцами прямо в щекотливое место под рёбрами Савамуры. Тот начинает смеяться, а его громкий смех разносится по вагону, привлекая недовольные взгляды пассажиров, выглядывающих в проход. Савамура, раскрасневшийся и сияющий, с широко открытым от смеха ртом, кажется ослепительно ярким. — Это моя ошибка, и я её совершу! — Савамура… — Казуя тянется вновь, но на этот раз просто кладёт руку на его голову. — Я тоже. Никому другому я бы довериться не смог. И не стал бы. — Я знаю, — отвечает Савамура. — Я же очень особенный! — Он горделиво выпячивает грудь, а Казуя отворачивается, потому что смотреть на него становится слишком ярко. — Тебе повезло, если честно! — Хм, — произносит Казуя. — Но это всё равно не означает дополнительные тренировки сегодня вечером. — Я смогу тебя переубедить! — клянётся Савамура, вновь открывая книгу и перелистывая её до нужной страницы. И несмотря на все его разговоры, Казуя в этому не сомневается.

⚾

Курамочи лежит лицом вниз на полу, как труп, когда Казуя открывает дверь. Руки и ноги раскинуты звездой, а вокруг него валяются две пустые бутылки из-под Pocari Sweat и наполовину съеденная пицца — остатки его похмелья. Казуя ухмыляется: — Доброе утро~! — Иди к черту и умри, — отвечает Курамочи, а затем, собрав, вероятно, все оставшиеся силы, перекатывается на спину. — Не может быть, что уже утро. Казуя демонстративно топает, заходя в комнату, снимая куртку и шарф, с дорожной сумкой в руках, направляясь в спальню: — Уже почти полдень! Тренировка через три часа! — Почему ты такой жизнерадостный? — Я всю ночь не пил, поэтому чувствую себя отлично! Хехе! — Оставив сумку у своей кровати и повесив пальто на спинку стула у стола, он возвращается в гостиную, еще раз осматривая бардак вокруг Курамочи, прежде чем достать телефон и сделать снимок, чтобы отправить его Савамуре. Результаты в Токио, пишет он, пока Курамочи стонет. Он убирает телефон и смотрит на соседа, который прищурился, бросая на него недовольный взгляд. — Почему ты в свитере Савамуры? Казуя смотрит на себя и замечает, что на нем ржаво-коричневый свитер, который Савамура носил в воскресенье. Его свободный воротник слегка сползает, обнажая рубашку, надетую под ним. Свитер пахнет Савамурой, что Казуя мог бы заметить, если бы сам уже не начал пахнуть Савамурой из-за всех тех раз, когда он пользовался его мылом, спал на его простынях и прижимался к его теплу. — Наверное, случайно схватил, — говорит он. — Кстати, о твоем парне, — отзывается Курамочи. — Я видел, что вы куда-то ходили в выходные. Там были фотографии храма? Это те планы, о которых ты упоминал? Казуя уставился на Курамочи, его пульс стучал так быстро, что это уже напоминало постоянный громкий гул. — О, — сухо произносит он, его пальцы машинально играют с воротником свитера. — Ты же знаешь нас, голубков. Я отвел его познакомиться с моей семьей. Курамочи слабо смеется, а затем морщится, прикрывая лицо рукой. — Ты слишком легко поддерживаешь эту шутку, знаешь ли. Люди могут подумать, что ты всерьез, если будешь продолжать. Казуя ухмыляется с мрачной усмешкой. — Могу с уверенностью сказать, что люди всегда думают то, что хотят, — говорит он и уходит на кухню, чтобы налить Курамочи стакан воды. Остальная часть января проходит медленно. Занятия снова занимают дни Казуи, а домашние задания и силовые тренировки — вечера, если у него нет регулярных тренировок. В этом семестре он снова идет на опережение, выполняя дополнительные проекты и задания, чтобы убедиться, что он настолько впереди по учебе, что, когда весенний сезон начнется всерьез, он не будет перегружен. Часы дня, которые Казуя не посвящает лекциям по коммуникациям или поднятию тяжестей с командой, он проводит с Савамурой. Они сидят друг напротив друга в здании факультета коммуникаций за обедом, весело обсуждая базовый курс истории Казуи, или спорят о том, сколько задач по математике Савамуре нужно решить правильно, чтобы получить проходной балл. Иногда к ним присоединяется Такарада, и Казуя с нарастающим раздражением наблюдает, как она помогает Савамуре с его эссе по английскому, стуча своими красиво накрашенными ногтями по столу и наклоняясь слишком близко. В другие дни они у Казуи дома, смотрят фильмы вместе с Курамочи для его курса по кино. Савамура всегда слишком сильно увлекается, но Казуя уверен, что именно энтузиазм Савамуры и его удивительно точные наблюдения о мотивациях персонажей помогают Курамочи не провалить лекции. И иногда, иногда они остаются наедине — у Савамуры дома или в той самой пекарне, которую он любит, с правильным дорияки и идеально приготовленным кофе. Казуя старается наслаждаться этими моментами, пока они у него есть. Он запоминает каждый поцелуй Савамуры в шею, каждое прикосновение к его волосам, каждый момент, когда Казуя учится доводить его до предела, чувствуя, как его вздохи и стоны срываются, даже когда лицо Савамуры уткнуто в подушку. Он пытается запомнить, как Савамура задает ему вопросы, кричит на него и улыбается, наполняя те пустоты внутри Казуи, которые раньше были лишь эхом. И, хотя зима в этом году самая холодная за последние годы, Казуя никогда не чувствовал себя теплее. В феврале морозы становятся настолько сильными, что тренер Маэда запрещает проводить тренировки на улице, и всё больше времени уходит на физподготовку в спортзале C. Савамура горько жалуется на необходимость бегать круги в помещении, но остальные особо не возражают. Хирахата начал шлепать Савамуру по затылку каждый раз, когда тот жалуется. — Уже почти март, — пытается успокоить его Учида. — Скоро ты снова будешь бегать и кричать, энергичный псих. — Сейчас только десятое февраля! Это больше половины месяца кругов по залу! — Тот факт, что тебе нравятся круги, заставляет меня проверить, можешь ли ты всё ещё так же гнуться, как раньше, — говорит Курамочи, хрустя пальцами. — Гей, — немедленно отзывается Санджо, и Казуя прочищает горло. — Нам всё равно нужно бегать круги, — добавляет Ичиносе в наступившей тишине, указывая подбородком на Нумамото. Тренер беседует с двумя мужчинами, которых Казуя не узнает. — Если, конечно, ты не хочешь двойных тренировок в зале с весами. Толкая друг друга и смеясь, все, кроме Казуи и Ичиносе, начинают бег, Савамура впереди, заливаясь смехом. — Миюки, — говорит Ичиносе, — извини за то, что… — Он обрывается, заметив, как Казуя напрягается. — Неважно. Те парни… они скауты НПБ. — Ичиносе пожимает плечами. — Они спрашивали о тебе. — Обо мне? — У Йомиури их основной кетчер уже еле держится, а двое, которых они готовят на замену, не представляют ничего особенного. Скауты хотят переманить тебя, и хотя Маэда и Нумамото обычно не отпускают игроков, всем известно, что ты возглавишь список всех команд НПБ, когда решишь выйти на драфт. — Я абсолютно уверен, что отыграю все четыре года здесь, в Мэйдзи, — отвечает Казуя. — Где у тебя хоть какой-то контроль над ситуацией, да? — смеется Ичиносе. — Предсказуемо. — Он похлопывает Казую по плечу. — А ты сам не должен бегать круги? Казуя усмехается и ждет, пока все остальные закончат свои круги, прежде чем присоединиться, оказываясь позади слишком быстрого спринта Курамочи и бегая бок о бок с Санджо вокруг зала. После разминки все отправляются в тренажерный зал. Казуя делает жим лежа, а Ширасу страхует его, наблюдая за каждым движением. Тем временем он краем глаза следит за Савамурой, который выполняет упражнения на мышцы туловища с мячом, его лицо напряжено от усилий. — Миюки, ты закончил свой подход, — говорит Ширасу, слегка хлопая его по груди, чтобы привлечь внимание. Глаза Казуи возвращаются к Ширасу. — Прости, — извиняется Казуя. — Отвлекся. — Я заметил, — сухо отвечает Ширасу, издавая нетерпеливый звук, и Казуя быстро встает, меняясь местами. Ширасу начинает свой подход, а взгляд Казуи снова возвращается к Савамуре, как только он слышит его радостное приветствие Такараде. Казуя уже собирается вернуть внимание к Ширасу, но затем слышит голос Такарады. Она заикается, нервничает, и что-то в этом заставляет не только Казую прислушаться. Савамура кладет мяч и берет полотенце из рук Такарады. — Эм… — начинает Такарада, небрежно, будто стараясь казаться спокойной. — Я хотела спросить, есть ли у тебя планы на это воскресенье? Савамура облизывает губы, и глаза Казуи невольно задерживаются на этом движении, пока он не заставляет себя отвернуться. — Э… — Савамура замешкался. — Мы ведь обычно занимаемся по четвергам, да? — Да, — отвечает Такарада. — Но воскресенье… это… это День святого Валентина. — О. — Савамура делает длинный, медленный вдох, вытирая лицо. Казуя окончательно перестает притворяться, что не слушает разговор, как и большинство людей на этой стороне спортзала, хотя другие менее скрытны. — Это… — Савамура набрасывает полотенце на плечи. — Я… — Он кривится. — Мне конкретно никто не предлагал, но если это день для влюбленных… — Его лицо светлеет. — Я ведь не девушка, чтобы дарить шоколад, но… у меня, наверное, есть планы! Казуя ощущает это, словно удар в живот, и глубоко вздыхает, надеясь, что никто не заметит, как его дыхание сбилось. Удивлённо приоткрыв губы, Такарада густо краснеет. — У тебя кто-то есть? Савамура опускает взгляд, но продолжает улыбаться. — В каком-то смысле, — тихо отвечает он. — Я бы не хотел говорить об этом, если ты не против. — Конечно, — соглашается Такарада. — Тогда до четверга, Савамура. — Её голос всё ещё звучит легко, непринуждённо, и Казуя предполагает, что так даже лучше: Такарада так и не сделала признания, и Савамуре не пришлось её отшивать. Савамура из тех, кто слишком остро воспринимает чужое разочарование, а ведь ему и сама Такарада очень нравится как человек. Он бы ненавидел каждую секунду того, что расстроил её. — Я в это не верю! — заявляет Курамочи, и Казуя оборачивает голову, чтобы увидеть его стоящим рядом. — У Савамуры не может быть тайной девушки! Это уже на две тайные девушки больше, чем допустимо в нашей команде! — Он указывает пальцем на Ширасу. — У тебя тоже есть тайная девушка?! — Нет, — спокойно отвечает Ширасу, медленно моргая. — У меня весьма явная девушка. — Да, идиот, — говорит Казуя, хохоча, хотя его грудь всё ещё сжимает. — И сколько раз повторять: у меня нет девушки. — Конечно, нет, — ухмыляется Курамочи и резко дёргает за воротник майки Казуи, обнажая три отдельных следа от укусов. Ширасу свистит. — Значит, на четырнадцатое у тебя планов нет? — Не знаю, — отзывается Казуя. — Обычно я пользуюсь популярностью… — Сейчас получишь, — угрожает Курамочи, а Казуя лишь поднимает бровь. — Тебе не стоит закончить свои упражнения? Курамочи ругается: — Я знаю, где ты живёшь! — Очевидно, — парирует Казуя. — Ты собираешься страховать меня или как, Миюки? — вмешивается Ширасу, и Казуя кивает, возвращаясь к тренировке. После тренировки Савамура медлит у выхода из зала, всё ещё потный и измотанный после упражнения. — Ждёшь меня? — спрашивает Казуя, и Савамура кивает. — Зачем? — Я хотел пойти домой с тобой! — В мой дом или твой? — Казуя отводит с лица влажные волосы, чувствуя, как капля пота скатывается вниз по щеке и останавливается у ключицы. Глаза Савамуры следят за каплей, пока та не замирает, и он сглатывает, его взгляд становится жарким. — В мой, — говорит он, снова сглатывая. Казуя улыбается: — Ладно, — говорит он. — Возможно, я даже останусь ненадолго. — Отлично, — отзывается Савамура. — Потому что я… — Он замолкает, а потом смотрит мимо Казуи. Казуя оборачивается и видит Такараду, стоящую в фойе зала рядом с Кумай. Она тоже их замечает, криво улыбается и машет, прежде чем быстро увести Кумай к боковому выходу. — Всё было нормально, да? — Что? — То, что я сказал Такараде, — уточняет Савамура. — Это было нормально? Казуя скрещивает руки и задумывается. — Ну, не знаю, — говорит он. — Ты даже не спросил, есть ли у меня планы на четырнадцатое. Савамура начинает заикаться, а Казуя поправляет очки на потном носу и усмехается: — И еще… Знаешь, я бы предпочёл, чтобы ты этого не говорил. Но ты честен с теми, кто тебе дорог. Это то, что мне в тебе нравится. Я не хочу… — Он смеётся. — Я не хочу быть причиной, по которой это изменится. — О, — произносит Савамура, и на секунду Казуе кажется, что он вот-вот растрогается до слёз, но тот лишь смеётся и дёргает за ремешок его спортивной сумки. — Пошли! — Спешишь? — дразнит его Казуя, а Савамура яростно кивает. — Ещё как! Я твёрдо верю в позитивное подкрепление! — Это ещё что значит? — размышляет вслух Казуя, позволяя Савамуре тянуть себя за ремень. — Ты только что был очень добр ко мне, Миюки Казуя! — Савамура смотрит на него из-под густых прямых ресниц и облизывает нижнюю губу. — Я должен показать тебе, как сильно мне это нравится! Внутри Казуи поднимается жаркое возбуждение, и его смешок звучит чуть прерывисто: — Понятно, — говорит он. — Собираешься научить меня, как правильно хвалить, да? — Только если ты сам этого хочешь, — говорит Савамура, смеясь, уже ускоряя шаг. Казуя почти забывает отправить сообщение Курамочи: «Вернусь позже», — прежде чем полностью поддаться Савамуре, который буквально тащит его домой.

⚾

На День Святого Валентина у них была тренировка, но после нее Казуя и Савамура, отказавшись от командной встречи под разными предлогами, в итоге оказываются вместе у Савамуры дома. Казуя приходит первым и открывает дверь своим ключом, наличию которого он всё ещё не может поверить. Савамура появляется почти через полчаса и валит всю кучу шоколада на кровать. Казуя поступает так же, и спустя ещё тридцать минут, приняв быстрый душ, они разбирают подарки вместе, часто не зная, чей шоколад кому принадлежит. — Эм, а как насчёт этого? — спрашивает Савамура, поднимая золотую коробку с розовой ленточкой. — Это не моя, а твоя, — отвечает Казуя. — Её тебе вручила девчонка из литературного клуба, когда мы шли к круглосуточному магазину, помнишь? Как её зовут? — Сакамото, — говорит Савамура. — Сакамото Мичико. Она очень милая. — Она влюблена в тебя, — парирует Казуя. — Это никак не отменяет того, что она милая, правда? — Савамура откладывает коробку в сторону и записывает её имя на стикере в виде бейсбольного мяча, на котором начал фиксировать имена всех девушек, подаривших ему шоколад. — Это просто обязательный шоколад, я ведь иногда помогаю ей с вещами. Это точно не обязательный шоколад. Казуя видел этот влюблённый взгляд Сакамото множество раз. Он видел его на украденных фотографиях и иногда даже в зеркале, когда чистил зубы и случайно думал об этом мальчишке. Но спорить с ним он не собирается, ведь Савамура только что бросил коробку в их общую кучу шоколада и теперь сидит, положив ноги на колени Казуи, с голым торсом, опёршись спиной о стену. — Ты действительно собираешься отвечать шоколадом всем, кто тебе что-то подарил? — спрашивает Казуя. — А ты нет? — Савамура кажется искренне удивлённым. — Нет, — отвечает Казуя. — Я определённо не просил всего этого, и… тут слишком много. Я даже не съем половину. — Ты всегда получаешь столько? — Савамура открывает ярко-красную коробку и радостно улыбается. — Вишни в шоколаде! — А ты? — Куча Казуи больше, чем у Савамуры, но, по его мнению, причина в том, что Савамура знает имена каждой девушки, вручавшей ему коробку. Он покорил их поодиночке своей улыбкой. Шоколад Казуи — от тех, кому нравится его лицо, стиль игры или ещё что-то пустяковое. Савамура задумывается. — Нет, не всегда! — Он чешет живот. — Думаю, раньше я меньше общался с людьми вне бейсбольной команды. В литературном клубе почти все девушки, и на многих моих занятиях их больше, чем парней. — Он берёт вишню в шоколаде и откусывает. Сироп стекает по его подбородку. — Ого, хочешь попробовать? — Может быть, — отвечает Казуя и, проигнорировав предложенную половинку, наклоняется и слизывает сироп с его подбородка. — Слишком сладко для меня. Савамура смеётся и притягивает его для долгого поцелуя. Его рот на вкус как коктейльная вишня и горький тёмный шоколад, а очки Казуи сдвигаются на нос. — А так? Всё ещё слишком сладко? — Определённо, — отзывается Казуя, отстраняясь. — Я предпочитаю горечь, как у моей души. — Он берёт список Савамуры с кровати. — Мне стоит ревновать? Столько девушек влюблены в моего парня! — Я гей, — спокойно отвечает Савамура. — И даже если бы я им не был, я встречаюсь с тобой, и всё. — Это не значит, что на тебя не смотрят, — говорит Казуя, как будто обсуждает очевидный факт. Савамура закатывает глаза: — Это значит, что я не смотрю в ответ! — Он фыркает. — На самом деле таких людей, которых я хотел вот так… очень мало. Очевидно, ты, ну и… — Он сжимает губы. — Думаю, моим первым увлечением был Нобу. Он был кетчером в моей школьной команде. — Наметился тренд… — начинает Казуя, но Савамура поднимает ногу и слегка упирается ступнёй ему в грудь. — Нобу не был настоящим кетчером. Не таким, как ты. — Никто не кетчер, как я. Ты разве не слышал? Я лучший. Надувая щеки, Савамура сильнее нажимает ногой. — Он был кетчером, потому что нужно было кем-то закрыть позицию, а не потому что учился этому! — Его пальцы скручивают термокофту Казуи. — Нельзя всех загонять в рамки! — Каждый парень — это уникальный и прекрасный цветок? — шутит Казуя, наблюдая, как щеки Савамуры снова раздуваются от раздражения. — Пусть так! — Савамура резко опускает ногу, его пятка останавливается на поясе джинсов Казуи, опасно близко к его паху. — У тебя никогда не было того, кто тебе нравился? — Кроме тебя? — Казуя кладёт руку на лодыжку Савамуры, удерживая его ногу на месте. — Может быть, один раз. Но не так. — Когда я был ребёнком, я думал, что женюсь на Вакане, когда вырасту, — говорит Савамура, откладывая коробку шоколада и облизывая пальцы. — Я не понимал тогда, что значит провести с кем-то всю жизнь. Казуя выдыхает, его живот слегка прижимается к ступне Савамуры. — Думаешь, теперь знаешь? Савамура коварно улыбается. — Это ведь просто бейсбол, да? Глаза Казуи широко распахиваются, а Савамура хохочет, подтягивая колени к груди и придвигаясь ближе. Его бедро упирается Казуе в грудь, а рука зарывается в волосы, притягивая его ближе. Пятка Савамуры наконец скользит вниз, оказываясь прямо на вздувшемся бугре на джинсах Казуи. — И обзывательства, и важные компромиссы, — добавляет Савамура, усмехаясь. — Это снежные ангелы, поцелуи, то, как ты выглядишь, когда я заставляю тебя кончить, и как ты каждый раз проверяешь, накрашены ли мои ногти, когда держишь меня за руку. — Боже, — выдыхает Казуя, притягивая его в поцелуе, вбирая каждую частицу смеха Савамуры своими жадными губами. Часы спустя, когда уже за полночь, вернувшись в свою квартиру, Казуя сразу относит пакет с шоколадом на кухню, чтобы оставить его на столе для Курамочи. Пусть тот либо съест всё, либо просто позлорадствует. Курамочи был ещё бодр, стоял у раковины, полоскал любимую кружку и обернулся на шаги Казуи. — Охренеть, — выдыхает он, оглядывая друга с ног до головы. Руки расслабляются настолько, что кружка выскальзывает и с грохотом падает в раковину. Он ругается, а затем облегчённо вздыхает, замечая, что та осталась целой. Быстро поставив кружку на столешницу, Курамочи полностью поворачивается к Казуе. Казуя переминается с ноги на ногу, не понимая, что вызывает такое удивление. Но он точно знает, чем пахнет: потом, шоколадом и порошком для стирки Савамуры. На коже всё ещё ощущаются следы от его губ и зубов: на шее под шарфом, на груди, и даже на внутренней стороне бёдер. — Ты ведь реально с кем-то встречаешься, — заявляет Курамочи. — Даже не пытайся отрицать. Пропускаешь командные ужины и возвращаешься домой в таком виде, Казуя, охренеть! Казуя молчит, отворачивая взгляд, и ставит бумажный пакет с шоколадом на кухонный стол. — Ты выглядишь, как… секс, — продолжает Курамочи, потрясённо рассматривая друга. Он подходит ближе, тянется к шарфу, чтобы увидеть засосы, оставленные Савамурой. — Ты полностью уничтожен. Когда он пытается оттянуть ворот рубашки Казуи, чтобы заглянуть дальше, тот резко отбивает его руку. Это не для чужих глаз, думает Казуя, ощущая, как тревога холодной тяжестью оседает внизу спины. Это только для Казуи — чтобы завтра вспомнить каждое место, которого касался Савамура, и заново пережить эту связь. Это для Савамуры — чтобы напоминать ему, что выбирает Казую снова и снова, каждый день, даже если они видятся только издалека, разделённые метрами и отбивающим на площадке. — Прекрати, — коротко бросает Казуя, отступая на два шага, чтобы увеличить дистанцию. — Занимайся своими делами. — Если честно, — говорит Курамочи, слегка усмехнувшись, — я просто хочу знать, каково это, спать с девушкой. Казуя сжимает зубы, его живот крутит от напряжения. — Понятия не имею, — отвечает он с непроницаемым лицом, взъерошивая волосы рукой. — Всё? — Да ладно! Ты не можешь этого не знать! Я думал, ты слишком увлечён тем, чтобы быть козлом, чтобы вообще с кем-то встречаться, но эти следы… они такие же, как после зимнего тренировочного лагеря. Ты точно всё это время встречаешься с одной и той же девушкой! Курамочи улыбается, и Казуя почти с уверенностью может сказать, что тот неверно понимает его реакцию. — Какая девушка смогла завоевать твоё внимание? Она красивая? У неё длинные или короткие волосы? У нас ведь спор на тему твоего вкуса. — Какая разница, какая длина волос? — бросает Казуя, пытаясь пройти мимо Курамочи. Но тот хватает рукой его талию, останавливая его. — Если она с тобой так долго, ты должен познакомить её с друзьями! Ты встречаешься с профессоршей или… — — Прекрати! — кричит Казуя, а потом сразу жалеет, замечая, как Курамочи ошарашенно убирает руку. — Это не… Это не то… Голос срывается, а голова начинает кружиться. — Я могу наконец пойти в душ? — Да, — говорит Курамочи после долгой паузы. — Потому что от тебя пахнет сексом. Сказано шутливым тоном, но голос звучит слишком плоско. В душе Казуя прижимает лоб к холодной стенке, позволяя воде стекать по спине. Каждый из оставленных следов слегка саднит. Он закрывает глаза и пытается успокоиться, но сердце продолжает выбивать акробатические фигуры. Было бы проще, думает он, если бы Курамочи знал. Но Казуя пытался начать этот разговор сотни раз и каждый раз сдавался, когда Курамочи отмахивался шуткой. Часть Казуи так уверена в Курамочи, что хочет выплеснуть всё начистоту и заполнить все те новые пустоты, что появились между ними за последний год. Но другая часть помнит все насмешки, шутки и презрительные «это так по-гейски», которые Казуя годами учился пропускать мимо ушей — на тренировках, в гостиной, везде. Наверное, это несправедливо, что часть Казуи, которая боится, настолько больше той, что хочет довериться. Но разве не таков Казуя всегда был вне бейсбольного поля? Он всё ещё тот капитан, что позвал Криса разбираться с Савамурой, потому что так проще, чем пытаться справляться с собственными чувствами. Всё ещё тот мальчишка, который перестал звонить матери, потому что слышать её голос казалось слишком болезненным. Курамочи уже в постели, когда Казуя возвращается в комнату. Впервые за долгое время он не включает свет, заставляя друга вставать. Снимает очки, оставляет их на столе и на ощупь пробирается к своей кровати, в темноте натягивая маску для сна, чтобы не видеть свет из окна. Потом ложится, слушая неровное дыхание Курамочи. — Я не хотел кричать, — говорит Казуя, и ненавидит, как сдавленно звучит его голос. Курамочи замирает в кровати наверху, тоже это слыша. — Это не потому, что ты не важен. Ты сам знаешь, что важен. Просто иногда мне кажется, что всё это… что я не могу этого удержать. Ты иногда так не думаешь? — Миюки, — говорит Курамочи. — У тебя самая дерьмовая личность на свете, а я всё ещё здесь. Что бы ты там ни скрывал, оно точно не хуже твоего чувства юмора. — Мне кажется, где-то среди этих оскорблений было что-то ободряющее, — отвечает Казуя, его язык слишком тяжёлый, чтобы прозвучать саркастично. — Спасибо за это. — Через шесть часов тренировка, — ворчит Курамочи. — Заткнись и ложись спать. Казуя делает вдох, выдыхает. — Это ещё что за манера разговаривать с будущим капитаном? — Да спасёт нас всех бог, — бормочет Курамочи, а Казуя смеётся. Почти искренне.

⚾

Март приходит, словно лев, и с его теплым рыком холодная зима подходит к концу. Это означает возвращение к тренировкам на свежем воздухе, и вся команда оживает вместе с травой на поле. Тренировки наполняются громким энтузиазмом — впереди последний месяц перед началом турнира Большой шестерки. Утренняя практика, перемежающаяся с визитами в круглосуточные магазины и вечерними сессиями питчинга, заставляют Казую скучать по настоящему соревновательному давлению. Межсезонье кажется бесконечным, и даже при том, что Савамура — одновременно лучшее и худшее из возможных отвлечений, ничто не сравнится с бейсболом. И, размышляет Казуя, ничто не сравнится с бейсболом вместе с Савамурой. До того как весна окончательно вступает в свои права, они проводят товарищеские матчи против университетов Комадзава и Кокугакуин, и Савамура восстает из пепла своей травмы плеча, словно горящий феникс. Его подачи, которые он посылает прямо в перчатку Казуи, быстрее, чем когда-либо прежде, и острее, словно возможность снова выйти на поле и сыграть реальную игру утроила его и без того невероятную концентрацию. Оба матча заканчиваются без единого пропущенного очка, и Казуя наслаждается видом бэттеров из другой команды, смотрящих на Савамуру. В их глазах он с каждой подачей превращается в огнедышащего дракона, и нет ничего, что Казуя любил бы больше, чем использовать арсенал фастболов Савамуры, чтобы медленно лишать противника шансов на атаку. — Он ужасен, — говорит Санджо после игры с Комадзавой. Матч завершился полным разгромом, а Савамура светится от гордости, насмехаясь над Курамочи, пока Шиба пытается остановить того от очередного борцовского приема. — Вы вместе ужасны. Не могу поверить, что ты попросил чендж-ап в седьмом иннинге. Казуя смеется: — Савамура обожает такие штуки. Даже если бы бэттер задел мяч, Савамура бы так завелся, что отправил бы мне супербыструю подачу в следующий раз, и, благодаря путанице в скорости, бэттер всё равно бы промахнулся. Он оборачивается к скамейке запасных и видит, как Такарада смотрит на Савамуру с тем тихим, грустным выражением лица, которое появляется только тогда, когда она думает, что за ней никто не наблюдает. Она всё ещё занимается с ними каждый четверг, но исчезли те мягкие прикосновения к предплечью и привычка заправлять волосы за ухо. Казуя не скучает по этому, даже если чувствует разъедающую вину за всё остальное. — Как ты вообще успеваешь продумывать всё это прямо во время игры? — Санджо толкает Ичиносе. — Эй, капитан, ты так можешь? — Хех, я ведь не тот кетчер, из-за которого каждую неделю появляются скауты, чтобы его посмотреть, — отвечает Ичиносе, снимая свои перчатки для биты. — В любом случае, такие комбинации требуют абсолютной веры в питчера. Это то, что выделяет Миюки и Савамуру как бэттери. — Абсолютная вера в питчера, да? — Санджо горько усмехается. — У меня недостаточно точности для этого, даже если я в этом году значительно улучшился. — Он вытирает руки о штаны формы. — Они ведь здесь также из-за Савамуры, верно? Скауты. Всегда есть команды, которые ищут новых и интересных питчеров, а Савамура и Нарумия — лучшие в регионе Токио, ну разве что кроме Умемии, но его команда настолько слабая, что он даже не может как следует проявить себя. Казуя пожимает плечами. — Как я уже говорил Ичиносе, они тратят своё время, пока я не перейду на четвертый курс. — Ого, какая преданность, — Санджо смеётся, хлопая Казую по козырьку кепки, от чего она почти слетает с головы. Казуя поднимает её, выпрямляется и замечает, что перед ним стоит Савамура с руками на бёдрах и лицом, раскрасневшимся от напряжения. — Поздравь меня! — Я подумаю, — отвечает Казуя, и товарищи по команде вокруг них усмехаются, слушая привычные подшучивания, пока они готовятся выстроиться в линию для рукопожатий. Две недели спустя, в марте, после тренировочной игры с Кокугакуином, в которой соперники смогли сделать всего три хита и не набрали ни одного очка, класс истории Казуи получает задание на проект. Он и Уэхара, которая тоже записалась на этот курс, идут в музей Эдо-Токио, чтобы посмотреть выставку, посвящённую ёкаям в японском искусстве, для групповой презентации. — Ну, это хотя бы интересно? — говорит Уэхара, покупая билеты со скидкой по студенческому удостоверению. На улице достаточно тепло, чтобы Казуя снова надел свою ветровку команды Мэйдзи вместо куртки. Мужчина за стойкой бросает один взгляд на ветровку и даже не утруждает себя чтением студенческого билета. — Тема про ёкаев довольно весёлая, так что пару часов на это потратить не жалко. — Здесь нет благовоний, так что, думаю, ты выдержишь, — отвечает Казуя, и Уэхара смеётся, прикрывая рот рукой, хотя в её глазах мелькает тот весёлый блеск, который так напоминает ему его мать. — Савамура, кстати, завидует, что мы делаем это в рамках учебного задания. — Правда? — улыбается она. — Ему стоило пойти! Ты его звал? — У него сегодня медосмотр и огромное эссе, — отвечает Казуя, недолго раздумывая, странно ли, что он так хорошо знает расписание Савамуры. — Иначе он был бы здесь. Хотя, наверное, нас бы выгнали за его восторженные крики. — С Савамурой никогда не бывает скучно, — Уэхара отбрасывает чёлку с лица. — Это замечательно, правда? — Я никогда не соглашусь с этим вслух, — отвечает Казуя, и на этот раз, когда Уэхара смеётся, она даже не прикрывает рот рукой, обнажая кривой клык, когда её губы растягиваются в улыбке. На выходе из музея они проходят через сувенирный магазин. Казуя не интересуется сувенирами, поэтому не утруждает себя рассматриванием витрин, даже когда Уэхара задерживается у стенда с репликами антикварных вееров. Он уже собирается достать телефон и написать Курамочи, чтобы узнать, что тот хочет на ужин, как замечает ужасный галстук на стойке у кассы. Сдерживая смешок, он снимает галстук с пластиковой вешалки, чтобы рассмотреть материал, радуясь, что качество не самое плохое. Он сразу направляется к кассе, а Уэхара, заинтересованная, подходит и встаёт рядом. — Это… интересный выбор, — дипломатично замечает Уэхара, и Казуя широко ей улыбается. — Мне нравится узор, — говорит он, наблюдая, как её глаза прищуриваются от любопытства. — Не помню, чтобы я видела на тебе что-то с узором, кроме старой клетчатой рубашки. — О, это не для меня, — тут же отвечает Казуя, пока мужчина за стойкой аккуратно заворачивает галстук в папиросную бумагу и кладёт его в подарочную коробку. — Кого ты так ненавидишь, чтобы подарить жёлто-чёрный полосатый галстук? — Уэхара заправляет волосы за плечи. Её длина почти такая же, как у Казуи, хотя сегодня его волосы собраны в высокий узел, чтобы не лезли в лицо. — Он похож на… — Шмеля? — с довольной улыбкой заканчивает Казуя, и Уэхара выглядит ещё более озадаченной. — Знаю. — Он оплачивает покупку и принимает пакет от кассира. — Это идеальный подарок, правда. — Теперь я понимаю, что имеют в виду Такарада и Савамура, говоря, что ты странный, — замечает Уэхара. — Ты не можешь дождаться момента, чтобы подарить этот уродливый галстук. — Только заметила? — Казуя ухмыляется и хлопает ресницами. — Моё красивое лицо больше это не скрывает? Казуя доволен, когда Уэхара хихикает и совсем не краснеет. — Совсем не скрывает, Миюки. — Отлично, — отвечает он, и её глаза на мгновение расширяются, прежде чем лицо снова расплывается в улыбке. Казуя кладёт завёрнутый галстук в ящик стола на пару дней, раздумывая, нужен ли повод, чтобы подарить его Савамуре. Савамура ведь дождался подходящего момента, чтобы подарить ему резинки для волос. Но это был настоящий подарок, а не глупая шутка. Казуя никогда особо не разбирался в подарках. Он не знает этикета для серьёзных подарков, но эта затея кажется ему забавной. Он хочет заставить Савамуру смеяться. В конце концов, Казуя кладёт галстук в свою сумку через плечо, оставляя его там, зная, что случай представится сам собой, и почти забывает о нём. Белый день выпадает на понедельник, и Савамура впервые за год опаздывает на тренировку. Кумай, дежурившая у ворот, без всяких возражений идёт, чтобы его впустить. — Если бы это был я, — говорит Казуя Такараде, — ты бы оставила меня за воротами до того, как Маэда провёл перекличку. — Савамура заранее позвонил тренеру Нумамото и сообщил, что опоздает, потому что зашёл в литературный кружок, чтобы раздать ответные шоколадки, — отвечает Такарада. — Теперь это считается уважительной причиной? — Казуя чешет затылок, вытягивая несколько прядей из своего хвоста. — Никто не хочет наказывать Савамуру за то, что он добрый, — тонко улыбается Такарада. — Может, тебе стоит взять с него пример? У Казуи уже на языке шутка о том, что её симпатии слишком очевидны, но он сдерживается, зная, что всё ещё немного натянуто. Казуя считает себя человеком, который не слишком заботится о чувствах других, но это никогда не означало, что он должен быть жестоким. — Может, и стоит, — говорит он, мягко толкая её плечом. Такарада, удивлённая, поднимает взгляд и улыбается ему, а Казуя одаривает её преувеличенным подмигиванием, отчего она расслабляется и тихо вздыхает. — Такарада-семпай! — крик Савамуры прорезает поле и доходит до трибун. Он подбегает, доставая из почти пустого мешка, который был полон ещё утром, неаккуратно завернутую коробку с шоколадками. Савамура прикрепил ленты ко всем коробочкам ещё вчера, но только несколько из них он аккуратно завернул, пытаясь быть аккуратным, но в основном сделав смятые края и плохо наклеенные полоски скотча. — Счастливого Белого дня! Такарада берёт коробку осторожно, обеими руками. — Спасибо, — говорит она, и Савамура расплывается в довольной улыбке. — Спасибо, что ты такая замечательная семпай! В отличие от этого идиота… — Этот идиот помогал тебе с новым номером два часа своего свободного времени вчера, — вставляет Казуя. — Что может быть более награждающим, чем провести время с любимым питчером, работая над новым хватом?! — Практика с битой, — отвечает он спокойно, и Савамура обиженно надувает губы, пока Такарада смеётся. — Вы двое — настоящая комедийная пара, — говорит она. — Курамочи прав, вы ведёте себя как женатые. — Мы точно не женаты! — лицо Савамуры сморщивается, и Казуя не знает, что нелепое он собирается сказать, поэтому даёт свой ответ. — Ха! Савамура может и захочет заключить со мной контракт на мои услуги кетчера на всю жизнь, но кольцо мне он точно не дарил! Такарада смеётся ещё громче, а Савамура ошеломлённо смотрит на него, прежде чем встряхивает всё тело, как мокрый щенок. — Брак — это не для того, чтобы обеспечить себе услуги кетчера! Как это не романтично! — Он на мгновение хмурится, но тут же отвлекается на Ичиносе, который нетерпеливо зовёт его к себе, где он разговаривает с Нумамото. — Поговорим позже! — Знаешь, — говорит Такарада, — тебе стоит позволить кое-кому из репортёров случайно подслушать, как ты говоришь такие вещи. — Что за вещи? — спрашивает Казуя, зацепив пальцем воротник своей компрессионной футболки и натягивая. — Про брак? Я просто дразню его. Он однажды читал мне лекцию о том, что для него значит брак. Он такой мягкий парень. — Ну, это очевидно шутка для своих, но у вас с Савамурой достаточно большая аудитория в интернете. — Аудитория? — Казуя хрустит пальцами, ухмыляясь, когда Такарада морщится от звука. — Мы оба довольно заметны среди университетских игроков. — Я имею в виду, что за вами двумя наблюдают. Людям очень интересна ваша бэттери и ваша дружба. — Увидев встревоженный взгляд Казуи, она смеётся. — Ну, как у айдолов. Это просто бессмысленные сплетни, которые поднимают вашу популярность, не так ли? — Она пожимает плечами. — Честно говоря, странно осознавать, что я знаю кого-то, кто наверняка станет знаменитым. Этот разговор вызывает у Казуи неприятное ощущение, и это чувство остаётся с ним на протяжении всей практики. — Ты в плохом настроении, — замечает Савамура, когда он сопровождает Казую и Курамочи обратно в их квартиру. — Нет, я не в плохом настроении, — отвечает Казуя сразу. — Ты всё время срывался на Учиде во время тренировки. — Савамура наклоняется к нему, теребя плечо, а Казуя, вспомнив, как люди в интернете обсуждают их дружбу, отталкивает его руку и отходит. Это настолько очевидно, что Курамочи поднимает брови, и Казуя избегает этого взгляда и больного взгляда Савамуры. — Тебе не нужно постоянно прикасаться ко мне, — говорит Казуя тихо, чувствуя, как Савамура вздрагивает. — Да, — тихо отвечает Савамура. — Прости. Он молчит до конца пути, разделяясь с ними, когда приходит время вернуться в свою квартиру, с вялым прощанием, и Курамочи ждёт всего десять секунд, прежде чем говорит: — Итак… могу ли я спросить, что тебя беспокоит, или ты будешь вести себя как непослушный ребёнок, тоже отталкивая мою руку, как воришка сладостей? — Есть… незнакомцы, которые слишком интересуются, как я взаимодействую с Савамурой. — Казуя вытаскивает резинку для волос, позволяя своим мокрым от пота волосам упасть на плечи. — Это не такая уж большая проблема. Мне просто это не нравится. — Ты правда переживаешь? — спрашивает Курамочи. — Ты ведь никогда не волновался, что другие думают о тебе. — Он останавливается и достаёт карту, чтобы пропустить их в здание, так как охранник не на посту. — К тому же, ты никогда не реагировал, когда я дразнил тебя по поводу Савамуры как твоего парня. Я думал, что тебя это вообще не беспокоит. — Конечно, это меня беспокоит, — резко отвечает Казуя, когда они доходят до лифта и нажимает стрелку вверх. — Сплетни могут разрушить карьеру. Идти на поводу у них… — его рот наполняется кислым вкусом. — Идти на поводу помогает сделать это не такой большой проблемой. Если бы я показал, что мне это не нравится, я стал бы главной мишенью. Я этого не хочу. — Хм, — задумчиво произносит Курамочи. — Это тебя беспокоит, потому что ты не хочешь, чтобы это повлияло на твою бейсбольную карьеру. Интересно. — Он расстёгивает верхнюю пуговицу своей формы, когда они выходят из лифта и идут по коридору к двери. — Всё равно тебе не стоило срываться на Савамуру. Он выглядел так, будто ты его пнул. Бедный парень. — Переживёт, — отвечает Казуя, пока Курамочи открывает дверь. Затем он невозмутимо толкает соседа по комнате в стойку для обуви, чтобы первым занять душ. Когда он выходит из душа, его телефон светится от входящего сообщения. Оно от Савамуры. ты точно в порядке? Казуя садится за стол и кладёт щёку на его поверхность, очки сидят криво, пока Курамочи не выходит из душа. — Ты всё ещё здесь? — А где мне ещё быть? — невнятно бормочет Казуя, всё ещё держась за телефон. — Сегодня Белый день, — говорит Курамочи, будто это что-то важное. — Ну и что? — Я знаю, у нас с тобой негласный пакт не обсуждать твою явно бурную личную жизнь, — говорит Курамочи, — но после того, как ты вернулся на День святого Валентина, выглядя так, будто тебя разорвали в зоопарке, я думал, ты будешь занят сегодня вечером. Казуя не удостаивает это ответом, вместо этого поднимает телефон и смотрит на неотвеченное сообщение. — Кажется, ты всё-таки хочешь быть где-то в другом месте, — добавляет Курамочи. — Может быть, — говорит Казуя, поднимаясь со стола, берёт шапку, ветровку и свою переполненную сумку, которая висела на спинке стула. — Пойду сделаю домашку в другом месте. В холодильнике остались овощи и рис с обеда. Думаю, ты справишься с разогревом готовой еды. — Проваливай уже. — Курамочи машет рукой. — Я всё равно через час встречаюсь с Шибой на турнир по Tekkan 5. Увидимся. — Увидимся, — отвечает Казуя и выходит за дверь. Он заходит в квартиру Савамуры, снимает куртку и обувь, оставляет сумку и идёт дальше. Савамура стоит на коленях на полу в одном белье и перебирает журналы, но поднимает голову на звук шагов Казуи. — Не думал, что ты вообще будешь со мной сегодня разговаривать, — говорит он, надув губы. — Об этом и речь, — говорит Казуя. — Я пришёл, потому что у меня для тебя подарок. Савамура выглядит озадаченным, вскакивает на ноги, мышцы играют под кожей. — Это из-за Белого дня? — Нет, — отвечает Казуя. — В Белый день дарят подарки девушкам, а ты — не девушка. — Он делает паузу. — И вообще, я не из тех, кто отмечает такие праздники, так что извини. — Он возвращается в прихожую, достаёт коробку из сумки. — Я купил это пару дней назад. Это не-подарок к Белому дню. Савамура смеётся и без колебаний берёт коробку. — А, так это «извинение за то, что был козлом», да, Миюки-семпай? — Извинения дают мне звание семпая? — Казуя наблюдает, как пальцы Савамуры медленно разворачивают подарочную упаковку. — Забавно. — Это не что-то странное, да? — Савамура медленно разворачивает подарок, достаёт из коробки и разворачивает бумагу, пока не появляется галстук. — Да ты издеваешься, Миюки Казуя?! — Казуя заливается смехом, а Савамура смотрит на него с выражением предательства, пока наконец не решается достать галстук и повесить его между ними. — Он с узором в виде пчел! — Знаю, я сразу о тебе подумал! — Савамура смотрит на галстук так, словно держит змею, а не кусок ткани. — Тебе не нравится? — спрашивает Казуя с широкой улыбкой, которая уже начинает болеть, и Савамура, хотя и старается хмуриться, тоже начинает улыбаться. — Я думаю, ты слишком странный, чтобы это объяснить словами, — отвечает Савамура, протягивая галстук обратно Казуе. — Ну? Наденешь на меня? Казуя берёт галстук из пальцев Савамуры и обвивает его вокруг шеи, медленно завязывая узел. Он специально касается кожи при каждом движении. Савамура остаётся неподвижным, внимательно следя за тем, как Казуя большим пальцем разглаживает полувиндзорский узел, пока тот не висит идеально ровно. — Идеально, — говорит он. — Моя пчёлка! — Он дважды слегка дёргает за галстук, и Савамура сглатывает, чувствуя, как ткань затягивается вокруг шеи. — Ну как? Хороший не-подарок? — Я могу придумать подарок и получше, — отвечает Савамура. Казуя, который прекрасно может придумать то же самое, тянет за галстук ещё раз, чтобы притянуть Савамуру для поцелуя. Он не выпускает галстук даже тогда, когда Савамура толкает его на кровать и начинает стягивать с него одежду. — Ты собираешься держаться за него всю ночь? — спрашивает Савамура, а Казуя ухмыляется, слегка дёргая за галстук для акцента. — Это как поводок, — дразнит он, — на случай, если ты вдруг решишь далеко убежать. Савамура нависает над ним, упираясь руками и ногами в кровать по обе стороны от Казуи, словно клетка. На нём только нижнее бельё и галстук, а смотрит он на Казую так, будто в мире больше ничего не существует. Его глаза — Казуя обожает глаза Савамуры — сверкают ярче звёзд, пока он смотрит прямо в его собственные. — Даже если ты иногда полный придурок, я не уйду, если ты сам меня не попросишь, — отвечает Савамура. — Никогда. Казую пробирает дрожь, и он приподнимается с кровати, чтобы прижаться губами к изгибу челюсти Савамуры, целуя и посасывая, пока Савамура не наклоняет голову, чтобы найти его рот своим, переплетая их губы и языки, пока у обоих не перехватывает дыхание. — Я не против, знаешь, — выдыхает Савамура, выгибаясь, чтобы провести губами вниз по шее и груди Казуи, пока не берет в рот его сосок, слегка прикусив зубами. — Если ты хочешь держаться за меня. Я хочу, чтобы ты держался. Мне нравится знать, что ты будешь. — Ты ещё не понял, что я не тот, за кого стоит держаться? — Он проводит свободной рукой вниз по быстро темнеющим плечам Савамуры. Вчера они оба были на улице в одних майках из-за неожиданного тепла, и теперь оба чуть загорели. — У тебя тоже веснушки появляются на солнце, знаешь! Те, что на груди и плечах, выглядят как карта звёзд! — Савамура прикладывает губы к каждой из них, оставляя жаркие следы, посасывая их до красноты. — Карта звёзд? — Казуя хрипит, раздвигая ноги шире, чтобы дать место плечам Савамуры, которые двигаются вниз. Галстук натягивается между ними. — Ммхмм, — Савамура облизывает дорожку к веснушке прямо над бедром Казуи, отчего тот содрогается. — Что логично, потому что иногда ты кажешься мне целой вселенной! Будто куда ни глянь — ты там, и… — Чёрт, — перебивает Казуя, подтягивая Савамуру обратно за галстук, чтобы снова поцеловать его, уже не думая о том, что оба возбуждены, пока притягивает Савамуру к себе и целует его, кажется, бесконечно долго. Савамура ёрзает против него, царапает, как дикий зверь, оставляя длинные красные следы на коже Казуи. — Чёрт, — повторяет он, когда Савамура кусает его шею, оставляя десятки меток на ключицах. — Так что даже не думай, — говорит Савамура, втираясь в него, их возбуждённые тела трутся друг о друга с минимальным облегчением, — что я не сделаю всё, чтобы держаться за тебя, если ты дашь мне шанс! Казуя чувствует, как его сердце вот-вот взорвётся, и он впивается пальцами в шёлк галстука, возможно, портя его, резко дёргает Савамуру и обхватывает его ногой под ягодицами, чтобы не дать ему отстраниться. — Слишком просто, говорить такие вещи! — Я никогда не боялся своих чувств, — отвечает Савамура, усмехаясь и кладя руку на бедро Казуи. — Не то что ты. — Он улыбается шире. — Но знаешь, ты удивительно слаб перед романтикой, Миюки Казуя! Я просто слаб перед тобой, думает Казуя, и снова целует Савамуру, толкая бедра вперед, чтобы вырвать из них обоих протяжные стоны. Уставшие и липкие, они лежат почти раздетыми на постели Савамуры. Подушки и одежда разбросаны по полу, а Казуя тяжело обнимает Савамуру, с трудом подавляя дремоту. Савамура, всё ещё в галстуке, проводит руками вверх и вниз по спине Казуи, пока тот лениво целует его плечи и шею без особой цели. Между их телами всё липкое, но Казуя не спешит отрываться от теплоты Савамуры. — Ах да, — внезапно говорит Савамура. — У меня тоже есть не-подарок к Белому дню! — Мм? — Казуя слегка приподнимается, чтобы видеть его лицо. Савамура выглядит изможденным, и это ему идет, ведь так же он выглядит после изнурительных игр. — Ты когда-нибудь бывал в Америке? — Нет, — отвечает Казуя. — Я только один раз ездил за границу. А что? — Дело в том, что новый парень Ваканы подарил ей билеты на игру San Francisco Giants на Золотую неделю, и мы собирались поехать. — Ты с Ваканой? — Казуя скользит бедром между ног Савамуры, наслаждаясь его мгновенной реакцией. — Мой подарок — это неделя тишины и покоя? — Неееет, — отвечает Савамура, ёрзая под Казуей, пока его полумягкий член не прижимается к бедру Казуи. — Теперь Вакана не может поехать. Но мы уже забронировали Airbnb на неделю… — Что это? — перебивает Казуя, пробуя незнакомое слово на языке. — Airbnb? Это отель? — Нет, мы арендовали комнату в квартире рядом со стадионом, так дешевле. Ты совсем застрял в 1990-х, Миюки Казуя! — Лучше так, чем в 1390-х, — отвечает Казуя, добавляя немного давления, пока Савамура растет под ним. — Значит, вы сняли комнату и у вас есть билеты на игру. Савамура стонет, и звук отдаётся прямо в пах Казуи. — И у меня накопилось много миль на кредитной карте, — добавляет Савамура, хватая Казую за ягодицу широкой ладонью и сжимая. — Хватит на дешевые билеты туда-обратно для нас обоих. — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? — Казуя замирает, смотря на Савамуру. — Конечно! — Савамура проводит рукой вверх по его спине и потом царапает обратно вниз. — Разумеется, хочу! — Ты не думаешь, что… — Казуя закрывает глаза. — Ты не думаешь, что это будет странно — поехать вместе в отпуск на Золотую неделю? — Нет, — отвечает Савамура. — Мы же едем на бейсбол. Я собирался ехать с Ваканой. — Люди всё время думают, что Вакана — твоя девушка, — отвечает Казуя. — Не будь глупым. — Это потому, что она девушка, а люди всегда предполагают, что мальчики и девочки хотят встречаться друг с другом. Даже когда вы совсем маленькие, и это никому не интересно, они говорят что-то вроде «он будет отличным парнем для неё» или «похоже, они влюблены друг в друга!». Поэтому я думал, что женюсь на Вакане. Все так говорили, потому что мы были друзьями. — Его голос становится тихим. — Никто никогда не говорит такое о двух мальчиках, Казуя. Казуя вздыхает и открывает глаза. Савамура смотрит на него серьёзно, и Казуя приподнимается, чтобы снова ухватить его галстук, пропуская шелк между пальцами. — Ну, думаю, будет плохо, если я оставлю тебя одного в Сан-Франциско. Ты можешь попасть в приют для животных, а я до сих пор не сделал тебе жетон с именем… Савамура целует его, и Казуя смеётся, отвечая на поцелуй, одновременно прижимаясь сильнее, чтобы отвлечь Савамуру от его гнева. Через двадцать минут, уже полностью измотанный, Казуя лениво поднимает телефон с пола, чтобы отключить будильник. — Эй, — говорит Савамура хриплым голосом. — Дай мне его. Казуя, не думая, разблокирует телефон и протягивает его. — Что ты делаешь? — Устанавливаю тебе TripAdvisor, — бормочет Савамура. — На тебя нельзя положиться с важными приложениями. — Хорошо, — отвечает Казуя. — Добавишь туда Сан-Франциско? — Да, — подтверждает Савамура. Казуя смеётся, утыкаясь лицом в шею Савамуры. И даже несмотря на липкость и холод, на необходимость вернуться домой, он медленно засыпает.

⚾

22 марта, через два дня после весеннего равноденствия, на стадионе Мэйдзи проходит открытая тренировка в преддверии турнира Big6. Савамура переполнен энергией, пока Казуя разминает его, и, зная, что на трибунах присутствуют команды-соперники, Казуя ограничивает его бросками, которые уже хорошо известны. Он показывает ровно столько, чтобы заставить остальных нервничать, но скрывает большую часть того, на что способен Савамура в настоящей игре. — Всё дело в эффекте неожиданности, — говорит Казуя, когда Савамура нетерпеливо просит дать попробовать что-то новое. — Мы же не хотим портить сюрприз, когда они встретятся с этим на домашней базе, правда? Савамура отвечает хитрой улыбкой: — Мне нравится, как ты думаешь. — Тебе всегда нравится, когда мы играем в броски, — отвечает Казуя. Савамура смягчает свою улыбку до такой степени, что Казуя поспешно уходит с питчерской горки, чтобы случайно не покраснеть. После тренировки Казуя замечает знакомую светлую шевелюру у ограждения. Нарумия Мей стоит там в куртке Васэды, засунув руки в карманы, с неизменным недовольным выражением лица. Казуя усмехается, лениво направляясь к нему. — Не избегай меня, как в прошлый раз после нашей игры, — говорит Мей. — У меня тогда были другие заботы, — отвечает Казуя, цепляясь пальцами за звенья забора и наклоняясь вперед. — Не было настроения. Что ты здесь делаешь? Шпионишь за нами, Мей? Мей хмурится: — Убеждаюсь, что твой любимый питчер снова в форме. Не хочу, чтобы пресса нашла оправдания, когда я его побью. — Вот как? — Казуя усмехается. — Чувствуешь себя неуверенно? — Даже с вами двоими в одной команде, я всё равно лучший питчер в Токио! — возмущённо заявляет Мей, его преувеличенная гримаса вызывает у Казуи неожиданное осознание. В чем-то Мей напоминает Савамуру. Не во многом, но иногда становится очевидно, что есть нечто общее между питчерами — качества, которые тянут их к горке, так же как определённые личности всегда оказываются у домашней базы, чтобы управлять защитой. — Я хочу размазать Савамуру по полу, когда он будет в своей лучшей форме. — А это твой способ компенсировать поражение в том матче, где ты проиграл дуэль питчеров Савамуре с больным плечом? — Казуя выпрямляется, подчёркивая разницу в росте. — Как… великодушно. Шипя от злости, Мей бьёт по забору ногой: — Всё такой же заносчивый, вижу, Казуя. Годы тебя не изменили. Казуя смеётся: — Изменили. Просто не в тех аспектах, которые касаются тебя. — Почти рад, что ты не мой кетчер, даже если ты лучше любого другого в лиге. Я бы не выдержал твоего острого языка каждый день. — Да, тебе бы пришлось, — усмехается Казуя, слегка наклонив голову. — Хотя, разве мы не решили, что мой язык — не в твоём вкусе? Скрипя зубами, Мей ещё сильнее хмурится: — Кто знал, что это будет стоить мне кетчера, чтобы это понять. — Не стоило, — отвечает Казуя, отцепляя пальцы от забора и разворачиваясь. — А теперь мне пора на собрание команды. — Мы встретимся во второй с конца неделе турнира, — быстро говорит Мей, прежде чем Казуя успевает уйти. — Не дай Савамуре переутомить себя до этого! — У меня нет планов позволить ему это сделать снова, — отвечает Казуя, махнув рукой в сторону Мея, не оборачиваясь, и направляется обратно к трибунам, чтобы сесть рядом с Учидой. — Это был Нарумия Мей? — шёпотом спрашивает Учида, и Казуя кивает. — Он твой друг, да? — Что-то вроде того, — отзывается Казуя, на мгновение встречаясь взглядом с Савамурой, прежде чем полностью сосредоточиться на тренере Маэде, который начинает разбор тренировки. — Знаешь, я тут подумал, — говорит Савамура, пока они собирают своё снаряжение. На его щеке тянется полоса грязи после падения во время тренировочной подачи, а нос красный от солнца. — Да? — Казуя большим пальцем стирает грязь с его лица, а затем запоздало проверяет, не заметил ли кто-нибудь этот жест. Никто на них даже не смотрит. — Нарумия Мей… Вы когда-нибудь… — Савамура морщится. — Нет! На самом деле я не хочу знать ответа! — Ответ всё равно неинтересный, — отвечает Казуя, и Савамура задумчиво втягивает в себя нижнюю губу. — Большинство вещей, связанных с тобой, мне интересны, — говорит он, застёгивая молнию на своей ветровке. Казуя замечает, что она тесновата в плечах, и знает, что на спине написано его имя, а не Савамуры. Ощущение владения захватывает его с той же силой, что и всегда. — Пошли домой, воришка, — бросает Казуя, и Савамура смеётся, берёт свою сумку и следует за ним с поля. Казуя мельком смотрит туда, где стоял Нарумия, но того уже давно нет. И Казуя не против. В следующий раз, когда он увидит Мея, команда Казуи будет побеждать его.

⚾

Прошлой весной на фестиваль сакуры никто не звал Казую. Он слышал о нём мельком на тренировке, но команда отправилась туда без него. Как и вечеринки, ужины и командные встречи, он оставался в стороне, предпочитая, чтобы подобные социальные события проходили мимо. В этом году Такарада говорит о фестивале так, будто само собой разумеется, что Казуя пойдёт со всеми. Прежде чем он успевает что-либо возразить, Савамура с энтузиазмом сообщает, что заскочит за Казуей и Курамочи, чтобы они вместе дошли до квартиры Такарады и её соседки. Кумай и Ширасу уже договорились встретиться с ними в нескольких кварталах от парка Уэно, чтобы избежать толпы. Когда они доходят до парка, вишни сорта Ёшино уже несколько дней находятся в полном цвету. Их нежные розовые лепестки покрывают главную аллею, словно сцена из открытки или сна. Савамура, как оказалось, знает много о сакурах. Он рассказывает Такараде и Кумай, как долго парк Уэно является местом проведения одного из крупнейших фестивалей цветения сакуры в Японии, и упоминает о бумажных фонарях, которые возвещали приход весны на прошлой неделе. — Ух ты, — говорит Курамочи, — для парня, который едва справляется с половиной своих уроков, ты просто кладезь знаний. — Я думал, твои исторические интересы ограничиваются самураями, — добавляет Казуя, и Савамура заливается краской. — Видишь, ты можешь учиться, если постараешься, идиот! — Это и есть история про самураев! Семья Токугава похоронена здесь, между прочим! — Да ну? — Казуя притворно интересуется, и Савамура уходит вперёд, доставая телефон, чтобы снять крупным планом бледно-розовые лепестки для своего инстаграма, оставляя остальных позади. Ширасу в какой-то момент берёт Кумай за руку, и они идут так вдоль аллеи, оставив всех позади. Что-то похожее на зависть возникает в груди Казуи, когда он думает о том, каково было бы почувствовать руку Савамуры в своей, но он быстро отгоняет эту мысль. Такарада, идущая рядом, улыбается и делает снимок на телефон, а затем бросает задумчивый взгляд на спорящих Курамочи и Савамуру, которые соревнуются, кто кого дольше удержит в захвате. — Всё ещё переживаешь? — спрашивает Казуя с лёгкой насмешкой. Такарада бросает на него сердитый взгляд: — Не смей надо мной смеяться, Миюки. Казуя запрокидывает голову, глядя на арки из ветвей, и вдыхает сладкий аромат цветов. — Не собирался, — признаётся он. — Я просто… Прости. Такарада смотрит на него, как на пришельца, и лицо Казуи становится горячим от смущения. Она прочищает горло. — За что? — Ну, я много дразнил тебя из-за него. Всё время. — Друзья иногда дразнят друг друга, — говорит она, поджав губы. — Или ты уже знал, что я ему не нравлюсь? — Сначала нет, — честно отвечает Казуя. — Он сказал мне в конце лета, что это не так… что ему это просто неинтересно. Но когда вы стали ближе, я подумал, что он мог передумать. — Он пожимает плечами. — Но потом он снова сказал, что вы просто хорошие друзья. И начал встречаться с Казуей. Тот переводит взгляд на Ширасу и Кумай, идущих впереди. — Перед Рождеством я уже точно знал. — Почему ты мне не сказал? — медленно спрашивает Такарада. — По многим причинам, — отвечает Казуя. — Во-первых, я не знал, имел ли я на это право. И не был уверен, что вообще могу это рассказывать. — Он проводит рукой по волосам, цепляясь за пару запутавшихся прядей. — Я не жалею, что не сказал. Жалею только, что дразнил тебя, когда знал, что это вряд ли произойдёт. Прости за это. — Твое извинение настолько удивительно, что, возможно, ты даже заслуживаешь прощения, — говорит Такарада с напускной важностью. Её глаза слегка влажные. — Ты больше так не будешь, да? — Не с тобой, — отвечает Казуя. — Ты… мы друзья. Я не особо задумываюсь, как мои слова влияют на большинство людей, но с тобой… мне это важно. Такарада несколько секунд ошеломлённо смотрит на него, а затем улыбается. — Хмм, — говорит она, — это было неплохо, Миюки. Может, у тебя всё-таки есть будущее в человеческих отношениях. — Не надейся, — отвечает он, а она убегает вперёд, цепляясь за руку Кумай с одной стороны и вовлекая Савамуру, который вырвался из захвата Курамочи, в разговор о сёгуне Токугава. Курамочи идёт рядом с ним. — Это было мило, что ты извинился перед Такарадой, — говорит он. — Подслушиваешь? — приподнимает бровь Казуя. — Мы в общественном месте, — говорит Курамочи. — Что я услышал, то услышал, и больше тут нечего обсуждать. — О, может, мне рассказать об этой логике Такараде? — спрашивает Казуя, и Курамочи что-то бурчит себе под нос, прежде чем его вдруг осеняет. — Эй, ты ведь знал, что Савамура не заинтересован в Такараде? Значит, ты знаешь, кто ему сейчас нравится? — Ты такой сплетник, — говорит Казуя. — Может, тебе стоит больше сосредоточиться на развитии своей несуществующей личной жизни! — Он смеется и немного ускоряет шаг, догоняя группу, погружаясь в поток болтовни Савамуры о наследии сёгуната в общем. — Это ведь не «нет», — кричит Курамочи ему в спину, и Казуя снова проводит рукой по волосам, его сердце сильно бьется в ушах. Позже, на поезде, по пути обратно в кампус, сидя рядом в двух смежных местах, когда их друзья сидят дальше по вагонам, обсуждая что-то тихо, но не настолько тихо, чтобы не вызвать неодобрения усталых офисных служащих, которые едут домой после работы: — Ты говорил с Такарадой обо мне? — шепчет Савамура. — Ты настоящий сердцеед, — отвечает Казуя, тоже тихо. — На этот раз разговор был больше обо мне, чем о тебе. Не переживай. — Мне не нравится огорчать людей, — говорит Савамура, так близко, что Казуя чувствует его тепло. Он может пахнуть цветами сакуры, из-за того что цветок застрял за его ухом, бледный на фоне темных, богатых каштановых волос. — Но Такарада никогда не была для меня. Даже если бы я нравился девушкам, это не была бы она, когда я не могу отвести взгляд от тебя. — Знаю, — отвечает Казуя, думая о Савамуре: то в ветровке, то с тем ужасным галстуком на шее, который он позволяет Казуе держать. — Не отворачивайся. Иначе ты не сможешь видеть мои сигналы. — Ммм, — вместо ответа тихо бормочет Савамура, а Казуя делает глубокий вдох, чувствуя только запахи кожаной перчатки и весны. — Ты и Савамура как-то слишком напряжённо смотрелись в поезде, — говорит Ширасу, пока они ждут остальных у местного круглосуточного магазина. Они с Уэхарой уже успели расплатиться и теперь стоят с напитками в руках. — Он говорил о Такараде, — Казуя делает долгий глоток кофе. — Не думаю, что он вообще с кем-то встречается, — замечает Ширасу. — Странно, если он об этом соврал. Это совсем не в его стиле. — Почему ты думаешь, что он врёт? — Казуя слегка встряхивает банку, перемешивая остатки кофе. — У него нет времени на отношения, — отвечает Ширасу. — Он слишком занят всем остальным. Слишком занят тобой. Казуя едва не роняет банку. — Слишком занят мной? — После всех этих лет, что он пытался завоевать твоё внимание, ему наконец это удалось. — Ширасу бросает на него непроницаемый взгляд. — И он не собирается это терять ради чего-то другого. Это не в его духе. — Нет, — соглашается Казуя. — Думаю, ты прав.

⚾

Они начинают сезон с Токийским университетом 9 апреля. В прошлом сезоне Токио прерывает свою серию из более чем девяноста поражений, но Савамура и Казуя полностью выключают их из игры благодаря еще более сильной защите: каждый игрок становится немного быстрее и решительнее по сравнению с прошлым сезоном. На удивление, трибуны относительно заполнены на обеих играх. Казуя размышляет, пришли ли зрители посмотреть на связку Мэйдзи. Он не может не заметить, что все больше статей выходит с похвалой их сокрушительным победам в тренировочных матчах и невероятной командной работе. Когда они кланяются и жмут друг другу руки, Савамура энергично трясет руку Умемии, задерживая ее дольше положенного, чтобы яростно что-то ему прошептать. Санджо усмехается и бормочет что-то Учиде о том, что Умемия — главный конкурент Учиды на роль «невесты» Савамуры. Учида резко бьет его локтем в живот, а Шиба, стоящий с другой стороны, смеется. — Ты действительно талантлив, — говорит Казуя Умемии, когда они пересекаются в строю. — Тебя стоит держать в поле зрения профессионалам. — Я хочу как-нибудь подать тебе, — отвечает Умемия с его обычным суровым выражением лица, на что Казуя ухмыляется. — Все хотят, — отзывается он и идет дальше по линии. Погода значительно потеплела, и, выходя из стадиона, команда начинает снимать лишнюю одежду. Савамура уже без рубашки, прикладывает лед к плечу, чтобы охладиться. Казуя, который тоже изнемогает от неожиданно ранней жары после зимней прохлады, быстро следует его примеру, расстегивая свою форму и оставляя ее открытой. — Ты порвал с твоей дикой кошкой? — спрашивает Шиба, оценивающе оглядывая обнаженную грудь Казуи, но тот лишь безучастно смотрит в ответ, прекрасно осознавая огромный след от укуса чуть ниже позвоночника и наполовину зажившие царапины на лопатках от тупых ногтей Савамуры. — Выглядишь меньше похожим на когтеточку. — Возможно, — равнодушно отвечает Казуя, закидывая свою экипировку в отсек под автобусом. Санджо, который тоже уже снял рубашку, качает головой и делает то же самое. — От него ничего не добьешься, — говорит Санджо. — Забей, Шиба. Миюки всегда молчит о личном, так ведь? — Удивительно уважительный подход, — возражает Кумай, сунув Санджо полотенце и подгоняя его к автобусу. — Не то, что я часто связываю с Миюки, но в этом случае… — Слухи ходят, что у тебя тайный роман с профессором! — выкрикивает Хирахата, болтаясь у дверей автобуса. — Думайте, что хотите, — отзывается Казуя, подталкивая Хирахату на ступеньки и обходя его, чтобы занять свое привычное место в автобусе. Савамура заходит одним из последних, плюхается рядом с Казуей, как тряпичная кукла, с телефоном в руках. — Плечо в порядке? Локоть? — сразу спрашивает Казуя. Савамура энергично кивает. — Все в порядке, все в порядке! Я ведь крепкий деревенский парень! — он демонстративно напрягает мышцы. — Очень надежный! — Да-да, — отвечает Казуя. — Конечно, ты такой. — Он опускает взгляд на телефон, а потом снова поднимает его. — Что случилось? — Мой дедушка звонил, — говорит Савамура. — Он хотел узнать, когда в этом сезоне будут самые интересные игры. — Савамура хмурит губы. — Он и мои родители приедут на игру с Хосэй. — Правда? — Это как раз перед тем, как мы уезжаем в Штаты, — думает Казуя, мысленно сверяясь с расписанием и добавляя напоминание в свой воображаемый календарь. — Тебе это точно понравится, я уверен. — Эм, — Савамура начинает нервно возиться с телефоном, что Казуя видит крайне редко. — Я хочу… Ты познакомишься с ними? Казуя пару раз моргает, обдумывая вопрос. — Почему ты так нервничаешь, спрашивая меня об этом? — Не так, как… не так, как я встретил твою семью, — Савамура отвечает тише. — Я не хочу… не хочу врать своим родителям. У Казуи сердце замирает, а затем долго не начинает биться снова. Когда это, наконец, происходит, боль от ударов чувствуется прямо в груди. — А, — выдавливает он, поднося руку ко лбу, чтобы стереть выступивший пот и попытаться избавиться от внезапной головной боли. Его тело становится горячим, а дышать тяжело. Рука Савамуры мягко ложится ему на спину, прямо в центр, и Казуя осознает, что он сгорбился, уткнувшись лбом в спинку переднего сиденья. Он пытается сосредоточиться на мягком давлении руки Савамуры, а не на панике, сжимающей грудь и перекрывающей воздух. Через несколько секунд это срабатывает. — Для тебя это слишком, да? — говорит Савамура, словно сам с собой, но Казуя слышит, как слабо это звучит. Савамура похлопывает его по спине и чуть громче добавляет: — Не переживай, Миюки Казуя. Все нормально. «Савамура», — думает Казуя, — «опять идет на компромисс. Савамура позволяет мне решать слишком многое». Хуже всего то, что Казуя знает: это действительно нормально. Савамура не будет обижаться, если Казуя откажется, потому что Савамура каким-то образом понимает то, что никто другой в жизни Казуи никогда не понимал. — Нет, — говорит Казуя, выпрямляясь, случайно прижимая руку Савамуры между своей спиной и сиденьем. — Это… — Он смотрит на Савамуру. — Ты уверен, что они… — Казуя пытается представить, что бы сказал его отец, если бы он представил Савамуру как своего парня, а не друга. Он не знает отца достаточно хорошо, чтобы представить хоть какой-то результат. — Я уверен, что они очень тебя полюбят, — тихо отвечает Савамура. — И я уверен, что они не будут против того, что ты… — Он обрывает фразу, и Казуя ценит то, что Савамура понимает: даже если они говорят тихо, их могут подслушать. — Моим родителям все равно. Ну, не все равно, но они не против. — Хорошо, тогда, — отвечает Казуя. И прежде чем он успевает сказать что-то еще, Такарада выглядывает из-за сиденья, чтобы уставиться на них. — О чем вы тут шепчетесь? — Ее взгляд становится острым, когда она смотрит на Казую. — Ты в порядке? — Просто немного обезвожен, — отвечает Казуя. Такарада сразу вскакивает с места и идет за бутылкой воды. Курамочи, сидящий напротив, смотрит на них подозрительно. — Вы не ссорились, надеюсь? — Почему ты так решил? — спрашивает Казуя. — Потому что ты выглядишь больным, а Савамура — так, будто вот-вот расплачется, — отвечает Курамочи. Казуя украдкой бросает взгляд на лицо Савамуры и соглашается. Савамура действительно выглядит так, будто сдерживает слезы. — Я не плачу! — бурчит Савамура, выпрямляясь в кресле и вынуждая Казую сдвинуться ближе к окну. — Ну, как хотите, только не испортите нашу бэттери, — ворчит Курамочи, хмурясь на них обоих. — Ой, — сладко произносит Казуя, — мы знаем, что ты нас любишь, Курамочи~! — Вы оба жутко раздражаете, — огрызается Курамочи. В этот момент возвращается Такарада и протягивает Казуе бутылку воды. Он берет ее, сразу откручивает крышку и делает длинный глоток. Ему действительно становится легче. — Спасибо, — говорит он, и она кивает, возвращаясь на свое место. — Я не знал, что у тебя начнется паническая атака из-за этого, — говорит Савамура через несколько минут, когда автобус уже едет обратно на кампус. — Если бы знал, я бы не поднимал эту тему здесь! — Это тебя так расстроило? — Казуя смотрит в окно. — Я же не жду, что ты всегда будешь знать, о чем я думаю. — Он потирает грудь. Боль все еще ощущается. — Ты и так слишком часто все понимаешь, и это выбивает меня из колеи. — Ты правда… Тебе не нужно… Казуя хмурится, глядя на Савамуру. — Эй, Шумамура, успокойся. — Он сглатывает. — Я нормально к этому отношусь. Твоя семья не такая, как моя. Я это понимаю, хорошо? Я не хочу, чтобы ты… — Он прищуривается. — Все нормально. Я всегда хотел встретиться с твоим отцом. Рей-чан всегда говорила, что он интересный человек. — Он очень громкий, — говорит Савамура. — Если ты так говоришь, мне, наверное, стоит купить самые толстые беруши, какие только найдутся. — Казуя криво улыбается. — На поле мне нужен хороший слух, знаешь ли! Савамура толкает его, и они начинают смеяться. Казуя тем временем откладывает в сторону тот горячий всплеск паники, чтобы разобраться с ним позже, когда останется один. Вспоминает и то, какое ужасное, несчастное лицо было у Савамуры, когда он это увидел.

⚾

Казуя находится в состоянии тихого панического беспокойства всю следующую неделю, и ему везет, что это неделя без турнира, потому что он явно отвлекается, когда не ловит мяч. Ловля мячей помогает ему сосредоточиться, укорениться, но все остальное заставляет его кожу покалывать. Савамура явно не понимает этого, но дает Казуе пространство, находя другие занятия, чтобы заполнить свои вечера, пока Казуя сосредоточен на учебе, пытаясь найти что-то продуктивное, с чем можно справиться с мыслями, кружащимися в голове. Это работает лишь отчасти. Как будто осознание того, что его собираются представить родителям Савамуры как его парня, делает это слово «парень» тяжелее, более реальным. Это не потому, что Казуя не воспринимает Савамуру как своего парня. Скорее, он понимает, что никто, кроме, может быть, Криса, не считает их парой, и скоро это изменится, и изменится в присутствии людей, которых Казуя даже не знает. Это усугубляется тем, что Савамура всегда был явно любим; Казуя почти уверен, что родители Савамуры взглянут на него и поймут, что Казуя забрал его к себе, затолкав в клетку, созданную его неуверенностями, после того как все они сделали все возможное, чтобы оставить его свободным. — Ты болен? Умираешь? — спрашивает Курамочи, ставя чашку с кофе перед Казуей в среду утром. — Я только что дал тебе три шанса оскорбить меня или Савамуру, а ты ни одного не использовал! — Он указывает на Казую. — Не игнорируй меня. — Немного стрессую. — Из-за учебы? Или из-за той презентации с прошлого семестра, которую твой профессор снова хочет, чтобы ты сделал? — Курамочи вздыхает. — Насколько бы я не ненавидел это говорить, ты достаточно хорош собой, чтобы люди закрыли глаза на посредственную презентацию, которую ты почти что добровольно собираешься снова показывать. — Меня это не особо беспокоит, — отвечает Казуя, и Курамочи хлопает по кухонному столу. — Видишь? Вот тут ты должен был сказать: «Ты думаешь, что я хорош собой?» и сделать это… отвратительное движение ресницами! — Извини, разочарую, но я уже знаю, что ты думаешь, что я хорош собой. — Казуя берет кофе и делает глоток. Он настолько горячий, что обжигает язык, но Казуя глотает его, несмотря на это, позволяя обжигать горло. — Я просто… стрессую по другим причинам. — Могу я чем-то помочь? — Нет, — говорит Казуя. — Это моя собственная вина. — Он допивает кофе за один длинный глоток. — Нужно позвонить Крису. — Крису? — Курамочи забирает пустую чашку и идет к раковине. — Ты не можешь волноваться из-за бейсбола после того, как ты сыграл на прошлой неделе. На этой неделе тоже нет игры. Казуя заставляет себя ухмыльнуться. — Может, я пойду поговорю с ним о всех своих романтических проблемах, — говорит он, вставая из-за стола. — Да, конечно, — отвечает Курамочи, и Казуя надевает обувь и направляется на крышу. Крис отвечает через несколько гудков. Где бы он ни был, там шумно, и он тяжело дышит. — Миюки? Разве у тебя нет пар? — Через два часа, — отвечает Казуя. — Это немного странно, но мне нужно поговорить с тобой кое о чем. — Странно? — Крис кашляет. — Дай мне минуту. Я в тренажерном зале. Сейчас выйду в холл. — Хорошо. — Можешь начинать говорить, я просто иду туда, где смогу ответить. — Савамура хочет, чтобы я встретился с его родителями, — быстро говорит Казуя. — Как его парень. Он хочет представить меня своим родителям как своего парня. — Окей, — говорит Крис. — В чем проблема? — Во всем, — немедленно отвечает Казуя, затем вздыхает, присаживается на корточки и разваливается на бетонной крыше, спиной к городскому пейзажу, чувствуя, как холодный бетон царапает его плечи. — Ничего. Я никогда… — Это предложение может закончиться по-разному, и все будет правдой, верно? — вздыхает Крис. — Его родители знают, что он… — Да, — отвечает Казуя. — Знают. — Значит, ты не будешь для них сюрпризом. Если они это знают, то, вероятно, понимают, что он хотя бы интересовался тобой, раз он так далеко за тобой пошел. От этих слов Казуя, который в голове постоянно был на высокой частоте, внезапно затихает, перерабатывая сказанное Крисом. — О, — говорит он, и его рука крепче сжимает телефон. — Значит, мне нужно просто признаться, что я тоже его люблю. Нет проблем. Казуя, который за всю свою жизнь признался в этом только двум людям, одному из них парню, только что признавшемуся ему в чувствах, думает, что это все равно кажется огромным шагом: таким же пугающим и громадным, как и решение начать встречаться с Савамурой. Но дело в том, что Казуя хочет этого. Он хочет внести свою лепту, чтобы помочь Савамуре сохранить ту мягкость, которая позволила ему открыть Казую и вытащить из него хорошие части. Он хочет встретить людей, которые воспитали почти бесстрашного парня, который никогда не отступает и может быть гибким для общества, но никогда не ломается. — Миюки, — говорит Крис, и Казуя осознает, что тишина затянулась слишком долго. — Тебе тяжело, да? Иметь что-то другое, что важно для тебя так же сильно, как бейсбол. Следующий вдох Казуи — это сбившийся ритм. — Это не… — Он чувствует, как напрягаются все мышцы на шее, и ком в горле. — Не будь идиотом. Я бы не… — Он смеется, но смех звучит слабо и неуверенно. Положив ладонь на лоб, Казуя продолжает: — Для меня нет Савамуры без бейсбола, в любом случае. — Интересно, есть ли бейсбол без Савамуры для тебя в последние дни, — отвечает Крис, и Казуя зажмуривает глаза так сильно, что перед глазами начинают плыть пятна цвета. — Есть, — хрипло говорит Казуя. — Должен быть. Ты же не выбираешь, куда тебя задрафтят, все зависит от того, что нужно команде и в каком порядке они выбирают. А командам, которые нуждаются в полном составе… — Он вздрагивает, но на улице тепло, и он не может свалить это на холод. — У тебя есть два с половиной года, чтобы что-то придумать. — Вы с Савамурой оба говорите так, будто это неизбежно, что это будет важно через два с половиной года. — Если есть что-то, в чем я уверен, — говорит Крис, — так это в упрямстве Савамуры Эйдзюна. Он смеется. — И твое упрямство тоже не из слабых. — Как романтично, — говорит Казуя. — Ты будешь в порядке. — Да. — Казуя снова открывает глаза. — Ты можешь… Я тебя отпущу. Тебе не нужно было отвечать. — Это то, для чего нужны друзья, — говорит Крис. — Звони, когда будет нужно. — Верно, — тихо отвечает Казуя и завершает звонок. — Стало лучше? — спрашивает Курамочи, когда Казуя спускается обратно вниз. Он сидит на одном из диванных подушек, а на телевизоре идет повтор вчерашней игры Падрес против Метс. Казуя осматривает себя — с растрепанными волосами, першением в горле и злым животом, и облизывает губы. — На самом деле, — говорит он, — может, и стало. — Это хорошо, — говорит Курамочи. — Мне не нравится, когда я должен волноваться о тебе, а не обзывать. — Мне кажется, ты должен оценить перерыв от того, что у тебя не получается, чтобы сделать что-то, в чем ты хорош. — Он тянет подушку из беспорядочной кучи и валится на нее, ложась на живот. — Ты прям как папа, Курамочи. — Он ухмыляется. — Если только ты сможешь научиться следить за языком! — Иди ты, — отвечает Курамочи, его облегченная улыбка противоречит словам. Когда Казуя видит Савамуру тем днем после лекции, сидящего одного за круглым столом и потягивающего через трубочку холодный, насыщенный сахаром кофейный смузи, Казуя садится напротив него и пинает его под столом. — Привет! — говорит Савамура, пинает его в ответ. — Ты выглядишь таким прилежным, — отвечает Казуя. — Я почти не хотел тебя беспокоить, но потом вспомнил, что это, вероятно, всего лишь иллюзия продуктивности… — Между прочим, я читаю очень интересное эссе о том, как изменилась прогрессивная форма времени в английском языке за последние двести лет! — Твои глаза не начали стекленеть? — Казуя цепляется носком своей обуви за подол джинсов Савамуры. — Только чуть-чуть! Казуя смеется, и уклоняется от попытки отмахнуться от него рукой, влажной от конденсата с кофе. — Эй, эй, послушай минутку, — говорит он, затем понижает голос. — Я не совсем понимаю, почему ты вообще хочешь представить меня своим родителям не просто как своего кетчера. Но раз ты почему-то хочешь, и поскольку у тебя сегодня день рождения, может быть, я могу… приготовить для них что-то. Глаза Савамуры расширяются так, какими Казуя давно их не видел, а его веснушчатый нос и щеки окрашиваются в приятный розовый оттенок. — При одном условии, — говорит Савамура, и рука, которая собиралась его отшлепать, теперь ложится ему на локоть. — И какое это условие? — Ты должен позволить мне помочь, — отвечает Савамура, и Казуя не заметил, как его руки сжались в нервные кулаки, пока они не расслабились. — Ладно, — говорит Казуя, и затем стучит носком туфли по голени Савамуры, — партнер. — Вот теперь ты начинаешь понимать! — говорит Савамура, и в его глазах блеск того же триумфа, что был у него после второй игры с Токийским университетом.

⚾

Сразу после тренировки в день перед игрой с Хосэй, Казуя готовит в квартире Савамуры. Его бедра горят от трех часов в стойке, когда он тренировал Санджо и Учиду по всем их подачам и немного поэкспериментировал с новым хватом Савамуры. Он не слишком устал; тренер Маэда отпустил их пораньше, не желая, чтобы они устали, как в первый матч с Кэйо на прошлых выходных, и Казуя не будет жаловаться на дополнительное время для подготовки. Савамура вертится вокруг кухни, беспокойный, раздражая Казую не меньше, чем заставляя его смеяться. — Ты как маленький ребенок, — говорит Казуя. — Мне что, купить тебе высокий стульчик или что? — Нет! — Савамура подходит сзади и на мгновение обвивает руками Казую, как бы обнимая его сзади. — У меня просто слишком много энергии! Тренер Нумамото должен был заставить меня пробежать еще пару кругов! — Ты нервничаешь? — спрашивает Казуя. — Из-за завтрашней игры или… — Я не нервничаю перед играми! Я взволнован! — Он целует Казую в щеку и отстраняется, оставляя Казую немного ошеломленным от того, насколько это все кажется домашним. Казуя научился готовить сам, сначала ради выживания, а потом потому, что ему нравилось видеть, как он прогрессирует в этом, как и в бейсболе. Это никогда не было чем-то, что он делал, чтобы почувствовать близость с людьми. Но его бабушка держала его за руку и показывала ему, как снимать кожуру с фруктов, и он никогда не чувствовал себя таким близким к ней, как в тот момент. Сейчас это то же самое. Курамочи быстро понял, что Казуя не любит делить кухню, но Савамура просто растягивается, так что Казуя даже не может претендовать на одиночество. Это удивительно комфортно, и он чувствует, как пульсирует его щека там, где Савамура только что его поцеловал. — Это хорошее качество, — отвечает Казуя. — Тогда, может, лучше сохранить всю эту энергию для игры? — Он оборачивается и видит, как Савамура вытаскивает когоми, которое Казуя купил на распродаже на рынке Цукидзи, из прозрачной сумки и высыпает его на стол между холодильником и раковиной. — В конце концов, не хочется, чтобы твои родители разозлились настолько, чтобы уехать обратно в Нагано, не посмотрев серию, верно? — Моих родителей невозможно разозлить, — уверенно отвечает Савамура, открывая ящик и доставая маленький нож. — Ты не можешь так их резать, — прямо говорит Казуя, когда Савамура поднимает нож, как будто собирается разрубить когоми. — Их можно оставить целыми. Я обычно их бланширую вот так. — Но они такие большие. Ну, больше, чем обычно. — Да, они большие, — говорит Казуя. — Но это не значит, что ты можешь их резать как попало. — Он забирает нож из руки Савамуры. — Почему бы тебе не сделать чай из ячменя? — Ты даешь мне легкие задания, потому что думаешь, что я бесполезен! Улыбаясь, Казуя наблюдает за раздраженным выражением лица Савамуры, и это, вместе с ярко-желтым фартуком, который он надел поверх своей одежды, делает его абсолютно очаровательным. — Я не думаю, что ты бесполезен на кухне, Савамура, я это знаю. — Я вполне компетентен! — Савамура поднимает руку для подачи и начинает поочередно загибать пальцы, начиная с большого. — Я могу приготовить быструю лапшу, быстрое карри, быструю соевую лапшу и… — У меня уже начинается сердечная недостаточность от того, что я слышу, — прерывает его Казуя, — и подтверждается моя подозрительность, что кипятить воду, наверное, — это твой единственный нормальный кулинарный навык. Помоги мне с чаем, Савадурок. — Это не кулинария! Казуя смеется, опуская теперь чистое и не поврежденное когоми в кипящую кастрюлю, наблюдая, как его цвет быстро меняется. — Это помогает, — отвечает он, поднимая взгляд от овощей и улыбаясь. — Ты же не хотел, чтобы я готовил один? — Точно! — Савамура указывает на всю подготовку, которую Казуя настоял, чтобы сделать сам. — Но ты взял все задачи на себя! — Потому что я намного лучше в этом. — Он кладет руку на бедро. — Кроме того, это не значит, что я готовлю один. Ты ведь здесь со мной, разве нет? Губы Савамуры расходятся в яркой улыбке. — Это правда! Присутствие Савамуры Эйдзюна улучшит твою кулинарию с помощью силы любви! — Ха-ха! Мне это нравится! — Казуя берет свои кулинарные палочки и быстро вынимает когоми из кипящей воды по одному, выкладывая на полотенце, растянутое на самой большой тарелке, которую он смог найти в шкафах Савамуры. В дверь стучат, и Савамура снимает фартук, чуть не сдернув с себя футболку, разметав волосы в разные стороны. Потом он направляется открывать дверь. Казуя стоит спиной к двери, слушая, как мягкий женский голос говорит Савамуре, что его волосы — это катастрофа, а громкий мужской голос почти заглушает её, говоря, что он с удовольствием научил бы Савамуру делать прическу как настоящий янки. Он слышит, как они обнимаются, а Савамура тут же заводит игривый спор с мужчиной, который, по всей видимости, его дедушка. Всё это вызывает у него немного ироничную улыбку, потому что это именно то, как он себе представлял, как будет звучать семейная атмосфера Савамуры. Затем они начинают говорить о квартире Савамуры и её размере. Савамура протестует, что аренда недвижимости в этом районе дорогая, и что для него одного этого вполне достаточно. Казуя уверен, что разговор вот-вот скатится в совершенно нелепую аллегорию, связанную с самураями эпохи Эдо и саке, когда мать Савамуры с явным беспокойством спрашивает его, не оставил ли он что-то готовить на плите. — Нет, это готовит Миюки Казуя! — говорит Савамура. — Он мой парень. Вам нужно с ним познакомиться! — Эйдзюн! — восклицает мать Савамуры, шокированная, и Казуя чувствует, как внутри всё переворачивается, пока она не продолжает: — Ты не говорил мне, что встречаешься со своим красивым кетчером! — А теперь говорю, — отвечает Савамура, а затем он появляется в дверях, и Казуя может посмотреть на него. — Миюки Казуя, иди сюда и познакомься с моими родителями! — Я не могу оставить всё без присмотра! — отвечает Казуя, гордясь, как ровно звучит его голос. Всё-таки он сбавляет огонь на плите, вытирает руки о свой фартук, снимает его и кладёт поверх фартука Савамуры на спинке стула. Он выходит из кухоньки и направляется в основную часть квартиры, где отец Савамуры поймал его в захват, напоминающий привычное приветствие Курамочи, а его мать мягко смеётся, наблюдая за ними, пока дедушка перебирает теперь уже огромную стопку бейсбольных журналов, сложенных рядом с полкой Савамуры, переполненной книгами. Он наклоняется в знак приветствия, но не может удержаться и говорит: — Сколько из тебя можно объяснить тем, что ты ни разу в жизни не выиграл борьбу, Савамура? Отец Савамуры взрывается громким смехом, а дедушка бросает на них забавный взгляд. — О, Миюки, мы о тебе столько всего слышали за эти годы, — говорит мать Савамуры. — Эйдзюн всегда о тебе говорил, даже когда ещё был в средней школе. У него на стене в комнате висела твоя фотография, вырезанная из журнала… — Это было из-за ловли, ловли, — выдавливает из себя Савамура, наконец-то вырвавшись из захвата отца. Его мать теребит ему волосы. — Она всё ещё там, Эйдзюн, и ты только что представил его как своего парня, так что нормально, если ты признаешься… — Это ново! Относительно ново! — лицо Савамуры ярко-красное. — Сколько времени вы встречаетесь с нашим Эйдзюном? — спрашивает отец Савамуры. Казуя облизывает губы. — С начала декабря, — говорит он, затем отступает назад, когда ласковая рука матери Савамуры, поглаживающая его волосы, превращается в лёгкое подтягивание. — Ты прятал этого мальчика от нас целых пять месяцев? — спрашивает мать Савамуры. — Эйдзюн! — Но вы теперь здесь! — Савамура вырывается из очередных объятий слишком заботливого родителя и протягивает руку Казуе. Казуя, настолько привыкший скрывать их прикосновения, чуть было не увернулся, но затем сжимает губы и тянет руку навстречу, позволяя пальцам естественно переплестись. — Ты отличный кетчер, — говорит дедушка Савамуры, грубовато. — Рад познакомиться, Миюки. Осматривая семью Савамуры, такую шумную, громкую и слишком большую для маленькой квартиры Савамуры, Казуя думает, что, может, и не нужно было так нервничать. Ведь очевидно, что семья, воспитавшая Савамуру, не могла бы быть иной. — Мне тоже приятно познакомиться, — говорит Казуя, крепче сжимая руку Савамуры. — Ты будешь притворяться вежливым весь вечер? — спрашивает Савамура с подозрением, а Казуя невинно хлопает глазами. — С нами не надо притворяться, — говорит отец Савамуры своим громким голосом, прежде чем Казуя успевает ответить. — Мы ценим честность в этой семье! Честность! Казуя едва сдерживает улыбку. — Я работаю над этим, — говорит он, и Савамура сияет, немного тянет его ближе. После ужина, все они сидят вокруг маленького низкого стола Савамуры, и мать Савамуры помогает Казуе донести посуду в кухоньку. — Не ожидала, что у Эйдзюна будет парень, — говорит она, когда Казуя ставит тарелки рядом с раковиной. Задержавшись, он украдкой смотрит на неё из-под плеча. Она не выглядит расстроенной, но Казуя не может понять, что вообще означает выражение её лица. — Вы имеете в виду вместо девушки? — Нет, — отвечает она, качая головой. У неё такие же тонкие губы, как у Савамуры, и такие же веснушки на переносице. — Я знала, что у Эйдзюна не будет девушек, когда он был ещё очень маленьким. Мы уже привыкли к этому, — она ставит свою порцию посуды в раковину, включив горячую воду, чтобы наполнить половину раковины, проверяя температуру пальцами. — Я скорее имела в виду, что не думала, что он будет встречаться с кем-то вообще, пока не станет старше. Несмотря на то что он всегда был романтичным, это казалось для него чем-то слишком абстрактным. — Для меня тоже, — признаётся Казуя. — Это не… самое разумное решение — встречаться с ещё одним бейсболистом. — Ну, Эйдзюн всегда больше думал сердцем, чем головой, — смеётся она. — Мне следовало понять, что это будешь ты, когда мысль о том, чтобы сыграть с тобой, отправила его через всю страну. — Это бейсбол, а не романтика, — говорит Казуя. — Савамура — Эйдзюн предан бейсболу. Для таких как мы, возможность играть лучшие игры, оставаться на поле как можно дольше… Это стоит всего. — Возможно, так, — соглашается мать Савамуры, выключая воду, когда раковина наполняется. — Но я думаю, что в этом есть что-то романтичное. Видеть то, что ты любишь больше всего, в другом человеке настолько ясно, что следуешь за ним. Казуя краснеет и отводит взгляд от её понимающих глаз, добавляя немного средства для посуды в воду, чтобы Савамуре потом было легче справиться с мытьём. — Я тоже так думаю, — тихо добавляет он, и довольное гудение матери Савамуры ложится ему на плечи тёплым, как объятие. — Что так долго?! — доносится крик Савамуры из гостиной. — Пора играть в карты! — Нам лучше поторопиться, — говорит она. — Мужчины в семье Савамуры очень любят соревноваться. — Она подмигивает ему. — Ты, наверное, уже заметил. — Это то, что мне в нём нравится, — отвечает Казуя. Он открывает холодильник и достаёт заранее почищенные и нарезанные фрукты, как учила его бабушка Шинода. — Я тоже люблю соревнования. — Значит, вы отлично подходите друг другу, — замечает она, и её улыбка так напоминает Савамуру, что Казуя не может не улыбнуться в ответ.

⚾

Состав Хосея изменился с осени. Казуя вспоминает слух прошлого года о том, что тренерский штаб Хосея заставляет игроков основного состава каждый сезон бороться за место в команде, но только сейчас, увидев почти полную смену состава, он начинает верить в это. — Разве это не означает, что они не уверены в своих игроках? — спрашивает Шиба, сидя на скамейке рядом с Ширасу. — Или, может, это больше похоже на хвастовство, что у них достаточно хороших игроков, чтобы собрать несколько команд? — У них снова трое из четырёх сильных хиттеров, — говорит Казуя. — Это самая проблемная часть их состава. А если четвёртого нет, значит, у них есть кто-то другой, кого тренер считает лучше. — Казуя подозревает, что знает, кто это. После того, как родители Савамуры ушли прошлой ночью, они с Савамурой вернулись к Казуе, чтобы изучить статистику бэттеров. Курамочи присоединился к ним за кухонным столом и поделился своими странными наблюдениями, и все трое заметили одного конкретного бэттера с посредственными показателями в целом, но с тенденцией выбивать хоум-раны, когда он не в страйк-ауте. — Забавно, — говорит Хирахата, — но даже твои серьёзные слова не могут поколебать мою уверенность, когда я знаю, что у нас лучшая бэттери в Токио. — Верно, верно! — Савамура подпрыгивает на месте. — Верьте в своего аса! Хирахата смеётся, надевая перчатки. — Верю, верю! Казуя закатывает глаза, наблюдая, как защита Хосея занимает свои позиции на поле. — Сначала наше нападение должно заработать очки, — говорит он. — Хирахата-семпай, ты выбьешь хоум-ран? ~ — Я, чёрт возьми, постараюсь, — отвечает Хирахата, проходя мимо, чтобы поговорить с Нумамото перед тем, как выйти на первый иннинг в качестве первого бэттера команды Мэйдзи. — Я согласен с Хирахатой, — говорит Ширасу. — Что-то в этой победе кажется неизбежным. — Он смотрит на Савамуру, который, высунувшись из дагаута, громко даёт советы по отбиванию игроку, который явно превосходит его. Всё как в старшей школе, только теперь Казуя немного отвлекается на изгиб спины Савамуры под его ветровкой, которую тот снова украл. В старшей школе у Казуи такой проблемы не было. Он отводит взгляд и поворачивается к Ширасу. — Похоже, мы готовы сражаться до конца, правда? — Раздаётся звук удара биты, и Казуя наблюдает, как мяч летит в сторону трибун за второй базой. — Не знаю насчёт неизбежности, — добавляет он, — но у нас определённо есть импульс. Ширасу кивает, вставая, чтобы пойти на разминку, пока Курамочи выходит на биту. — Давайте продолжим в том же духе, — говорит он, и Казуя снова переводит взгляд на поле, на этот раз стараясь не задерживаться на Савамуре. Они выигрывают матч со счётом 7:3. Это пятая игра сезона, и пятая игра, в которой Савамура не пропускает ни одного очка во время своих иннингов. Волнение нарастает, и Казуя слышит это в настойчивых вопросах репортёров, которые суют ему диктофоны, спрашивая о шансах Савамуры на идеальный сезон и о его собственных шансах рано перейти в профессионалы. — Скауты проявляют огромный интерес к вам обоим! — говорит один из репортёров. — У Йомиури и Ханшин есть важные роли, которые нужно заполнить, и до дедлайна лотереи драфта осталось всего пару месяцев! Казуя игнорирует их, пока Савамура весело отвечает, что счастлив играть за Мэйдзи и что они сначала выиграют Кубок Императора. Казуя благодарен, когда Курамочи грубо оттаскивает их в сторону торговых автоматов. — Знаешь, если бы тебе это так явно не ненавиделось, я бы завидовал, — говорит Курамочи, когда Савамура уходит в туалет. — Это часть цены за игру в бейсбол высокого уровня в стране, которая любит бейсбол больше всего на свете. — А что ещё входит в эту цену? Стипендии? Будущая большая зарплата? — Курамочи постукивает ногой. — Может, это игра и тренировки весь день, я знаю, как ты это ненавидишь! Хья-ха! — Ещё есть вероятность, что твоя личная жизнь в любой момент может стать достоянием общественности, — отвечает Казуя, и его голос гулко разносится по тоннелю. Курамочи, который улыбался, вдруг выпрямляется, его взгляд меняется с шутливого на понимающий за долю секунды. — Тебя это беспокоит? — Незнакомцы раньше постоянно спрашивали меня о моих родителях, — говорит Казуя, прислоняясь к стене. — Это было ещё в старшей школе. О чём они будут спрашивать теперь? — Он старательно избегал углубляться в то, что рассказывала Такарада о спекуляциях на форумах и интересе к их бэттери и командным взаимодействиям. Курамочи смотрит на Казую, будто видит его в новом свете. — Так вот почему у тебя «нет девушки»? — Он делает кавычки пальцами. Казуя снимает кепку, поправляет волосы и снова надевает её, пытаясь придумать ответ. Его спасает Савамура, выходящий из туалета с влажными руками, пахнущими цветочным мылом. — Ого, — говорит он, — вы оба выглядите так серьёзно. — Мы серьёзно ждали тебя, — говорит Казуя. — Ага, — соглашается Курамочи. — Теперь поторопись, нам нужно вернуться к автобусу! — Ой, подожди, Курамочи-семпай, ты сначала должен познакомиться с моими родителями! — Савамура хватает грязную майку Курамочи и тянет. — А Миюки не идёт? — Курамочи отрывает руку Савамуры от майки и машинально поправляет волосы. — Миюки Казуя уже познакомился с ними! — Савамура нетерпеливо идёт вперёд. — Давайте, давайте, Курамочи-семпай! — О, — шутит Курамочи, обращаясь только к Казуе, — ты уже познакомился с родителями, да? Принёс приданое? — Я продемонстрировал свои навыки готовности к роли домохозяйки, — говорит Казуя с натянутой улыбкой. — Они были очень впечатлены! Курамочи морщится и решает нахмуриться. — Ты снова подыграл. — Он тяжело вздыхает. — Прости, я забыл, что ты это ненавидишь. — Не переживай, — говорит Казуя. — Думаю, я начинаю привыкать. — Затем он ускоряет шаг, чтобы догнать Савамуру впереди.

⚾

После того, как они выиграли второй матч против Хосей прямо на пороге Золотой недели со счетом пять-два, Казую затаскивают на обед с семьей Савамуры. Они идут на барбекю, и Казуя изо всех сил старается не засмеяться до слез, пока Савамура во весь голос спорит с отцом и дедом, а его мать невозмутимо подкладывает ему еду, даже не моргая. — Через пару лет привыкнешь к этому шуму, — говорит она заговорщицки. — Дойдешь до этого. Казуя пораженно смотрит на ее спокойную уверенность — так же, как у Криса и Савамуры, что все это, весь этот хаос, — нечто постоянное, а не временное, что ему нужно снова и снова переоценивать и обдумывать. Это пугает и одновременно придает уверенности. Может, ему стоит быть благодарным за то, что все вокруг уверены: он не испортит это и не позволит ускользнуть. Но вместо этого кажется, будто только он один мыслит практично и реалистично. Будто только он один помнит, насколько высоки ставки. — Я учту, — отвечает он ей, ковыряя кусочек поджаренного лука и избегая ее любопытного взгляда. — Я рад, что ты с ними познакомился, — говорит Савамура позже, когда они идут домой от станции, где попрощались с его семьей. — Хотя ты из-за этого чуть в обморок не грохнулся! — В обморок, да? — Казуя усмехается. — Ты хоть понимаешь, насколько все это далеко за пределами моей зоны комфорта, Савамура? — Я понимаю, — отвечает тот и нарочно задевает Казую плечом, компенсируя этим касание, которое, наверное, хотел бы предложить. — Поэтому для меня это так важно, придурок! — Ты даешь мне пространство, чтобы думать, даже несмотря на свою натуру… Для меня это тоже много значит. — Ты всегда много думал. — Савамура останавливается, и Казуя понимает, что они дошли до места, где их пути расходятся. — Это часть тебя! Я хочу, чтобы ты был со мной честнее, но тебе не нужно меняться ради этого! — Я тебе и таким нравлюсь, да? — Он фыркает. — Увидимся через пару часов, ладно? Поедем в аэропорт от тебя. Савамура облизывает губы, и Казуя осознает, что уже несколько дней его не целовал. Он скучает по этому ощущению. — Ладно, — отвечает Савамура, и Казуя идет домой, чтобы закончить сборы. Он застегивает чемодан, когда домой возвращается Курамочи — навеселе и запинающийся о развязанные шнурки. — Блин, Миюки, тебе надо было пойти с нами в караоке! Там была огромная скидка в честь начала Золотой недели, а менеджеры набрались даже сильнее, чем мы! — Такарада тоже? — спрашивает Казуя, раздумывая, в чем ему будет комфортнее лететь в самолете. — Особенно Такарада! — ухмыляется Курамочи. — Я проводил ее домой, и ее соседке пришлось выйти, чтобы забрать ее. Она такая милая! Знает все слова каждой песни Puffy! — Если бы ты говорил со всеми девушками так же, как с Такарадой, тебе не было бы так сложно позвать на свидание, — замечает Казуя без особой насмешки, и Курамочи, удивленный его тоном, задумчиво хмыкает. — Да, но с Такарадой мне легко, — признается Курамочи. — Вот почему я могу с ней нормально разговаривать. Казуя поднимает обе брови. — Разве не стоит встречаться с тем, с кем тебе комфортно быть собой? Скривившись, Курамочи плюхается на аккуратно застеленную кровать Казуи. — Ты ли мне даешь советы по свиданиям? Ты сам боишься признаться, что вообще с кем-то встречаешься! — Его слова слегка заплетаются, и Казуя сглатывает, отворачиваясь. — Но все равно, звучало умно! Тьфу! — Ну да, я же ходячий источник мудрости. — Он поднимает ручку своего чемодана, и Курамочи несколько долгих секунд смотрит на нее в замешательстве, прежде чем перевести затуманенный алкоголем взгляд на Казую. — Ты и правда едешь в отпуск с Савамурой? — Ага, — отвечает Казуя. — Посмотреть бейсбольный матч и заодно город. Это его любимая команда. — Ты летишь в другую страну ради бейсбольного матча. — Ага. — Вы с Савамурой и правда выводите звание бейсбольных задротов на новый уровень! — Курамочи садится, окончательно растрепав постель. — Попробуй взять пару крутых автографов! — Попробую. — Казуя ухмыляется. — Передай привет своей чертовски горячей маме, когда поедешь домой, Моти~! — Я просто не понимаю, зачем я вообще с тобой общаюсь! — драматично восклицает Курамочи, падая обратно на матрас и слегка подскакивая от удара. — Я тоже, — пожимает плечами Казуя, но украдкой улыбается и легонько пинает Курамочи в ногу носком. — Застели мне кровать, пока меня не будет! — Я в нее нассу, — бормочет Курамочи, и Казуя смеется так громко, что соседская собака начинает лаять в такт.

⚾

То, как Казуя проводил предыдущие Золотые недели — в одиночестве, за просмотром старых игровых записей, с остатками еды на вынос и в полной тишине, — не идёт ни в какое сравнение с тем, как он проводит эту: под солнцем в городе, где они не встретят ни одного знакомого человека, снимая комнату в старом викторианском доме на Филлмор-стрит с ковровыми полами, из окна которой открывается вид на небольшой участок района Пасифик-Хайтс в Сан-Франциско. Разница во времени между Сан-Франциско и Японией составляет шестнадцать часов, и хотя в Токио была бы глубокая ночь, здесь только чуть больше десяти утра, когда они накануне вышли из зоны таможенного контроля с багажом. Савамура, лицо которого всё ещё сохраняло следы от смятой подушки, которую он всю ночь прижимал к щеке и плечу Казуи, потратил несколько минут, чтобы привыкнуть к яркому утреннему солнцу, его обычная привычка рано вставать боролась с осознанием того, сколько сейчас времени дома. Однако, как только он окончательно проснулся, он взял всё в свои руки, взяв на себя все взаимодействия с женщиной, которая направляла новоприбывших в очереди на такси, говоря по-английски, чтобы Казуе не пришлось этого делать. Он даже шутил с водителем, пока тот вез их в город. Владелец гостевого дома, где они остановились, встретил их у двери, произнеся имя Эйдзюна с удивительной точностью, пока принимал его кредитную карту и делал пометки в ноутбуке. — Я буду рад помочь, если вам понадобятся какие-либо указания, — сказал он, открывая дверь в их комнату и передавая Казуе ключ. — Дайте знать, если что-то понадобится. — Затем он ушёл, и Казуя распахнул дверь, обнаружив комнату с одной большой кроватью прямо в центре, от чего его глаза расширились. — О, она выглядит точно как на фотографии! — воскликнул Савамура, протискиваясь мимо Казуи, чтобы прыгнуть на кровать вперёд животом, сбив несколько подушек. — Я сменил номер на этот, с одной большой кроватью, когда ты сказал, что поедешь со мной. — Это… — Казуя закатил чемодан внутрь и замер, но затем, с лёгкостью, решил, что это не важно, потому что после этой недели он, вероятно, больше никогда не увидит этого человека, и тоже прыгнул на кровать, прижав смеющегося Савамуру под собой и целуя его, пока у них не закончилось дыхание. Теперь они стоят на палубе лодки, после того как Савамура снова вытащил их на улицу, используя свою бесконечную энергию, игнорируя джетлаг ради круиза по заливу Сан-Франциско. Стоя у перил, Казуя видит очертания города на горизонте, и он чувствует странное умиротворение, пока прохладный ветер развевает его волосы, выбившиеся из резинки, во все стороны. Савамура стоит рядом, неуклюже переводя аудиогид круиза на японский, его глаза горят, когда он замечает каждую новую достопримечательность. Когда в поле зрения появляется большой мост через залив, Савамура достаёт телефон из сумки, открывает приложение камеры, а затем разворачивает Казую так, чтобы его спина была к перилам. Он прижимается к нему и делает снимок, на котором мост виден за их спиной. Он показывает его Казуе, слегка отредактировав, и Казуя едва узнаёт себя. — Это правда я? — шутит он, возвращая телефон Савамуре, который убирает его обратно в карман, не публикуя снимок нигде. — Когда ты улыбаешься вот так, — отвечает Савамура, — моё сердце будто готово взорваться! — Он улыбается. — Может, это и к лучшему, что я так делаю нечасто. — Казуя поддаётся порыву, потому что нет причин сдерживаться, и отводит чёлку Савамуры от его глаз. Савамура тает от прикосновения, и на мгновение для Казуи остаются только они — большой мост позади, английский аудиогид и другие пассажиры круиза исчезают, и единственное, о чём он может думать, — это яркие золотистые глаза Савамуры. — Не хотелось бы, чтобы ты умер от этого. — Думаю, ты должен улыбаться так всё время! — отвечает Савамура. — Это хороший вид взрыва! Казуя смеётся, и звук его смеха растворяется в шуме воды, бьющейся о борт лодки, но это не важно, потому что Савамура наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. Они обедают в Чайна-тауне, пробиваясь через толпы людей, и Казуя сначала лишь для вида протестует, когда Савамура начинает кормить его кусочками пельменей, как только сам их попробует. Он позволяет Савамуре настойчиво подносить мягкое тесто к его губам, пока это не становится совсем уж нелепым, и тогда Казуя вместо пельменя слегка кусает его за пальцы, заставляя Савамуру вскрикнуть и отдернуть руку на свою сторону стола. — Ешь сам, идиот. — Я просто хотел, чтобы ты попробовал! — жалуется Савамура и, явно не усвоив урок, повторяет то же самое со следующим новым блюдом, которое пробует. Джетлаг нельзя игнорировать вечно, и он настигает их как раз на закате. Савамура вызывает Uber, чтобы вернуться в гостевой дом, и хотя Казуя ожидает, что сразу же заснёт, вместо этого он бодрствует ещё час после того, как они оба приняли душ, просматривая фотографии на телефоне Савамуры, пока оба не засыпают сидя на кровати поверх одеяла. Игра, на которую у них билеты, назначена на среду, против Toronto Blue Jays. Даже для середины недели, ранним днём, на трибунах собирается внушительная толпа болельщиков домашней команды, одетых в оранжевое. — То, что они могут собрать такую толпу в середине дня, довольно впечатляет, — говорит Казуя, когда они занимают свои места. Они сидят близко к домашней базе, слева, и Казуя крадёт кепку San Francisco Giants у Савамуры и надевает её на себя задом наперёд, как ему нравится. — Вакана говорит, что они действительно хороши, — отвечает Савамура. — Не знаю, как её парень достал эти билеты, но он работает в NPB. — Да? Как она с ним познакомилась? — спрашивает Казуя, сосредоточив взгляд на разминке. Один из кетчеров Giants проводит первого питчера через разнообразный набор фастболов. Они быстрые, но, наблюдая за ними, Казуя думает: Савамура мог бы так делать, с немного большей силой, — и он смотрит на питчера рядом с собой новым взглядом. — А, Вакана учится на бизнес-курсе. Она хочет стать скаутом в бейсболе… Почему ты так на меня смотришь? — Нам нужно изменить твои тренировки, — говорит Казуя. — Больше работать над центром. Савамура забирает свою кепку, взъерошивая волосы Казуи, которые он сегодня даже не удосужился завязать. — Тебе уже нравятся мои кубики такими, какие они есть! — Разве ты не хочешь бросать так же быстро, как тот парень? — спрашивает Казуя, указывая на питчера, разминающегося в буллпене. Он фастбол-питчер, и его форма не очень похожа на Савамуру, но его подача сопоставима. Савамура задумчиво хмыкает. — Он действительно быстрый. Как Фуруя. — Он смотрит на Казую. — Думаешь, я смогу бросать так же быстро?! Да, думает Казуя. Он почти уверен, что Савамура способен на всё, за что возьмётся, в конце концов, даже если Казуя никогда ему этого не скажет. — Ну, — в итоге говорит он, — ты определённо можешь попробовать! — Он хихикает, видя, как на лице Савамуры появляется его супер-решительное выражение, и задаётся вопросом, придётся ли ему теперь вытаскивать Савамуру из тренажёрного зала, раз уж он дал ему такую пищу для размышлений. Игра идёт на равных первые четыре иннинга, команды обмениваются очками, пока в нижней части пятого иннинга Blue Jays не удаётся выбить ни одного удара против второго питчера Giants, хитроумного сайдарм-питчера с арсеналом эффективных кроссфаеров на высокой скорости. Казуя заворожён, но Савамура ёрзает на своём месте, будто вот-вот сорвётся с места и сам выйдет на насыпь. — Не наслаждаешься игрой? — спрашивает Казуя, беря Савамуру за руку и проводя большим пальцем по его костяшкам. — Иногда так сложно просто смотреть, как другие играют в бейсбол, — говорит Савамура. — Когда я смотрю, мне так хочется играть! Я хочу бросать таким бэттерам! Они как Зоно-семпай, только прокачанные! — Когда-нибудь, — говорит Казуя, — ты сможешь бросать таким бэттерам, знаешь ли. Тебе просто нужно продолжать подниматься вверх. — Он отпускает руку Савамуры. — Ты хорош в этом. В подъёме. — Это потому, что ты ждал меня! — Энергичное дрожание Савамуры немного утихает. — Нет, не ждал. Но вот ты здесь. Ты пробился ко мне изо всех сил, даже когда я не смотрел в твою сторону. Савамура хмурится, открывает рот, чтобы ответить, но судья объявляет третий аут, отправляя защиту Giants с поля и выводя на поле бэттери Blue Jays для очередной попытки против очень сильной команды бэттеров. San Francisco Giants одерживают победу в последнем рывке в верхней части девятого иннинга, заработав четыре рана подряд и подавив шортстопа Blue Jays. Савамура громко болеет за закрывающего питчера Giants, который моложе двух других, но крупнее и шире в плечах, и Казуя думает, что это потому, что у него такие же горящие глаза, и, возможно, Савамура видит себя на его месте, когда смотрит на него. — Было бы круто, правда? Играть за этих Giants когда-нибудь? — спрашивает Савамура, когда они заходят в магазин с атрибутикой на выходе со стадиона. Кассы переполнены, а зрители, ищущие футболки для своих детей, заполняют проходы, пробираясь через груды худи и бутылок с логотипами франшизы. — Это не похоже на японский бейсбол. Поле больше, и у игроков нет песен, но… — Он пылает от удовольствия. — Когда я увидел того питчера, закрывающего, я подумал… Разве не было бы здорово, если бы этот стадион был полон людей, болеющих за меня, как они болели за него? Разве не было бы здорово сражаться с бэттерами, которые совсем не боятся? — Это твоя команда мечты, Савамура? — Казуя трогает ткань футболки. Он всегда представлял, что покинет Японию только для того, чтобы играть время от времени; он уверен, что принял бы подходящее предложение, если бы оно поступило, но его мечты о профессиональном бейсболе всегда ограничивались высшей японской лигой. У Савамуры больше связей с Японией, чем когда-либо было у Казуи. Казуя задаётся вопросом, увидит ли он Савамуру по телевизору когда-нибудь в будущем и сможет ли вспомнить вкус его губ. — Разве тебе не будет чего-то не хватать в Японии, здесь, в Сан-Франциско? Он говорит это шутливо, не зная, какой ответ получит, но это привлекает всё внимание Савамуры. Савамура резко поворачивает голову к нему, его веки опускаются наполовину, а энергичность сменяется чем-то более мягким и менее диким. — Я мог бы быть счастлив здесь, — говорит он, — но ты же знаешь, что я хотел бы, чтобы ты приехал играть сюда со мной, правда? Живот Казуи ёкает, но не в плохом смысле, когда он смотрит, как Савамура смотрит на подписанный бейсбольный мяч, защищённый стеклом. — Так ты хочешь остаться в бэттери со мной даже тогда? — Казуя ухмыляется, и выражение его лица, должно быть, такое же, как на той фотографии у моста — широкое, радостное и чуждое всему, что Казуя когда-либо знал в себе. — Эгоистичный, жадный питчер! Другие питчеры тоже заслуживают возможности сыграть со мной! — Со мной всегда будет лучше всего! — огрызается Савамура, а затем, когда Казуя не перестаёт ухмыляться, добавляет: — Здесь это тоже не так уж важно! — Он ставит защищённый мяч на место, прежде чем схватить Казую за запястье. — Быть такими, как мы. Быть вместе, как мы. Я имею в виду, это всё ещё не… Не думаю, что есть место в мире, где бейсболистам не нужно было бы беспокоиться, но… в нашей повседневной жизни мы могли бы… Ну, ты знаешь. Мы могли бы… Мир Казуи замедляется, останавливается. — Эйдзюн? Взгляд Савамуры не дрогнул. — Я действительно мог бы оставить тебя себе, если бы мы остались здесь. — Разве ты не должен быть оптимистом? — сдавленно спрашивает Казуя. — Я думал, ты уже уверен, что хочешь оставить меня. — Галстук в сжатом кулаке Казуи. Ключ от квартиры Савамуры на его связке. Обещание навестить бабушку и дедушку Казуи летом. — Я не уверен, что ты позволишь мне, — говорит Савамура, почти шёпотом. Но для Казуи это звучит громче, чем выхлоп автомобиля. — Но однажды я спрошу тебя, Миюки Казуя. — О чём? Савамура облизывает губы, его ресницы трепещут, и Казуя так безумно влюблён в него, что кажется невозможным, чтобы это чувство поместилось внутри него — оно такое огромное. — Позволишь ли ты мне, — медленно говорит Савамура, осторожно, как он всегда делает с Казуей, когда думает, что его чувства слишком сильны. — Мы приедем сюда, будем играть в потрясающий бейсбол, и я попрошу… — Его улыбка становится озорной, но глаза болезненно уязвимы, переливаясь от янтарного к золотому. — …Закрепить твои услуги кетчера на вечность! Казуя забывает дышать. Есть только Савамура Эйдзюн, его обветренные губы и густые ресницы. Савамура Эйдзюн, который честен, искренен и чертовски жаден. Савамура Эйдзюн, который, возможно, единственный человек во вселенной, способный попросить Казую о чём-то настолько абсурдном, как «вечность», и быть серьезным. И Савамура Эйдзюн, который, возможно, единственный человек во вселенной, кому Казуя сказал бы «да» и тоже был бы серьезным. — Вечность — это чертовски долгое время, Савамура. — Казуя предлагает ему кривую улыбку, пытаясь заставить своё сердце замедлиться и перестать пытаться вырваться из груди, как стадо слонов. — Ты точно устанешь от меня раньше. — Он сглатывает. — Или, может, я решу, что хочу состариться с полным слухом и спать сколько захочу… Савамура сияет. — Ты не захочешь! — Он наклоняется вперёд, и Казуя задаётся вопросом, собирается ли Савамура поцеловать его, но вместо этого тот хватает оранжевую бейсболку с надписью San Francisco витиеватым шрифтом, которая соответствует его собственной. — Потому что ты полностью влюблён в меня, Миюки Казуя! — Так уверен! — Казуя смеётся, хватая худи большого размера, чтобы она подошла им обоим. — Ладно, Савамура. Если мы окажемся здесь, ты сможешь спросить меня. — Он видит огонь в глазах Савамуры и хочет поцеловать его. Он мог бы, здесь, но Казуя так привык отказывать себе, что подавляет это желание и хоронит его. — Но тебе придётся продолжать заниматься английским! — Я буду настолько хорош в английском, что ты будешь полагаться на меня во всём! Казуя усмехается. — Тогда мы точно обречены, — говорит он и забирает вторую кепку из рук Савамуры, чтобы оплатить их на кассе. — Кстати, — говорит Казуя позже, когда они идут рука об руку по Филлмор-стрит, на виду у множества людей, и никто не обращает на них внимания, — не думай, что я позволю такому предложению пройти мимо, Савамура. — Он глубоко вдыхает, чтобы успокоиться, и поправляет их руки, чтобы их пальцы переплелись. — Я ожидаю полного сёдзовского подхода, если ты хочешь постоянного кетчера на всю жизнь, понимаешь? Иначе я найду кого-то другого для бэттери! Он украдкой смотрит на Савамуру, и, видя его ошеломлённое выражение, напряжение спадает, и Казуя смеётся открыто, свободно, и в этот момент он думает, что весь мир у него под рукой. — Миюки Казуя! — кричит Савамура. — Это шантаж! Казуя наклоняется достаточно, чтобы поцеловать Савамуру в щёку, наслаждаясь тем, что здесь он пока ещё никто, и может себе это позволить. — В любви и на войне все средства хороши, — говорит он, и глаза Эйдзюна расширяются, прежде чем он тянет Казую к себе и целует его в рот. Той ночью, когда они возвращаются в гостевой дом, Казуя позволяет Савамуре прижать его к хрустящим белым простыням и открыть его нежными пальцами, пока три из них не оказываются внутри него, настойчиво надавливая на простату Казуи, и он едва может разглядеть очертания Савамуры сквозь влагу, собирающуюся в его глазах от удовольствия. Он чувствует, как мизинец Савамуры давит на его край, и заставляет себя расслабиться ещё немного, его стоны теряются в требовательных поцелуях Савамуры, пока он растекается, как расплавленная лава, в спутанном одеяле. — Ты так прекрасен, — говорит Савамура, его губы касаются горла Казуи. — Миюки Казуя, как ты можешь быть таким прекрасным? — Генетика, — задыхается Казуя, когда Савамура наконец вводит четыре пальца. Растяжение жжёт, но это жжение хорошей тренировки, выхода за пределы своих возможностей к чему-то ещё более сильному и лучшему, и Казуя жалеет, что его оргазм не дальше, чтобы он мог чувствовать это чуть дольше. — Ты такой горячий внутри, — говорит Савамура, его губа покусанная, глаза полностью поглощены зрачками, расширенными от возбуждения, когда он смотрит на Казую, — и я чувствую, как твои мышцы сжимаются вокруг моих пальцев. — Не говори, или я кончу, — с трудом выдавливает Казуя, разваливаясь на части, пока Савамура безжалостно проводит кончиками пальцев по его простате. — Интересно, каково это было бы, если бы мой член был внутри тебя, — продолжает Савамура, и Казуя вздрагивает от этой мысли, сжимаясь вокруг пальцев Савамуры, пока струйка предэякулята не вытекает, собираясь в его пупке, тёплая. — Я же сказал не говорить! — стонет Казуя, а Савамура, находясь между его бёдер, наклоняется, чтобы лизнуть новую влагу, край его языка щекочет волосы на животе Казуи, скользя вниз между мышцами. Подбородок Савамуры задевает головку его члена как раз в тот момент, когда Савамура снова надавливает на простату, и Савамура смеётся, когда Казуя ругается. — Просто… Чёрт, Савамура, просто… — Он закрывает глаза, чтобы отдохнуть от невыносимого жара внимания Савамуры, и это делает пальцы внутри него такими большими, растягивающими его так сильно, что он знает: когда они уйдут, он будет чувствовать это эхо ещё несколько дней. — Я хочу, чтобы ты… — Чтобы я что? — спрашивает Савамура, раздвигая пальцы и лишая Казую возможности думать на несколько драгоценных мгновений. — Чтобы ты был внутри меня, — отвечает Казуя, снова открывая глаза, и Савамура содрогается всем телом, резко изгибая пальцы вверх ещё раз и вырывая у Казуи громкий стон, который он позже будет яростно отрицать. Это слишком, думает Казуя несколько минут спустя, когда Савамура всё ещё внутри него, смазка стекает по их соединению, пачкая его внутреннюю поверхность бёдер, ноги раздвинуты на ширину плеч Савамуры и почти прижаты к груди. Савамура красный и тяжело дышит над ним, глаза такие широкие, что кажутся его целым лицом, и каждый вдох даётся с огромным усилием. Казуя осторожно сжимается, и это вырывает низкий стон из горла Савамуры, и даже если это слишком, если это больно и наполняет его целиком, его сердце каким-то образом держится на плаву в океане всех этих эмоций, он не чувствует себя беспомощным или бессильным. Вместо этого, пока Савамура замирает, дрожа от желания, Казуя чувствует, будто он на домашней базе, а Савамура отчаянно ждёт его знака. — Ты что, не собираешься трахать меня? — спрашивает Казуя, пытаясь звучать так, будто мир вокруг него не рушится, и, удаётся ему это или нет, Савамура двигается внутри него, и теперь есть только трение, жар и боль в пояснице. — Вот так? — спрашивает Савамура с каждым прерывистым толчком, будто просит Казую проверить его хватку, и Казуя не может ничего, кроме как осыпать Савамуру похвалами, пока не кончит. Савамура хватается за его бёдра, и, несомненно, оставляет синяки, но Казуе они не мешают. Они как напоминания о том, что Савамура хотел его в тот момент, хочет его до сих пор, и боль от них затмевается тем, как они заставляют его сиять почти так же ярко. У них остаётся ещё три полных дня перед отъездом, и они проводят их, теряясь, находя маленькие травяные лавки и обедая в фудтраках с самыми длинными очередями. Они арендуют велосипеды, катаются на канатных дорогах и играют в бейсбол с двумя девочками-подростками и их отцом в парке «Золотые Ворота», обсуждая японский бейсбол в нескольких минутах от японского традиционного сада, Савамура слишком взволнован, чтобы бросать мягкие мячи Казуе, а Казуя совсем не против жжения в руке через перчатку. Они делают ещё больше селфи на фоне статуй, зелёных полей и пальм, потому что Савамура настаивает. То, что они сделали на плиточных ступенях на 16-й авеню, — любимое фото Савамуры, потому что Казуя, чувствуя себя безрассудным, полным надежд и счастья, в последний момент наклонился и поцеловал его в уголок рта. Казуя не хранит копии многих фотографий Савамуры, но эту он оставляет, любуясь запечатлённым на фото абсолютным удивлением на лице Савамуры. В их последнюю ночь в гостевом доме Казуя возвращается поздно — чуть раньше десяти вечера. Савамура вернется только через десять минут, решив зайти в круглосуточный магазин, так что Казуя остается один. Хозяин дома сидит за столом у входа, перед ним раскрытый журнал. Услышав звук открывающейся двери, он поднимает голову. — О, привет! — Привет, — осторожно отвечает Казуя. Не то чтобы он совсем не знал английского, но говорить на нем у него получается посредственно. Всю эту неделю Савамура брал общение на себя, и теперь Казуя вдруг остро ощущает свою неуверенность. — Эм… Мужчина замечает его замешательство и дружелюбно улыбается. — Английский не очень, да? — Немного, — признает Казуя. — Савамура лучше. — Са… О, твой парень! Да, он очень хорошо говорит по-английски. Он все так же улыбается, как будто сказал что-то совершенно обыденное. Совершенно не смутившись своими словами. — Мне… стоит учить язык, — говорит Казуя. Ему хочется скрестить руки на груди, словно защищаясь, но защищаться не от чего. — А мне стоит выучить испанский, — смеется хозяин. — Мой муж говорит на испанском. Муж, думает Казуя, машинально опуская взгляд на обручальное кольцо мужчины. Он женат на мужчине — и даже не беспокоится, что кто-то об этом узнает. В этот момент дверь открывается, и входит Савамура, вырывая Казую из его мыслей. Он сразу же подхватывает разговор, отвечает на вопросы хозяина, а потом подталкивает Казую в сторону лестницы, ведущей в их комнату. — Хозяин… — говорит Казуя, когда они остаются наедине за закрытой дверью. — У него есть муж. — Да, — кивает Савамура. — Есть. Он не отводит взгляд, когда Казуя внимательно на него смотрит. — Это здорово, правда? — Да. Казуя ложится и смотрит в потолок, размышляя. Савамура устраивается рядом, теплый и расслабленный, и они разговаривают долго-долго, обо всем и ни о чем. Это чистое, простое счастье — окутывающее, как самое уютное одеяло. Часть Казуи хочет задержаться в этом моменте, в этом маленьком пузыре, как можно дольше. Ему не хочется возвращаться домой, где тревога и страх — словно гири, тянущие сердце ко дну. Но он и не может представить, что оставляет дом позади, ведь всю свою жизнь он строил будущее, которое мог бы принять, на обломках того, что ему досталось. — Ну, что думаешь? — спрашивает Савамура, уже засыпая, когда они садятся в самолет до Нариты. — О Сан-Франциско? — уточняет Казуя. — Нет, — Савамура зевает. — О Сан-Франциско со мной. Казуя глубоко вдыхает, подбирая слова, но прежде чем успевает ответить, Савамура уже спит, его тихое дыхание сливается с объявлениями стюардессы о подготовке к взлету. Казуя только усмехается и застегивает Савамуре ремень. — Немного идеально, — шепчет он в его мягкие волосы и закрывает глаза, ожидая начала полета.

⚾

— С Савамурой все в порядке? — спрашивает Такарада, когда они с Савамурой возвращаются в дагаут после разминки. — Он выглядит напряженным. — Он просто взволнован, — отвечает Казуя, наблюдая, как Савамура наполняет стакан водой. — Игра напряженная, но Савамура не из тех, кто ломается. — Это верно. Будет настоящая битва питчеров. Даже немного захватывающе. — Это мой любимый вид борьбы, — признается Казуя. Адреналин с самого утра бурлит в его венах, и ему так же трудно, как и Савамуре, спокойно делать растяжку, сидеть, ждать, когда до игры, реванша, которого он так ждал, остается меньше часа. Они получили дневной слот для первого матча, а утро было занято напряженной игрой между Кейо и Аоямой, которая закончилась ничьей. Казуя успел увидеть только концовку, но это лишь подогрело его нетерпение выйти на поле. Аояму они выбили неделю назад, вернувшись из Сан-Франциско, и Казуе было особенно приятно разобрать команду, ориентированную на леворуких питчеров, используя все идеи, которые он подчерпнул из наблюдения за игрой в MLB. Прошла неделя, а желание делать больше никуда не делось. Иногда он понимает, что имеет в виду Савамура, когда говорит, что смотреть бейсбол — это не весело, если сам ждешь свою игру. Васэда начинает первой. Перед началом иннинга Казуя подходит к горке, его ноги зарываются в землю, когда Савамура сжимает мешочек с магнезией, позволяя белому порошку покрыть его руку тонким слоем. Он уже весь в поту, его компрессионная фиолетовая футболка потемнела от влаги, челка липнет к загорелому лбу, а потрескавшиеся губы растянуты в огромной, хищной улыбке. Казуя любит его таким — когда решимость и сила струятся из него, меняя атмосферу всего стадиона. В такие моменты Савамура — это его собственное, ревущее солнце. — Раздавим их так, как должны были в прошлый раз, — говорит Казуя. — Доверься моим знакам. — Если ты подашь пару хороших мячей, Савамура Эйдзюн соизволит следовать за тобой, Миюки-семпай! — Его глаза искрятся от веселья, но это ничуть не ослабляет их интенсивность. — Ты что, забыл? Такой бейсбол мне тоже нравится. — Казуя ухмыляется, и Савамура зеркально повторяет его выражение, а затем Казуя возвращается на домашнюю базу, пока Савамура благодарит филдеров и просит их быть готовыми к мячам, летящим в их сторону. Первым выходит Канемару. — Жду не дождусь, когда вышибу этот мяч за пределы поля, Миюки-семпай, — говорит он, подходя к плите и пару раз постукивая битой, прежде чем принять идеальную стойку по учебнику. — О? Это интересно, — отвечает Казуя, опуская маску и садясь в позицию. — Теперь, когда твоя рука зажила, мне особенно хочется выбить тебя в страйк-аут. Канемару смеется, и Казуя дает сигнал Савамуре начать с его слайдера высоко внутрь страйк-зоны. Мяч мчится к плите быстрее, чем Канемару успевает среагировать. — Черт, — выдыхает он. — Это было быстро. Не на уровне Фуруи, но быстро. — Всё меняется, — говорит Казуя. — Успеешь ли ты за этим? — У вас всё такой же мерзкий характер, семпай, — жалуется Канемару. Казуя снова смеётся и лёгким движением веса просит двухшовный фастбол, наблюдая, как в глазах Савамуры вспыхивает огонь. Савамура делает замах, поднимая ногу высоко. После трёх последовательных аутов команды меняются местами, переходя в атаку. Последним из дагаута выходит Мэй. Он выглядит серьёзнее, чем Казуя видел его за долгое время, и его взгляд задерживается на Савамуре даже в тот момент, когда он бросает мешочек с магнезией. — Его подача — это настоящая стена, — говорит Савамура, стоя рядом с Казуей в дагауте после первых двух аутов, которые сделал Мэй. — Его контроль, его скорость… Я всегда этим восхищался, даже когда злился, что нас сравнивают только потому, что мы оба левши. — Это не единственное, что вас объединяет, — говорит Казуя, наблюдая за замахом Мэя. — Вы оба упрямые и эгоистичные, и у вас обоих нестандартные подачи, которые большинству сложно прочитать. Оба гордые. — Он слегка наклоняется в сторону, перенося часть своего веса на Савамуру, заставляя того расставить ноги чуть шире. — Но… Мэй во многом отличается от тебя. Его эгоизм другой, и его гордость тоже. Возможно, у него больше чистого таланта, но ты учишься так быстро, что всего за пару лет стал для него настоящей проблемой. И у тебя есть то, чего нет у него. — Это «что-то» — ты? — серьёзно спрашивает Савамура, и Казуя, удивившись, отрицательно качает головой. — Нет, — отвечает он, а потом задумывается. — Ну, и да, но… Когда я шутил, называя нас партнёрами, ты воспринял это всерьёз. Ты понял, что в бейсбол невозможно играть в одиночку. Ты понял, что мы с тобой равны на поле и что мы играем важные роли в успехе друг друга. А Мэй с этим борется. Он хочет быть одновременно и питчером, и кетчером, хочет держать всю игру под контролем. И из-за этого… — Казуя вздыхает. — Ему всегда будет сложно быть частью бэттери. В конечном итоге даже его высокое напряжение уступит перед напряжением по-настоящему сыгранного дуэта. Савамура смотрит на него, прищурившись, напряжённо обдумывая его слова. — Забавно, — говорит он. — На поле ты всегда это понимал, но стоило тебе уйти с площадки, как ты тут же забывал об этом! — Он сжимает и разжимает пальцы левой руки, разминая их, пока Казуя ошарашенно на него смотрит. — Но теперь-то ты понял, да? — Савамура ухмыляется. — Нам стоит преподать этот урок Нарумии ещё раз? — Однозначно, — говорит Казуя, его удивление сменяется искренним весельем. Савамура никогда не перестаёт его поражать. — Вы двое закончили свой душевный разговор? — спрашивает Шиба, обнимая их обоих за плечи. — Потому что Нарумия вот-вот отправит нашу атаку обратно на скамейку с поджатыми хвостами, а нам надо будет ответить ему тем же. — Не волнуйся, — отвечает Савамура, — это изначально был наш план! — Вот это я понимаю! — улыбается Курамочи. Казуя уворачивается из-под руки Шибы и идёт за своим защитным снаряжением. Борьба оказывается ожесточённой — обе команды удерживают нулевой счёт до верха восьмого иннинга. Тогда Ширасу ловит неудачно поданный фастбол и отправляет его в удачную зону, а Казуя, хорошо зная, как работает мышление Мэя, пробивает достаточно длинный мяч, чтобы позволить Ширасу добежать до дома. На следующем отбивании Савамуру выбивают, но он, не теряя энергии, не даёт противнику набрать ни единого очка, сохраняя свой идеальный рекорд «без пропущенных очков» за весь сезон. Стадион взрывается криками, когда матч завершается. После игры Маэда в своих комментариях только хвалит команду за слаженную работу. Савамура буквально извивается от удовольствия при каждом одобрительном слове тренера. — Щенок, — с усмешкой комментирует Ширасу, обращаясь к Курамочи, который тихо посмеивается, наблюдая за этим. Тем временем Казуя теребит прядь своих волос и изо всех сил старается не думать о поводках и ошейниках. После игры Казуя заставляет Савамуру уделить его плечу особое внимание. Лёд он уже приложил, но теперь макает пальцы в эвкалиптовую мазь Савамуры и тщательно массирует мышцу, пока они разговаривают с Нумамото. — Да всё будет в порядке! — протестует Савамура, даже несмотря на то, что явно тает под давлением пальцев Казуи. — Питчеры так делают, знаешь ли! Отбросать всю игру — это же лучший вариант! Тем более, я подал всего девяносто мячей! — В профессиональном бейсболе после полной игры питчеру обычно полагается период отдыха, — отвечает Нумамото. — В структуре турнира Tokyo Big6 таких перерывов не предусмотрено. Именно поэтому у команд несколько питчеров. — Но Нарумия Мэй отыгрывает почти все матчи Васэды подряд! — У Нарумии другой стиль подачи, — Казуя прерывает Савамуру, вдавливая пальцы чуть глубже, чтобы тот не перебивал. — Если хочешь, чтобы люди перестали тебя с ним сравнивать, перестань делать это сам. Савамура поднимает на него взгляд, его лицо растягивается в выражении крайнего удивления, словно ему никогда раньше не приходило это в голову. — Ты — не Нарумия. Ты — не Фуруя. И даже не, я не знаю, Умемия. Ты — Савамура Эйдзюн. Так что тебе нужно делать то, что лучше всего подходит именно для тебя. — Понял, понял… — Савамура сдаётся и опускает плечи, а Нумамото усмехается. — Если тебе будет легче, знай, что мы очень рады, что Савамура Эйдзюн сейчас играет за Мэйдзи. Казуя замечает странное «сейчас», но не зацикливается на этом. Он просто берёт остатки мази и начинает растирать её по локтю Савамуры. — У нас впереди ещё как минимум одна игра, — добавляет он. — Нужно проследить, чтобы ты не перенапряг себя. — Полностью согласен, — кивает Нумамото. — Завтра утром начнём с Санджо, а потом выпустим Савамуру в четвёртом иннинге. — Давно ты не выходил на закрытие, — с ухмылкой говорит Казуя. — Помнишь ещё, как это делается? — Ещё бы! — Савамура тут же забывает обиды и принимается горячо доказывать, что он всё помнит. В точности так, как Казуя и рассчитывал.

⚾

Вторая игра заканчивается вничью. Казуя с изумлением смотрит на табло: ноль-ноль после дополнительных иннингов. Он никогда раньше не играл вничью в университетском бейсболе, и сейчас устал до глубины костей. — Опять третий матч с Васэдой, — мрачно комментирует Курамочи. — Чёрт. — Мы знали, что это будет битва питчеров, — отзывается Ичиносе. — В любом случае, она точно привлекает внимание. Сегодня трибуны были заполнены до отказа, и Казуя не сомневается, что завтра будет так же. Для него это не имеет особого значения, но Савамура отлично показывает себя в таких условиях, так что, пожалуй, это даже к лучшему. — Сегодня здесь полно репортёров, — добавляет Курамочи. На выходе к автобусу их перехватил журналист из Monthly Baseball Kingdom, которого Казуя прежде не встречал. Он задал несколько вопросов об уровне игры и о том, как Казуя оценивает их шансы на победу в Императорском Кубке. Казуя ухмыльнулся и уверенно заявил, что победа — это вопрос решённый. Однако в следующий момент Савамура буквально налетел на него, перекинул руку через плечо и с жаром в голосе прокричал, что Мэйдзи намерены выиграть не только Кубок, но и каждый турнир этим летом. После этого Ичиносе буквально втащил их в автобус, но Казуя не сомневается, что на сайте скоро появятся отличные цитаты. — Они знают, за кем стоит следить, — говорит Казуя, ухмыляясь. — Главные претенденты на трон Васэды снова здесь.

⚾

Когда они побеждают, это кажется замедленной съемкой. Они ведут со счетом 1:0. Савамура бросает перекрестный слайдер — мяч летит в сторону первой базы, но в последний момент резко уходит обратно к дому. Маэзоно слишком поздно понимает траекторию, его глаза расширяются, когда он пытается скорректировать стойку и нанести удар, но биту и мяч разделяют добрые десять сантиметров. — Страйк три! — объявляет судья. — Аут! Казуя не двигается, пока половина команды Мэйдзи не высыпает на питчерскую горку. Самый крупный игрок, Хирахата, закидывает Савамуру себе на плечо, а самый мелкий, Курамочи, тут же пользуется моментом, чтобы стащить с него кепку и взъерошить волосы, пока Савамура не начинает громко возмущаться. Празднование выходит шумным и смешным, но таким правильным. Они еще не завоевали Кубок, но уже выиграли самую важную для них игру — теперь дело лишь за временем. — С днём рождения, — шепчет Казуя, когда удается приблизиться. — Достаточно хороший подарок? — Самый лучший, — отвечает Савамура, переполненный радостью. Во время построения перед рукопожатием Мэй несколько секунд упрямо смотрит на протянутую руку Савамуры, прежде чем все-таки берет её. — Не травмируйся, — говорит он. — Посмотрим, кто сделает больше сухих иннингов в серии Япония—США. Он делает паузу. — Если тебя вообще отберут. — Конечно, отберут! И это буду я! — Савамура сияет, и после секундного молчания Мэй ухмыляется в ответ. — К тому же, — добавляет он, — Казуя терпеть не может, когда его не слушают. Если не следовать его указаниям, он устраивает истерики. Не хочу с этим возиться. — Перестань проецировать, — парирует Казуя, сам пожимая ему руку. Позже, когда они сидят рядом на кровати Савамуры, доедая простые пирожные, которые Казуя испек к его дню рождения, Савамура замечает: — Ты говоришь, что не дружишь с ним. Но мне кажется, что это не так! Ты его отлично понимаешь. — Иногда приходится изучать людей, когда слишком долго за ними наблюдаешь, — Казуя похлопывает его по плечу. — Я знаю питчеров. — Ха-ха, ну да, — смеется Савамура, а затем легко касается его носа своим, словно бабочка крылом. — Но меня-то ты знаешь лучше всех, верно? — В библейском смысле даже, — сухо отвечает Казуя и с удовольствием наблюдает, как в глазах Савамуры загорается желание. Однако их тут же прерывают, приглашая на командный ужин. Савамура не дает ему отвертеться, но и не особо нужно — Казуя уже давно не пытался избегать таких встреч.

⚾

— Я прочитала в интернете, что вы оба отказались от приглашения податься на драфт NPB, — говорит Такарада, когда Савамура и Казуя остаются последними в зале, за два дня до финальной серии сезона против Риккё. — Это правда? Казуя с удивлением смотрит на Савамуру. — Не знал, что тебя тоже звали, — говорит он. Савамура пожимает плечами. — Это важно? Я играю с тобой. — Он указывает пальцем. — Не то чтобы ты сам мне об этом рассказывал, мерзкий тануки, даже если я и так все узнал от Ичиносе-семпая! — Ладно-ладно, — Казуя поднимает руки в знак капитуляции. — Да, мне пришло письмо пару недель назад, но я ответил, что в этом году отказываюсь. — А я еще не отвечал, — признается Савамура. — Но никуда не собираюсь. — Хм, — протягивает Такарада. — Интересно. Я думала, что это просто слухи… — Она накручивает прядь волос на палец. — Ну, неважно. Круто, что вы остаетесь. Хотя большинство игроков заканчивают карьеру в университете, верно? — Корейские клубы переманивают много хороших игроков, — поясняет Казуя. — А скаутинг MLB в Азии всегда был слабым, но за последние годы ситуация улучшается. В NPB есть пробелы в составе, а лимит на иностранных игроков — всего пять человек. Университетские игроки зачастую — более надежный вариант, чем школьники, которые все еще растут. — О, — Савамура кивает. — Ты имеешь в виду, что теперь я могу кидать быстрее, потому что стал крупнее и сильнее? — Крупнее — не так уж важно, — отзывается Казуя. — А насчет сильнее — это еще вопрос… — Не обязательно быть таким грубым, чтобы ответить на вопрос! — Кончайте препираться, — перебивает их Такарада. — Мне пора закрывать зал, да и домашки куча. Савамура молчит, пока они идут к дому Казуи. — Не могу поверить, — произносит Казуя в затянувшейся тишине, — что ты снова отказался от предложения в профи. Такое не каждый день случается. — Ты что, хотел, чтобы я его принял? — раздраженно смотрит на него Савамура. — Я хочу играть с тобой! Что в этом плохого? — Ничего. Просто ходят слухи, что Ханшин очень хотел тебя подписать. И не для фарм-клуба, а сразу в основу. Отказаться от такого ради студенческого бейсбола — это серьезный шаг. — Ходят слухи, что команда, которая за тобой следит, это Йомиури Джайентс, — отвечает Савамура, и в его голосе звучит что-то такое, чего Казуя не может разгадать. — Это тоже немаленькое дело, Миюки Казуя! Казуя вертит в руках ремень своей сумки с экипировкой. — Не думаю, что эти Джайентс — команда, за которую я собираюсь играть, — говорит он после паузы, и Савамура едва не спотыкается. — Миюки Казуя… — Савамура сглатывает. — Ты не можешь просто так говорить такие вещи, когда мне запрещено тебя целовать! — Теперь ты знаешь, что я чувствую все время, — беспощадно парирует Казуя. — Ты вообще непростая штука, знаешь ли! — Он внимательно наблюдает за лицом Савамуры. — Играть в одной команде будет нелегко. В американском бейсболе это может быть вообще невозможно. — Нет ничего невозможного, — возражает Савамура. — Некоторые вещи просто сложнее других. Мы сложнее. — Он берет Казую за руку. — Но ведь оно того стоит, да? — Да, — отвечает Казуя. — Может, и играть за американскую команду тоже будет стоить того, — говорит Савамура, и они заходят в подъезд. Савамура утягивает Казую на лестницу, прижимает к стене и быстро целует — один раз, другой, пока Казуя не отталкивает его, облизывая губы и надеясь, что они не стали слишком красными. Когда они заходят внутрь, Курамочи уже успел принять душ и явно не в настроении что-то делать. В итоге они усаживаются в гостиной: Курамочи пытается научить Савамуру играть в шутер от первого лица на приставке, пока Казуя редактирует слайды для курса по журналистике с прошлого семестра. В основном это сводится к тому, что Савамура громко возмущается излишней жестокостью игры, а Курамочи кричит, что Савамура — лицемер, раз любит самураев, но жалуется на насилие. В любом случае, этот шум достаточно фоновый, чтобы Казуя мог сосредоточиться на сокращении презентации с тридцати до двадцати слайдов без потери смысла. — Я просто не могу поверить, что вас обоих уговаривали пойти на драфт, потому что команды в вас нуждаются, а вы продолжаете играть в университете, — вдруг говорит Курамочи, прерывая мысли Казуи. — Не поймите меня неправильно, я не хочу, чтобы вы уходили, но диплом можно и потом получить. Савамура, чей персонаж, судя по всему, погиб уже в сотый раз подряд, с досадой бросает контроллер на пол. — Но у меня еще два с половиной года, чтобы играть с Миюки Казуей! Курамочи переводит взгляд на Казую, ожидая от него другого ответа, но Казуя только пожимает плечами. — И не то чтобы следующий капитан мог просто взять и уйти, — добавляет он. Ну, звучит логично. — Вы настолько хотите играть вместе? — Курамочи качает головой. — Никогда не понимал всей этой фигни с бэттери. — Только те, кто в бэттери, могут понять, что значит быть в бэттери, — глубокомысленно заявляет Савамура, кивая, как старик. — Охренеть, ты теперь что, мудрец, раз тебя зовут в NPB? Это вот так работает? — Курамочи поднимает контроллер. — Давай, Савамура! Сейчас я покажу тебе, кто здесь настоящий про! — Я устал умирать! — с отчаянием восклицает Савамура, но все же подбирает контроллер, бросая Казуе короткий, мягкий взгляд, прежде чем нехотя снова сосредоточиться на экране.

⚾

Две игры за два дня — против Риккё и капитана четвертого курса, который хотел переманить Савамуру еще до того, как Казуя осознал, что Савамура уже его. На этот раз, когда Савамура делает финальный аут в верху девятого иннинга во второй игре, завершая серию, Казуя готов. Он первый, кто добирается до питчерской горки, притягивает Савамуру к себе одной рукой и стучит перчаткой по его груди, прямо над сердцем — это стало традицией за последние пять лет и обещанием за последние пять месяцев. — Что дальше?! — Савамура кричит прямо в ухо, его губы касаются кожи, и Казуя улыбается, чувствуя желание пробраться языком за эту улыбку, к жару, что скрывается за ней. — Сборная Японии! — отвечает Казуя. — Еще один турнир! Новые соперники! Ты в предвкушении? — Всегда! — Савамура смеется, прежде чем Курамочи сбивает его с ног, вырывая из рук Казуи. Казуя не против. Еще будет достаточно времени держать Савамуру в своих руках, когда никто не смотрит.

⚾

27 мая они устраивают вечеринку, которая заставляет прошлогоднюю прощальную тусовку выглядеть как детский день рождения. Когда Казуя наконец появляется в Karaoke Kan — псевдобаре с караоке, который менеджеры команды забронировали за несколько месяцев, чтобы получить самый большой зал, — он уже опаздывает больше чем на час. Половина команды к этому моменту полностью в стельку. — Миюки Казуя! — Савамура орёт, чуть розовый, чуть подвыпивший. — Где ты был?! — Он раскинулся прямо на полу, ноги засунуты под один из двух длинных стеклянных столов с подушками вместо сидений. — Это частично моя вечеринка в честь дня рождения, знаешь ли! — О, правда? — Казуя приподнимает бровь. — Забыл. — Не забыл! — Савамура обвиняюще тычет в него пальцем. — Ты мне подарок должен! — А кексы не считаются? — Казуя садится рядом с головой Савамуры, чтобы эффектнее ухмыльнуться сверху вниз. — М-м? — Он многозначительно двигает бровями, и Савамура тут же краснеет ещё сильнее, возможно, вспомнив, как Казуя потом отплатил ему — его рот до сих пор хранил вкус спермы и шоколадной глазури, пока Савамура не выцеловал все привкусы, кроме собственного. — Ну… — Савамура бурчит. — Я вообще-то проследил, чтобы нам заказали пять разных видов газировки! Если бы ты не опоздал, она была бы ещё холодной! — Я разговаривал с отцом, — тихо говорит Казуя. Тот позвонил ему неожиданно, когда Казуя уже выходил из библиотеки. Неделей раньше он даже написал — поздравил с игрой. «Что-то случилось?» — спросил Казуя, услышав его голос, и отец, закашлявшись, заверил его, что всё в порядке. — Он казался нормальным? — Савамура тут же фокусирует на нём взгляд, и вся его сонная рассеянность исчезает. Казуя пользуется моментом и щёлкает его по носу. — Сказал, что да. — А ты ему веришь? — Савамура немедленно трётся носом, хмурясь. Казуя вздыхает. — Хотелось бы. — Миюки! — раздаётся голос Ичиносе, и Казуя отрывается от Савамуры, чтобы увидеть, как Ичиносе и Такарада машут ему, подзывая к себе. — Меня ждёт публика, — шутит он, и Савамура смотрит на него с таким недоверием, что Казуя не выдерживает и смеётся. Он хлопает Савамуру по животу. — Позже поговорим, — говорит он, поднимаясь на ноги. Как выясняется, его позвали быть независимым судьёй в соревновании по стойке на руках, и, судя по состоянию участников, это обещает быть крайне забавным зрелищем. Он проводит так не меньше получаса, снимая фото и короткие видео на телефон, пока Курамочи окончательно выставляет себя посмешищем. Это чертовски смешно, и Казуя почти забывает про Савамуру, пока не уходит в дальний угол комнаты, чтобы немного передохнуть. Савамура находит его там, уже чуть более пьяный, чем прежде, и плюхается рядом, почти в его колени, зажимая Казуе ногу своей и всей спиной прижимаясь к его груди. Откидывает голову назад, обнажая длинную линию горла. — И чего ты хочешь? — с усмешкой спрашивает Казуя, когда Савамура лениво косясь смотрит в его сторону. — Поцелуев, — отвечает Савамура. — М-м, или чтобы ты меня трахнул. Сказано тихо, но Казуя всё равно окидывает взглядом комнату, проверяя, смотрит ли на них хоть кто-то. Никто не смотрит, но он всё равно напряжён. Тихо, дразняще он шепчет в ответ: — А как же приличное поведение на людях, м-м? — Я не хочу быть на людях, — чуть не стонет Савамура. — Хочу быть неприлюдным. — Ты имеешь в виду наедине, — поправляет Казуя. — Но сейчас слишком рано, чтобы уходить. Единственное уединённое место здесь — это туалет. — Тогда пошли туда, — ноет Савамура, поднимаясь на ноги. Казуя поднимает взгляд, и они на мгновение просто смотрят друг на друга, прежде чем Савамура ухмыляется и направляется к выходу из комнаты. Казуя провожает его взглядом, неуверенный, но затем, с тяжёлым вздохом, встаёт и идёт следом. Савамура в последней кабинке. Остальные двери распахнуты, значит, никого больше нет. Казуя вздыхает и стучит в закрытую дверь. — Ты в порядке? — Нет, — доносится изнутри, а затем дверь распахивается, и Савамура затягивает его внутрь, едва успев её прикрыть, прежде чем прижимает Казую к ней и целует. Казуя отвечает на поцелуй, но быстро перехватывает инициативу, разворачивает их так, что теперь Савамура прижат к боковой стене, его ноги обхватывают Казую за талию, а руки Казуи крепко держат его за бёдра. — Ты полный идиот, — шепчет он с отчаянием в губы Савамуры, в его приоткрытый рот. — Это ужасная идея. — Тогда почему ты это делаешь? — парирует Савамура, и Казуя замирает, отстраняясь. — Я не должен. — Он целует Савамуру в последний раз, прежде чем осторожно опускает его обратно на ноги. — Позже, хорошо? — Казуя… — Савамура стонет его имя, и Казуя не знает, как ему удаётся заставить себя отступить, когда Савамура вот такой: с припухшими губами, дрожащими руками, с напряжённым в джинсах членом. Но он отступает. — До встречи, Эйдзюн, — шепчет он в тёплую кожу загорелого горла, а затем выходит из кабинки. Он быстро умывается в раковине, стараясь смыть жар с лица, а затем выходит из туалета обратно в коридор. Ичиносе привалился к стене в коридоре, скрестив одну ногу на другую, на его губах застыла напряжённая линия. — Ты правда думаешь, что это подходящее место? — спрашивает он, и Казуя невольно дёргается назад, прежде чем успевает взять себя в руки. — Это не… — он устало трёт лицо. — Это не то, что ты думаешь. — Неважно, что я думаю, — отвечает Ичиносе. — Просто… я переживаю. Казуя коротко смеётся, но в этом смехе нет ни капли веселья. — Я тоже, — признаёт он, и теперь уже глаза Ичиносе слегка расширяются. — Миюки… — Я вернусь на вечеринку, — обрывает Казуя. — Пойдёшь? Надо проверить, не сломал ли кто-нибудь что-нибудь в очередном идиотском конкурсе. — Ладно, — после короткой паузы кивает Ичиносе. — Пошли. Казуя с головой уходит в судейство нового конкурса по стойкам на руках, изо всех сил стараясь игнорировать момент, когда раскрасневшийся Савамура возвращается в комнату. Впрочем, тот тут же направляется к Кумай и Учиде, утаскивая их исполнять какую-то старую народную песню, которую Казуя смутно помнит из одной из странных папиных плейлистов с ретро-попсой. Почти как будто того перерыва в туалете и не было. Узел напряжения в животе чуть ослабевает, и через час Казуя уже чувствует себя вполне нормально — если, конечно, не смотреть на Ичиносе. Чуть позже одиннадцати вечера появляется Уэхара. — Спасибо, что пригласили, — говорит она Шибе, и тот показывает ей большой палец вверх. — Извините, что так поздно. Пришлось закрывать магазин. — Пусть Миюки расскажет тебе, что ты пропустила, — отвечает Шиба. — Клянусь, он фотографировал самый нелепый конкурс в истории человечества. — Курамочи вызвал Ширасу на соревнование по стойке на руках, — заговорщицки говорит Казуя, ведя Уэхару к одному из низких стеклянных столиков и усаживаясь напротив неё, скрестив ноги. — Мне срочно нужно это увидеть, — с лёгкой, застенчивой улыбкой отвечает Уэхара. — Ты правда их заснял? — Сделал пару фоток, — ухмыляется Казуя и передаёт ей телефон, открыв галерею. Уже на первой фотографии, где Курамочи пытается встать на руки, но заваливается прямо на Ширасу, Уэхара фыркает от смеха. Казуя оставляет её разглядывать остальные снимки, а сам снова высматривает в толпе Савамуру. Тот стоит между вдрызг пьяным Курамочи и изрядно навеселе Ичиносе. Курамочи суёт Савамуре манго и воодушевлённо тычет в Ичиносе. — Ты всегда фотографируешь друзей в такие моменты? — спрашивает Уэхара. Казуя пожимает плечами. — Я заядлый коллекционер пьяного позора, — отвечает он, наблюдая, как Ичиносе отступает на несколько шагов назад и садится на корточки. — Как сейчас, у меня на глазах. — Не верится, что Ширасу не… — Уэхара вдруг осекается, резко умолкая. Казуя отрывается от сцены, где Савамура и Ичиносе зачем-то пытаются играть в питчерский бросок манго, и переводит взгляд на неё. — Что такое— — начинает он, но тут же замолкает, когда его взгляд падает на экран телефона. И сердце замирает. Это было на ступенях с плиткой, Казуя помнит лёгкий ветер, ослепительное солнце и удивлённое лицо Савамуры в тот момент, когда он поцеловал уголок его губ. Вспоминает, как ему хотелось просто снова и снова целовать Савамуру, вместо того чтобы позировать для нормального фото, которое можно было бы кому-нибудь показать. И как он сохранил лишь этот один кадр на своём телефоне. — О… — выдыхает Казуя, сжимая кулаки на коленях и стараясь дышать ровнее. Уэхара медленно отрывает взгляд от экрана и смотрит прямо на него, лицо застывает в изумлении. Казуя чувствует себя отвратительно, его мутит, он беспомощен в ожидании её реакции — хоть какой-то, которую он мог бы понять. Она чуть наклоняет голову, словно складывая воедино тысячу деталей, которые Казуя не хотел, чтобы кто-то складывал. Он тут же тянется за телефоном и забирает его обратно. — Миюки… — осторожно говорит она. Казуя пожимает плечами, его рука заметно дрожит, пока он выключает экран. — Мне… нужно в туалет, — говорит он, и голос срывается. Глаза Уэхары расширяются — теперь в них не столько удивление, сколько тревога. — Ты в порядке? Но он не ждёт. Выскальзывает из-за стола, идёт так быстро, что почти бежит по коридору, врывается в туалет и захлопывает дверцу кабинки за две от той, в которой час назад целовал Савамуру. И, склонившись над унитазом, его просто выворачивает. — Кто там? — раздаётся пьяный голос, и Казуя замирает, крепче сжимая холодный ободок унитаза. За дверью останавливается Санджо. — Ты в порядке? Не отравился алкоголем? — Я в порядке, — отвечает Казуя. — Это точно не алкогольное отравление. — Пищевое тоже бывает дрянь какое, — рассуждает Санджо, привалившись к дверце. — Можешь просто уйти? Санджо фыркает. — Ты ещё не капитан, Миюки! Но всё же уходит. Казуя остаётся один. Лоб вспотел, тело дрожит. Перед глазами вспыхивает лицо Уэхары. Через пять минут в туалет врывается Савамура. — Миюки Казуя! Семпай Санджо сказал, что ты здесь, так что просто скажи, где именно! Казуя хрипло смеётся сквозь накатывающую панику. — Здесь, — отвечает он, прежде чем Савамура оповестит всю команду через три стены о его нервном срыве. Савамура не стучится. Просто распахивает дверцу и впрыгивает внутрь. Его взгляд скользит по Казуе, сгорбившемуся перед унитазом, и он тут же падает на колени. — Что случилось? — спрашивает он, проводя ладонью по волосам Казуи, бережно откидывая их назад. — Ты же был в порядке двадцать минут назад. Ты что-то не то съел или… — Я облажался, — выдавливает Казуя. Тошнота не проходит. Он снова пытается вытошнить, но внутри уже ничего не осталось. — Это так глупо. Уэхара… Он поднимает взгляд на Савамуру. Тот бледен, несмотря на загар, глаза широко распахнуты от беспокойства. — Казуя, — мягко говорит он, всё ещё придерживая его волосы. — Расскажи мне? — Не… — слова застревают в горле, и вместо этого Казуя просто наклоняется вперёд, утыкается лбом в Савамуру, его губы касаются открытого участка кожи на плече, пальцы судорожно сжимают аккуратный вязаный свитер, в то время как руки Савамуры ещё крепче сжимаются в его волосах. — Почему ты делаешь меня таким глупым? — Что?.. Казуя, о чём ты вообще говоришь? Я не понимаю. Паника и страх, преследовавшие Казую, словно стая голодных гиен, наконец застывают в одной точке. Он сидит на полу ванной, сжимая Савамуру, а дыхание сжимает его горло сильнее, чем минуту назад приступ тошноты. Так будет всегда. Они с Савамурой так и останутся безрассудными, потому что их чувства с самого начала были слишком большими для вежливых касаний между товарищами по команде и ограничений частных пространств. Потому что они просто не умеют сдерживать их в себе. И Казуя знал. Знал и врал себе, потому что слишком этого хотел. Позволил себе поверить, что риск может оправдаться. Но мир постоянно напоминает ему, что жизнь — это не сказка, и даже не один из бесчисленных любовных романов, которые Савамура хранит под кроватью в гигантских стопках фэнтези, в коробке между лубрикантом и запасными простынями. И вот теперь всё становится кристально ясным. Казуя мог врать себе какое-то время, но теперь, когда он взглянул правде в глаза, он больше не может. — Я больше не могу, — говорит он, вырываясь из хватки Савамуры. — Не можешь что? — Это, — Казуя жестом указывает на них обоих, и лицо Савамуры тут же теряет всю уверенность, когда до него наконец доходит смысл сказанного. — Что заставило тебя… Почему сейчас?! Что случилось?! — он хватается за ворот свитера Казуи. — Казуя, пожалуйста, я не… — Я не могу думать. — Казуя делает глубокий вдох, но в горле всё ещё стоит привкус апельсиновой газировки и рвоты. — Мне… мне нужно время, чтобы подумать, — он осторожно отцепляет руку Савамуры от своего воротника. — Помнишь, раньше я— Казуя нажимает на слив, встаёт. — Просто… Мне нужно пространство. — Понял, — Савамура выглядит потерянным и опустошённым, и Казуе становится трудно дышать. — Я… — Он распрямляет плечи, хотя подбородок заметно дрожит. — Позвони мне, когда разберёшься? — Да, — Казуя кивает и выходит из туалета, затем в коридор, а потом прямо за дверь, прочь из здания. Он ловит такси — не хочет разбираться с шумом метро, когда в его голове и так грохочет. Он понимает, что сейчас на грани паники: вспоминает неодобрение Ичиносе, шок Уэхары, журнальные статьи и то, как люди мимоходом называют Савамуру его парнем, будто это большая шутка. Вспоминает, как они вместе пили замороженный кофе, а затем оглядывались, чтобы убедиться, что никто не заметил. Как Санджо с явным отвращением заявил, что не собирается помогать ему настраивать экипировку питчера. Как в средней школе его отторгали, но в Сейдо и в Мэйдзи он нашёл своё место. И каждый раз, когда он смотрит на Савамуру, он уверен, что любовь написана в каждом миллиметре его лица. Он знает, что сейчас не мыслит ясно. Он также знает, что это только начало. То, что между ним и Савамурой, неизбежно выйдет наружу. Это было предрешено. И, возможно, их конец тоже предрешён. Иногда, он знает, приходится отказываться от своих потерь. Иногда, когда оказываешься в невыгодном положении, нужно менять стратегию. Это временная рана или травма, которая положит конец всей карьере? Он уже доказал, что может пережить первое. Но второе… Второе… Когда Казуя добирается домой, он поднимается на крышу. Достаёт телефон и думает о том, чтобы позвонить Крису, но затем вспоминает, что утешение ему не нужно. Он его не заслуживает, потому что сам довёл себя до этого. И втянул в это Савамуру. напиши, когда будешь дома, — отправляет он сообщение. я уже дома, — отвечает Савамура. Казуя уже собирается убрать телефон, когда тот снова вибрирует. — ты правда… ты серьёзно? «Я больше не могу», — Казуя сказал это. Но готов ли он быть в этом уверен? не знаю. я позвоню тебе. Савамура больше не отвечает. Но это нормально. Казуя закрывает глаза и так сильно прикусывает губу, что чувствует кровь.

⚾

Церемония награждения Кубка Императора — это полуофициальное мероприятие с участием множества чиновников Токийской лиги. Казуя в третий раз надевает свой костюм, зачесывает волосы назад в аккуратный узел на макушке, и, глядя в зеркало, видит лишь темные круги под глазами и напряженные черты лица. Телефон в кармане кажется тяжелым, будто весит сотню килограммов, напоминая о звонке, который он все еще должен сделать. — Я, честно говоря, за тебя волнуюсь, — говорит Курамочи, стоя рядом, пока Казуя надевает лакированные туфли. Костюм самого Курамочи — скучный темно-синий, который совершенно не сочетается с его цветом волос, но сидит на нем безупречно. — Этот костюм делает тебя выше, — замечает Казуя. Курамочи только тяжело вздыхает, позволяя разговору сойти на нет, но при этом чуть толкает Казую плечом, напоминая, что он рядом. На самом мероприятии Казуя сидит между Ширасу и Ичиносе, слушая скучные речи вполуха, уделяя основное внимание тому, чтобы даже не смотреть в сторону Савамуры. Только когда их вызывают на сцену, он наконец мельком ловит его взгляд. Савамура в том самом костюме, который Казуя помог ему выбрать, с белой рубашкой, верхняя пуговица расстегнута, а галстук и вовсе отсутствует. — На такие мероприятия положено надевать галстук, — говорит Казуя, когда церемония заканчивается, и они сталкиваются у столика с напитками. Он берет бутылку воды, а Савамура — чашку свежезаваренного фруктового чая. Это первые слова, которые Казуя произнес за шесть дней, хотя ощущение было, будто прошел целый месяц в этой ужасной, рвущей душу тишине. Савамура смотрит на него с такими же темными кругами под глазами, с сухой кожей между бровей, распухшей губой, которую он снова и снова прикусывал. — Не смог заставить себя его надеть, — отвечает он, поднимая руку к шее, но тут же опуская ее. — Прости. У Казуи будто земля уходит из-под ног, внутри все становится пустым, без единой точки опоры. — А… — выдавливает он, снова думая о том глупом галстуке с пчелами, о том, что он значил, и о том, как ему просто хочется уйти. Вернуться на крышу, где его решение казалось таким ясным и неизбежным, а не стоять здесь, перед человеком, чье сердце он разобьет вместе со своим. — Ага, — говорит Савамура, уголки его губ опускаются, глаза мерцают от слез и разочарования, и в следующий момент он отворачивается, оставляя Казую стоять сжимая бутылку воды, как последний якорь. — Тааак, — тянет Курамочи, и Казуя вздрагивает, даже не заметив, как он подошел. — Вы с Савамурой поругались. Курамочи берет бокал шампанского, делает медленный глоток и тут же морщится. — Слишком сухое. — Что-то вроде того, — отвечает Казуя. — Он переживет. — Никогда не видел, чтобы он так на тебя смотрел, — замечает Курамочи, отпивая еще глоток, как будто первый его недостаточно разочаровал. — Как именно? — Казуя откручивает крышку с бутылки и делает долгий глоток. Это хоть немного помогает избавиться от тошнотворного ощущения в горле. — Как будто не мог дождаться, когда ты уйдешь, — хмурится Курамочи. — Что бы ни стало причиной вашей ссоры, это ведь не может быть важнее вашей дружбы, верно? Я знаю, он иногда наивен, часто глуп, но что бы ни произошло, у вас есть что-то настолько сильное, что вы выбрали это вместо огромных возможностей, верно? — Все не так просто, — отвечает Казуя. — Неважно, как сильно я хочу все исправить. Я не могу изменить реальность только потому, что она мне не нравится. — Звучит глубоко. — Курамочи вздыхает, крутя остатки шампанского в бокале. — Ты хороший парень, Миюки. Не… не на первый взгляд. На первый взгляд ты редкостный засранец. Но в глубине души у тебя всегда было доброе сердце. Поэтому мы и друзья, знаешь? С твоей перчаткой все в порядке. — Я знаю, что ты уже пытался оттолкнуть Савамуру, потому что не хотел подпускать кого-то так близко. Но если есть хоть один человек, которому ты можешь довериться, так это тот парень. Он до абсурда верен, считает тебя чуть ли не луной и все такое. — Я доверяю ему, — тихо говорит Казуя, голос слабый, будто сожженный кислотой, поднимающейся по горлу. Он сглатывает, загоняя это чувство обратно. — Просто… раньше я мог больше доверять самому себе. Раньше я был сильнее. — Нет, не был. Курамочи говорит это с такой уверенностью, что Казуя отрывает взгляд от собственных рук и удивленно смотрит на него. — То, что ты открылся Савамуре, а отчасти и нам — мне, Такараде, Ичиносе и остальным — сделало тебя не только лучшим напарником, но и лучшим игроком в бейсбол. Это сделало тебя лучшим человеком. Раньше ты был центром команды просто из-за своего таланта, а теперь без тебя команда не может существовать. Ты, не знаю, стал опорой или чем-то вроде того. Более надежным, но в лучшем смысле. Ты стал лучшим другом, даже если у тебя до сих пор слишком много секретов. И в этом нет ничего слабого. — У меня никогда не было ничего, что значило бы для меня больше, чем бейсбол, — признается Казуя. — Честно говоря, я никогда не хотел, чтобы что-то значило для меня так же много, как бейсбол. Слишком неудобно, когда больше одной вещи становится самой важной. Он делает еще один глоток воды, давая себе немного времени. — И пока я могу играть, мне нормально. Мне не нужны… отвлекающие факторы. Мне не нужно беспокоиться о… Он обрывает себя. Все это до сих пор имеет смысл. Все причины, которые он собрал воедино. Все еще неизбежно, что рано или поздно кто-то узнает о нем. О них. Неизбежно, что однажды Казуя или Савамура снова оступятся — каким-нибудь мелким, глупым образом, через случайное фото, запрятанное глубоко в галерее телефона, или в моменты, когда их желание друг друга становится слишком явным. Неизбежно, что если они продолжат встречаться, это поставит отношения, у которых нет ни единого шанса на счастливый финал, выше карьеры, к которой они оба шли с таким упорством еще до того, как познакомились. Все это логично, но когда Казуя видит, как гаснет свет в глазах Савамуры, когда каждое утро просыпается с опустошающей пустотой, преследующей его, словно его собственная тень, он не может заставить себя сделать то, что правильно. — Не думаю, что я был создан для счастья, — наконец говорит он. — Оно делает меня менее острым. Менее готовым. — Чушь собачья, — отзывается Курамочи. — Ты просто избегаешь всего, что не можешь контролировать. Ты кетчер до мозга костей. — Чтобы быть лучшим, нужно быть определенного типа человеком. Казуя невольно желает, чтобы Курамочи понимал, о чем на самом деле идет разговор. Но, как и во всем, что касается Савамуры, он не может решиться на этот неожиданный бросок. Не может выйти за пределы поля, где он всегда держит игру под контролем. Если он не уверен, что сможет пережить худший исход, он не может позволить себе стремиться к лучшему. Он с самого начала думал о минимизации потерь, потому что никогда не умел выключать ту часть своего сознания, что всегда была сосредоточена на победе. Но теперь Казуя все меньше уверен, какую игру он хочет выиграть больше всего. — Наверное, да, — говорит Курамочи. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Знаю, — отвечает Казуя. — К сожалению, знаю. Он больше не говорит с Савамурой. Уходит одним из первых, вместе с волной людей, которые начали расходиться, садится на поезд домой и оказывается зажат между двумя пьяными офисными работниками в неопрятных, пахнущих саке костюмах. И пытается заглушить предательский вой собственного сердца.

⚾

Во время двух недель экзаменов тренировки отменены. До начала отборочного этапа Всеяпонского турнира остается еще шесть недель, так что небольшая передышка, чтобы команда могла подтянуть учебу, вполне оправдана. Они по-прежнему встречаются для совместных тренировок, и Казуя замечает, что команда начала замечать странную тишину между ним и Савамурой. Савамура больше не ловит его после упражнений с весами и резинками, чтобы попросить покидать ему. Ичиносе выглядит так, будто хочет подойти и спросить, что происходит, поэтому Казуя избегает его тоже, так же как и круглосуточный магазин и вестибюль, где он обычно пересекается с Уэхарой. Он наполовину ожидает, что Уэхара найдет его и потребует объяснений, или расскажет все Такараде. Но Такарада, кажется, заботится только о том, что ни Казуя, ни Савамура толком не высыпаются. — Это экзамены! — огрызается Казуя, когда она спрашивает в третий раз. — Отстань уже. — Ну ладно, — недоверчиво соглашается она, но он чувствует на себе ее взгляд. И замечает, что она смотрит и на Савамуру тоже. Все это превращается в такой хаос, что Казуя начинает приходить в зал на сорок минут раньше, чтобы к моменту, когда остальные подтянутся, он уже почти закончил. Тогда он сможет уйти домой один, и никто не спросит, почему Савамура не идет с ним. Экзамены отвлекают, но не настолько, чтобы полностью заглушить мысли. У него всего два предмета, и учиться приходится достаточно, чтобы не дать себе погрязнуть в переживаниях, но недостаточно, чтобы не возвращаться мыслями снова и снова к Сан-Франциско. К тому, как они делили постель, к тому, как он чувствовал себя тогда — полным надежд, неуязвимым, словно весь мир был не против них, а за. На следующий день после последнего экзамена, спустя две недели после того, как он впервые попросил о времени, Казуя звонит Савамуре. — Привет, — говорит он, когда Савамура берет трубку. — Это я. — Я знаю, — отвечает Савамура. — Ты… ты готов поговорить со мной? Нет, думает Казуя. Но он уже столько дней балансирует на канате, и рано или поздно придется сделать выбор — прыгнуть вниз. — Да, — говорит он. — Встретимся у храма? — Дай мне двадцать минут, — отвечает Савамура. — Я в библиотеке. — У тебя еще не закончились экзамены? — Казуя облизывает внутреннюю сторону щеки. — Тогда можно подождать. — Остался только английский, — отзывается Савамура. — Я могу сдать его с закрытыми глазами. — Самоуверенный, — бормочет Казуя, без привычной издевки. — Уверенный! — поправляет Савамура, но даже в его голосе не хватает обычной задорности. — Двадцать минут. — Хорошо, — говорит Казуя и, сжимая руки в кулаки, хватает шапку и выходит. Солнце садится, и у храма почти никого нет, так что Казуя без зазрения совести садится прямо на ступеньки, вытягивая ноги и упираясь локтями в верхнюю ступень. День выдался ясным, без единого облака. Казуя бы предпочел дождь. — Эй, — говорит Савамура. Его руки в карманах, а лицо покрыто щетиной. Он носит уродливую желтую футболку с огромным жуком-оленем на груди — Казуя заметил еще несколько месяцев назад, что ее край полностью обтрепался, а под левой подмышкой появилась дыра. — Ты позвонил. — Позвонил, — отвечает Казуя. Он не говорит больше ни слова, и Савамура какое-то время внимательно смотрит на него, прежде чем сесть рядом. Их бедра соприкасаются. — Ностальгия, — произносит Савамура. — Сидеть здесь с тобой после звонка. — Ага. — Казуя закрывает глаза. — Прости, что так затянул. — Все нормально, — отвечает Савамура. Казуе тяжело дышать, ребра будто сжимаются, а легкие безуспешно пытаются раздвинуть их обратно. — Я… больше не могу, — говорит он. — С тобой. Встречаться. Он берет ключ, который заранее снял с брелока, и кладет его на ступени храма между их ногами. Савамура обхватывает руками колени и прячет лицо. Казуя смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Он видит все признаки внутренней борьбы: Савамура хочет больше всего на свете подать чейндж-ап бэттеру Оуи, но все еще боится, оправляясь от йипса. Это как в те тихие ночи на поле, когда он бросал мячи в сетку, а Казуя смотрел издалека, не в силах вмешаться, потому что никогда не знал, как утешать. — Это из-за страха, да? — наконец спрашивает Савамура. В его голосе нет обвинения, но его лицо мокрое от слез, которые он тщетно пытается сдержать. Его губы дрожат. Это не обвинение. Но Казуе все равно так кажется. — Да! — резко отвечает он. — Я боюсь. Я не могу… Ты знал с самого начала, что бейсбол — это то, от чего я никогда не откажусь. Ни ради чего. — Знаю! — яростно выкрикивает Савамура, но затем снова сжимается в себя. — Я просто… хотел убедиться, что это не из-за чего-то, что я мог бы изменить… — Тебе не нужно ничего менять, Эйдзюн, — с жаром говорит Казуя. — Но мы больше не можем так продолжать. Мы не можем рисковать дальше. Ичиносе-семпай… он, наверное, ничего не скажет. А Уэхара… — Уэхара-семпай знает? — Она… — Казуя с силой проводит рукой по волосам, запутывая пальцы в прядях. — Она видела фото из Сан-Франциско. Я не убрал то, что мы сделали перед лестницей. — Он закрывает глаза. — Это было глупо. Все это было глупо. С самого начала. Но ты… Ты ведь понимаешь, как ты на меня влияешь. Ты делаешь меня таким… безрассудным, Савамура. Мне это не нравится. Я просто хочу играть в бейсбол. Я просто… — Хорошо, — говорит Савамура. Так тихо, что Казуя едва слышит его сквозь собственный бешеный пульс. — Я понял. — Правда? — спрашивает Казуя беспомощно, потому что сам не понимает, как ему удается это делать. Как он может смотреть на Савамуру и думать, что, возможно, никогда больше никого так не полюбит. Что, возможно, больше себе этого не позволит. — Не… не до конца! — Савамура грубо вытирает лицо, и Боже, он действительно плачет. Казуя думает, что сам может заплакать тоже, если его первым не вывернет прямо здесь, на ступенях храма, где они когда-то договорились встречаться. — Как я могу понять? Когда больше всего на свете я хочу играть в бейсбол с тобой и целовать тебя всю свою жизнь?! Он всхлипывает, и Казуе хочется протянуть руку, коснуться его щеки, поцеловать нежную кожу под глазами. — Но я знаю… Я всегда знал, что ты не такой, как я! Что ты не захочешь… Рыдания прерывают его слова, и Казуя чувствует, как этот звук тянет что-то у него внутри, сминая, превращая сердце в прах. — Я понимаю, что ты всегда думаешь наперед! Что ты пытаешься принимать правильные решения! И что я обещал с самого начала доверять твоим знакам! Так что если ты… — Савамура… — Так что если ты говоришь мне, что мы не можем этого делать, что мне остается, кроме как принять это? — Савамура всхлипывает и зажимает рот рукой, пока не думает, что сможет остановиться. — Я не могу заставить тебя хотеть меня достаточно сильно! Если это просто бейсбол, значит, это просто бейсбол! — Он захлебывается слезами, прикрывая рот ладонью. — Мы же бэттери! Партнеры! А это значит, что даже сейчас я пытаюсь встретиться с тобой! Черт возьми, Казуя любит его. Казуя любит его, но этого недостаточно, чтобы изменить его решение. Будущее — это путь, по которому он идет с непоколебимой уверенностью, который уже проложен перед ним и ведет к сотням, тысячам игр, которые он ждал с одиннадцати лет, когда цеплялся за свое место за домашней базой изо всех сил. — Ты потрясающий, — говорит Казуя хриплым шепотом. — Ты знаешь это? — Конечно, знаю! — Савамура отчаянно вытирает глаза тыльной стороной ладони, его плечи дрожат. — Я же ас-питчер Мэйдзи! Бравада. Казуя любит его и за это тоже. — Ты и правда им являешься, — соглашается Казуя. Он протягивает руку и кладет ладонь на грудь Савамуры, чувствуя, как под ней трепещет его сердце. — Единственный, кто нам был нужен. — Теперь ты меня хвалишь? — Савамура мягко отталкивает его руку и встает. Казуя думает, что сейчас его будут ругать. Почти надеется на это. На что угодно, лишь бы не видеть в Савамуре это бесконечное принятие его таким, какой он есть, и того, что он сейчас теряет. Но вместо этого Савамура просто смотрит на него, покрасневшими от слез глазами, с мокрым от слез лицом — чертовски красивым даже сейчас. Он стоит, расставив ноги по обе стороны от Казуи, а затем засовывает руки обратно в карманы. — Ты выбрал ужасное место для этого, Миюки Казуя. Я только начал мириться с храмами! — Я не… — Казую охватывает дрожь, и Савамура удивленно распахивает глаза. — Я не мог сделать это у себя. Или у тебя. Или в пекарне. Или на тренировочных полях. Я не мог… не хотел сделать это в месте, которое тебе дорого, и поэтому я… Савамура улыбается. Искренне. В его глазах отражается последний оранжево-лавандовый свет уходящего дня. — Ты правда думаешь, что есть хоть одно место, которое не напоминает мне о тебе? — он наклоняется и убирает волосы Казуи с глаз, кончиками пальцев задерживаясь на его коже. Раньше, в этот момент, он попросил бы Казую поцеловать его. Но теперь у них больше нет «раньше». И уже не будет. — Ты добрее, чем сам о себе думаешь. — Я не… — начинает Казуя, но Савамура уже убирает руку. — Увидимся на тренировке на следующей неделе, Миюки-семпай. И он поворачивается и уходит. Казуя смотрит ему вслед. Смотрит, как Савамура уносит с собой его сердце. И думает — а то, что бьется в его собственной груди, не сердце ли Савамуры? Он двигается, чтобы встать, и замечает ключ — он все еще лежит там, где Казуя его оставил, прямо рядом с его кроссовком. — Не могу ничего защитить, — шепчет он себе под нос и засовывает ключ обратно в карман. Он бродит часами, прежде чем возвращается домой, и Курамочи бросает взгляд на него, тут же роняя геймпад. — Какой, блять, машиной тебя переехало? — Я… я не могу… — Казуя прижимает руку к животу, а потом, уже второй раз за две недели, бросается в ванную и блюёт. — Чёрт возьми, Миюки, — говорит Курамочи, когда Казуя выходит. Он уже заварил чай. Лимонный. Этот вкус напоминает Казуе о первых поцелуях и тихих зимних вечерах, но он всё равно пьёт. — Ты выглядишь так, будто у тебя собака сдохла. Хотя у тебя даже нет собаки. — Нет, — соглашается Казуя, обхватывая кружку руками и думая о гневных глазах Савамуры и галстуке, который так и не был надет. — У меня нет собаки. Его голос дрожит, и выражение шока на лице Курамочи было бы смешным, если бы Казуе сейчас было хоть немного смешно. — Почему тебя это ещё больше расстроило?! — Я не знаю, — отвечает Казуя, а потом опускает лоб на стол, пытаясь сжать всю свою тоску в крошечный комок и загнать его как можно глубже.

⚾

Савамура такой тихий на тренировке, что это невозможно не заметить. О, он всё так же бегает свои круги с лишней энергией и громко хвастается своим безупречным турниром, когда не пропустил ни одного очка, будучи на подаче. Но это всего лишь фасад, через который все видят. Савамура всегда был честным. Когда он просит Казую ловить для него, он может смотреть ему в глаза только несколько секунд, прежде чем находит повод отвести взгляд, а его подачи быстрые, точные и замечательно нестандартные, но огонь потух, осталась лишь едва тлеющая искра, и вина изнутри съедает Казую, когда Савамура читает его знаки, смотря на его пальцы, а не в глаза. Их бэттери страдает во время следующей тренировочной игры. Казуя думает, что на восстановление уйдёт время. Савамура всё ещё доверяет ему. Не паникует. Но что-то не так, и это очевидно всем. — Савамура, — говорит Казуя, нехотя, после игры. Это первый раз, когда они разговаривают, и кажется, что прошла целая вечность. — Нам нужно наладить динамику. — Мы не можем, — говорит Савамура, медленно, и Казуя замирает. — Что я могу сделать? — спрашивает он. — Чтобы тебе было проще… — Мне? — Савамура смотрит на него. Его глаза тусклые, без того блеска золотого цвета. — Это ты больше не доверяешь мне, Миюки-семпай. — Не называй меня так, — говорит Казуя, прежде чем он успевает всё осмыслить, и глаза Савамуры широко распахиваются, мелькают, а потом снова тускнеют. — Я думал, что ты всегда хотел, чтобы я так тебя называл? — Он тянет за козырёк своей кепки. — Кто теперь требовательный, а?! Это громко, и сказано с нужной интонацией. Но это не то же самое, и оба это знают. — Всё еще ты, Шумамура, — отвечает Казуя, и Савамура смеётся, всё так же громко, всё так же неправильно, и Казуя позволяет ему уйти, ничего не исправив. — Может, его девушка с ним порвала, — говорит Курамочи. — Кто бы там ни был, с кем он встречался на День святого Валентина. Савамура, похоже, тот ещё тип, чтобы тяжело переживать расставания. — Может быть, — отвечает Казуя, коротко. — Ты будешь дальше сплетничать или мы начнём тренировку на битах? — Ты что, больше не трахаешься? — спрашивает Курамочи, достаточно громко, чтобы полкоманды подслушала, и Савамура, который как раз пил воду из своей новой бутылки с логотипом Сан-Франциско Джайентс, роняет её на пол, разливая воду вокруг ног в широкую лужу. — Извините! — говорит он, кланяясь, волосы падают вперёд, скрывая его глаза. — Просто неуклюжий! — Он подбирает бутылку и быстро заполняет её снова, а Казуя отворачивается, потому что боится увидеть, что будет в лице Савамуры, если их глаза встретятся. — Давай начнём тренировку, Курамочи, — говорит Казуя в неловкую тишину, поднимая биту и направляясь к машинам и сеткам. — Тебе ведь, в конце концов, это нужно! — Мой средний показатель не намного ниже твоего, сукин сын! — отвечает Курамочи, быстро хватая биту. — Я тебе жопу надеру! — Уверен, что ты это сделаешь, — протягивает Казуя. Раньше было легко изображать эмоции. Савамура перевернул его с ног на голову, и он так и не понял, как вернуть все эти жесткие части обратно на поверхность, чтобы защитить себя. — Миюки! — зовет Санджо, перехватывая их у двери. — Тренер Маэда хочет поговорить с тобой. — О, — говорит он. — Придется отложить твоё наказание, Курамочи! — Да-да, пошёл ты, — отвечает Курамочи, оставляя Казую и Санджо наедине у двери. — Есть идея, что ему нужно? — Типа, да, — говорит Санджо. — Я буду работать с тобой вместо Ичиносе со следующей недели. Ичиносе остается с Учидой. — Два питчера на мне, да? — Казуя чешет шею. — Ну, это, наверное, подготовка к выпуску Ичиносе. — Наверное, — соглашается Санджо. Казуя направляется в кабинет Маэды и стучит в дверь. — Тренер? — Миюки, хорошо, заходи. — Казуя входит в кабинет и садится на предложенный стул. — Мне нужно поговорить с тобой по двум причинам. Во-первых, как ты, наверное, знаешь, ты мой главный кандидат на роль капитана на следующий год. Ты согласен? — Кого бы вы выбрали вместо меня, если бы я сказал нет? — сразу спрашивает Казуя. Маэда улыбается. — Наверное, Шибу, — говорит он. — У него хорошие отношения с большинством игроков в команде, да и он будет на четвёртым курсе. — Вы считаете, что я буду лучше? — Ты более практичный выбор. — Он постукивает по своему блокноту. — Ну так что? — Согласен, — говорит Казуя, потирая руки о переднюю часть своих тренировочных брюк. — А вторая причина? — Ты будешь основным кетчером Санджо, пока не появятся новые первокурсники. Казуя останавливается, озадаченный условием. — Почему только до этого момента? — У нас летом появятся несколько перспективных питчеров, — говорит Маэда. — Сильные ребята. Один из них приехал аж из Осаки. Он будет интересным. — Перспективных, — говорит Казуя медленно. — У нас уже есть ас. И он ещё молод, так что… Рука Маэды замирает, постоянное постукивание по его блокноту прекращается, и его лицо преображается в выражение шока. — Но это последняя неделя Савамуры на тренировках с нами. — Это… что? — В голове Казуи вдруг появляется шум. — А что насчёт… — Он уходит из Мэйдзи после этого семестра. Он принял предложение на драфт. Уверен, Ханшин и Драконы устроят борьбу за то, чтобы забрать его на следующий сезон. — А что насчёт Сборной Японии? — спрашивает Казуя. Его спина становится напряжённой, и он едва слышит между шумом и собственным сердцебиением, которое бьётся в гневе. — А что насчёт… — Он уходит в неопределённый отпуск из Мэйдзи, так что он больше не будет числиться как студент. Это значит, что он не будет иметь права участвовать в летних турнирах. Мы будем играть с Санджо. Это не идеально, но мы не можем отказывать Савамуре в этом шансе. — Маэда улыбается. — Я бы и тебе не отказал в таком шансе. — А, — говорит Казуя. — Я… Маэда машет рукой. — Всё, Миюки. Мы поговорим снова на следующей неделе о том, как можем максимально эффективно использовать Санджо в будущем. — Понял. — Казуя слегка кланяется и выходит из кабинета Маэды. Савамура выходит из зала, и он поднимает глаза прямо в тот момент, когда Казуя ловит его взгляд. Он улыбается криво, и Казуя пытается улыбнуться в ответ, но не может. Он всё испортил. А, точно, думает он, пока Савамура поворачивает и уходит. Вдруг он снова одиннадцатилетний, наблюдает, как коробки с одеждой и сувенирами покидают дом Тамагавы, и знает, что он не один из тех, кого стоит забрать с собой. Вот как это ощущается, когда твоё сердце разбивается. Он бы никогда не хотел вспоминать эту боль.

⚾