crossfire

⚾

В пятницу Савамура низко кланяется команде, его лицо напряжено, а глаза мокрые. — Мне жаль, что я не смогу выступить в роли аса команды на Всеяпонском! — говорит он, его голос дрожит. — Я не знал, что стану неподходящим для участия, если выйду на драфт в этом году, ведь он только в ноябре! Слеза скользит по его щеке, и он агрессивно смахивает ее тыльной стороной ладони. — Савамура Эйдзюн горд тем, что играл за университет Мэйдзи! — Эй, не надо выглядеть таким трогательным, Савамура, — говорит Хирахата, взъерошивая ему волосы. — Это же круто, что ты, скорее всего, сразу попадешь в ичигун! Савамура широко улыбается, но Казуя все равно видит напряженность в уголках его губ. Он ненавидит, что знает Савамуру так хорошо. — Я сделаю так, чтобы вы гордились мной! Буду продолжать подавать шатауты! — Ой, Савамура, — лениво протягивает Казуя, — ты же не думаешь, что выигрывал их в одиночку, да? Может, нам стоит вернуться к твоим школьным урокам бейсбола? — Конечно, не думаю, Миюки Казуя! — Савамура указывает на него пальцем. — Других питчеров, как я, конечно, нет, но ты тоже должен продолжать хорошо вести игры! — Нахал, — бросает Казуя, пока Санджо хмыкает. Учида с хитрой улыбкой ныряет под руку Хирахаты, чтобы хлопнуть Савамуру по затылку. — Мы справимся, выпендрежник, — говорит он. — Я знаю! Мэйдзи — хорошая команда! — Савамура улыбается еще шире, а Казуя отворачивается, вместо того чтобы запоминать это выражение лица, как ему хочется. Он сжимает руки в кулаки, скрытые в карманах спортивных штанов. — Я буду за вами следить! — Савамура, давай закончим с документами, — говорит Нумамото. — Остальные свободны, увидимся завтра утром на тренировках. По команде прокатывается коллективный стон — даже некоторые игроки первой команды сдерживают жалобы на то, какие скучные бывают тренировочные дни. Губы Казуи дергаются, но ухмылки он не может выдавить. Он просто сглатывает комок в горле и направляется к своей сумке, оставленной у трибун. — Значит, — говорит Курамочи, следуя за ним, — ты не выглядишь удивленным. Савамура уже сказал тебе, да? — Маэда сказал мне несколько дней назад, — отвечает Казуя. — Не Савамура. Курамочи присвистывает. — Вау, — произносит он. — Проблемы в раю? Когда Казуя не отвечает, Курамочи продолжает: — Все равно не ожидал, что он так резко передумает насчет ухода из команды. — Я тоже, — отвечает Казуя, а потом кусает губу, услышав злость в собственном голосе. — Команде будет тяжело на Всеяпонском, но мы справимся. — Да, — соглашается Курамочи. — Во многом наш успех был благодаря динамичной подаче Савамуры, но защита и нападение команды стали значительно лучше, чем в прошлом году. Савамура просто был отличным источником уверенности. Он небрежно закидывает сумку на плечо, позволяя ей стукнуться о бедро и раскачиваться. — Так что с командой все будет нормально. Но что насчет тебя? — А что со мной? — Казуя поправляет очки на переносице. — С чего вдруг ты спрашиваешь? — Ты и Савамура очень близки. Ближе, чем с кем-либо еще, верно? А теперь он уходит. — Это не значит, что он умер, — говорит Казуя и, наконец, ухмыляется, повернувшись к Курамочи. — К тому же, я уже говорил тебе, никому не нужно беспокоиться о моем эмоциональном состоянии. Я сам о себе позабочусь. Он пожимает плечами и закидывает сумку на плечо. — Будет даже облегчением не возиться больше с этим парнем с высоким уровнем обслуживания… — Хватит нести чушь, — резко перебивает Курамочи. — Очевидно же, что вы… не знаю. Ссоритесь или что-то в этом роде. — Мы правда не ссоримся, — отвечает Казуя. Волосы липнут к его шее, и он достает резинку для волос — ту самую, что ему когда-то дал Савамура, — и собирает их в небрежный узел. — Не ссоримся. И почти не разговариваем. Только несколько слов на тренировках, где Казуя специально избегает смотреть на Савамуру, потому что не может вынести даже мысли о том, что Савамура не посмотрит в ответ. Пространство между ними кажется стеклом, а не воздухом, и каждый несостоявшийся жест режет его, оставляя невидимые, жгучие порезы. — Расслабься, папа-медведь. Все в порядке. Он подмигивает Курамочи. Тот смотрит на него без особого выражения. — Не обязательно мне врать, Миюки. Просто… что бы у вас там ни происходило, надеюсь, у тебя будет шанс это исправить. — Некоторые вещи, — говорит Казуя, отворачиваясь и глядя в сторону школьных ворот, где Ширасу и Кумай беседуют, склонив головы друг к другу, — исправить не так-то просто. — Но некоторые вещи, — возражает Курамочи, — по крайней мере, стоят того, чтобы попробовать. Его голос становится мягче. — Дружба с Савамурой, кажется, как раз из таких. Казуя облизывает губы. — Да, — говорит он. — Но не думаю, что в этот раз что-то изменится, даже если я попробую. Курамочи легонько пинает его в икру. — Ты же не из тех, кто так просто сдается. Разве ты не всегда играешь, чтобы победить? Казуя коротко смеется — резко, ломко — и игнорирует легкую боль в ноге. — Обычно я не ввязываюсь в то, в чем не силен, Курамочи. В этом разница. Он вздыхает. — Пойдем домой. Курамочи фыркает. — Ладно, ладно. Пойдем. Он бьет Казую в плечо. — Надо посмотреть матч MLB. Через час вроде бы повтор игры Джайентс против Редс. В голове Казуи всплывает образ Савамуры в том пуховике с надписью «San Francisco», с кепкой «Джайентс», которую Казуя сам же стащил ему набок. Савамура, сидящий у него на бедрах, улыбающийся и спрашивающий, не хочет ли Казуя пойти с ним на игру. Савамура, делающий длинный глоток из ярко-оранжевой бутылки, его глаза сверкают, пока он листает на телефоне их туристические фотографии. Казуя проводит большим пальцем по лямке своей сумки и закрывает глаза, но это не помогает остановить поток воспоминаний. — Может, лучше посмотрим игру Янкиз против Нэшионалс? Курамочи долго молчит. — Конечно, — говорит он, наконец. — Если хочешь, Миюки. Он снова ударяет его в плечо, на этот раз мягче. — Я даже могу помочь тебе пройти еще один уровень в «Donkey Kong», если ты действительно хочешь отвлечься. — Спасибо, — тихо говорит Казуя и открывает глаза, позволяя лицу Курамочи вытеснить из памяти Савамуру. Курамочи выглядит задумчивым, и Казуя намеренно кривит лицо. — Я каждый раз забываю, какой ты уродливый, Мочи, но потом снова смотрю на тебя, и… — Я сверну тебе шею, — перебивает Курамочи, — но дам тебе пять секунд форы. — Ты вообще дотянешься до моей шеи снизу? — насмешливо протягивает Казуя, но уже срывается с места, и что-то в его груди становится чуть легче от этой привычной перепалки. У меня все еще есть это, думает он, пока Курамочи громко отсчитывает секунды у него за спиной. Савамура уходит, но у меня все еще есть это.

⚾

Стук в их входную дверь оказывается неожиданным. Курамочи ставит игру на паузу и прищуривается на часы на их приставке. — Кто, черт возьми, ходит по гостям в такое время? — бормочет он, бросая контроллер и потягиваясь. — Я просто проигнорирую. Стук раздается снова — громче, настойчивее — и Казуя тут же узнает ритм этого быстрого постукивания костяшками. Он откладывает второй контроллер, бросает взгляд на дверь, колеблясь. — Это Савамура, — говорит он, и Курамочи смотрит на него с недоверием. — Ты можешь узнать его по тому, как он стучится в нашу дверь? — Он слишком громкий, — отвечает Казуя и, поколебавшись еще мгновение, поднимается на ноги. — Я открою. Если не открою, он так и будет стучать. — Он что… так часто это делает? — Курамочи заваливается набок, его голова приземляется прямо на подушку Казуи. — Вечно стучит, пока ты не ответишь? — Только когда ему очень хочется наорать на меня, — пробормотал Казуя себе под нос, спускаясь в прихожую и отмыкая замок. Савамура нетерпеливо переступает с ноги на ногу, рука уже занесена, чтобы снова постучать. Он моргает дважды, увидев перед собой Казую вместо распахнутой двери. — О! Миюки Казуя! Ты открыл! — Он улыбается и прямо смотрит Казуе в глаза. — А я уже думал, что мне придется кричать. — Ты такой предсказуемый, — говорит Казуя, сжимая дверную ручку. — Что тебе нужно? Савамура уже открывает рот, но Казуя опережает его: — Курамочи дома. Савамура на мгновение теряет часть своей радости, но тут же вновь улыбается во всю ширь и поднимает перчатку. — Я хочу покидать мяч. — Сейчас десять часов ночи, Савадурок. — Я знаю, — говорит Савамура. — Но… я завтра уезжаю. Возвращаюсь домой, в Нагою. Пока всё не решится. В ближайшее время у меня не будет шанса снова тебя позвать. Так что сыграй со мной! Казуя смотрит на него. — Я думал, ты больше не хочешь играть со мной, идиот. Улыбка Савамуры дрожит. — Думаю, я всегда буду хотеть играть с тобой, ублюдок. Он наклоняет голову. — Ну? Идешь? — Пойду возьму свою перчатку, — медленно и четко говорит Казуя. Оставив дверь открытой, он проходит в свою комнату, где бросил сумку, решив разобрать позже, и достает оттуда перчатку. По пути он останавливается в гостиной и находит Курамочи, растянувшегося на диване и листающего меню на экране — их игра уже закрыта. Казуя легонько толкает его стопой в живот. — Я пошел. Он машет ловушкой. — Еще разок укрощу идиота, наверное. — Хорошо, — бормочет Курамочи, шлепая его по ноге. — Вернись счастливее, — добавляет он, не поднимая взгляда. — Хах, конечно, — фыркает Казуя. Савамура стоит там же, где Казуя его оставил, прокручивая ленту в Инстаграмме, но, когда Казуя выходит в коридор, он засовывает телефон в задний карман джинсов и полностью переключает внимание на него. — У тебя есть ключи от ворот, да? Я свои сегодня отдал Нумамото. — А если я скажу «нет»? — Хм. — Савамура надувает щеки. — Перелезем через забор? — Тс, — цокает языком Казуя и вытаскивает из кармана ключи, тряся ими перед лицом Савамуры. — К счастью для тебя, начинать свою профессиональную карьеру с незаконного проникновения не придется. — Я не начну профессиональную карьеру, пока не окажусь в команде, — отвечает Савамура, задерживая взгляд на кольце с ключами и нахмурив брови. Казуя прослеживает его взгляд и замечает там ключ от квартиры Савамуры — он вернул его на связку после того, как не смог отдать его в храме. Быстро сжав ладонь, он убирает ключи обратно. — То есть, пока на тебе не будет формы Ханшина, это не считается? — Может быть! Я не знаю! Я вообще-то пойду в Ханшин только если они выберут меня заранее и откажутся от права на первый драфт-пик. Ноздри Савамуры раздуваются. — Впрочем, это не важно, ведь у тебя есть ключи, и никому не придется лезть через этот чертов забор! Он уходит вперед, но на конце коридора останавливается и оборачивается через плечо. — Ну? Ты идешь? — Ага, — отвечает Казуя, вглядываясь в лицо Савамуры, усыпанное новыми веснушками, в растрепанные кудри, падающие на лоб, в яркий блеск его глаз. — Я прямо за тобой, Савамура. На поле темно, а трава под ногами влажная — ее недавно полили. — Хех, — говорит Савамура, — похоже, нас тут не ждали. Он поднимает ботинок, с которого стекает вода. — Хорошо, что мы пришли не бегать. — Я никогда не прихожу сюда, чтобы бегать, — громко отвечает Казуя, пересекая третью базу. — Это я оставляю идиотам вроде тебя, если только меня не заставляют наматывать круги. Он быстро идет к стене спортзала и отпирает щиток, чтобы включить прожекторы. Те пару раз моргают, а затем освещают поле, заливая его светом, как для ночного матча. Казуя оглядывает пустые трибуны, пытаясь вспомнить, видел ли он их когда-нибудь заполненными. Здесь редко проходят настоящие игры. Казуя возвращается к Савамуре, который уже стоит на питчерской горке и подбрасывает мешочек с канифолью, мелом покрывая пальцы. Значит, все по-настоящему, понимает Казуя. Не просто разминка, а полноценная подача. Мяч уже лежит в изгибе его перчатки. — Нормальные люди не выходят так поздно, чтобы подавать. — Не знаю, что для тебя «нормально», но я питчер! Разве не естественно, что я хочу подавать, когда у меня есть возможность?! — Ты всегда был таким, — говорит Казуя и, не задумываясь, стучит перчаткой по груди Савамуры. — Все эти неожиданные порывы выйти на подачу, требования, чтобы каждый пойманный тобой кетчер тут же вставал в стойку… — Это неправда! — возмущенно отвечает Савамура, хватаясь за запястье Казуи. — Я хотел, чтобы ты ловил мои подачи! С тобой это ощущается лучше всего! — Но ты все равно уходишь. Казуя выдергивает руку из хватки Савамуры. На его коже остался мел. — И о том, что ты уходишь в профи, мне сказал Маэда, а не ты. — Я собирался сказать тебе в тот день! — говорит Савамура, и его голос разносится эхом по полю. — Но потом я увидел тебя у кабинета Маэды и понял, что ты уже все знаешь! — Не думаешь, что ты был мне обязан хотя бы сам сказать? Как второй половине своей бэттери? — Казуя делает шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Савамуры, и его глаза расширяются. — Или тебе просто все равно, потому что теперь ты больше не можешь меня целовать? — Всё было не так! — Савамура хватает его за рубашку, не давая отстраниться. Казуя слышит, как мяч падает на землю. — Никогда не было так! Ты не замечал, Миюки? Ты больше не хочешь со мной связываться! — Ты даже не смотришь на меня, — отвечает Казуя. — Конечно, у нас больше нет связи… — Это не я перестал смотреть! — Савамура резко встряхивает его. — Может, день или два я пытался не пялиться, но потом… потом я снова смотрел, Казуя! Я обещал тебе, что всегда буду смотреть на тебя, и я не нарушаю обещаний! Его губы начинают дрожать. — Это ты отвел взгляд! Ты спрятался за этой стеной, а я… — он сбивается. — Я пытался идти за тобой, но иногда ты становишься таким далеким, что мне хочется затащить тебя обратно! Я хочу притянуть тебя к себе, прижать твое лицо к своей шее, пока твое дыхание не станет ровным и спокойным! Я хочу… — в его глазах блестят слезы, но он улыбается, хоть и неуверенно. — Ты всегда заставлял меня хотеть так много, но я не собираюсь брать то, что ты не готов мне дать. — То, что я не готов…? — В животе Казуи что-то болезненно сжимается, и он поднимает руку, кладя ее на предплечье Савамуры, но не пытается освободиться из хватки. Костяшки Савамуры теплые, его взгляд горячий, и Казуя словно застывает в нем, как насекомое в янтаре. — Я не могу заставить тебя мне доверять! — говорит Савамура. — Но это то, чего я хочу больше всего, Миюки Казуя! Он опускает лоб на плечо Казуи, и тот осознает, что задержал дыхание, только когда делает глубокий, дрожащий вдох. Перчатка Казуи зажата между их грудями, между их сердцами. — Причина, по которой наша бэттери стала сильнее здесь, в Мэйдзи, в том, что я стал тем, кому ты мог доверять, — губы Савамуры касаются его шеи. — И чем больше ты доверял мне вне поля, тем лучше было ощущение на поле. — Я все еще доверяю тебе подавать те мячи, которые я прошу, — голос Казуи охрип, слова теряются в растрепанных волосах Савамуры, липнущих к его губам и подбородку. — Хотя, думаю, ты слишком переоцениваешь свою точность— — Дело не в этом…! — Савамура снова поднимает голову, и его тонкие губы выглядят мягкими. Не обветренными, не сухими. Казуя знает, какой у них вкус. Он никогда этого не забудет. — Но ты все равно недостаточно мне доверяешь, Миюки Казуя! Ты… я боялся, знаешь? Что если хоть раз проигнорирую твой знак, ты никогда мне этого не простишь! Он выдыхает, тяжело и глубоко, теплое дыхание с легким ароматом риса касается скул Казуи. — Савамура… — Потому что, даже когда ты начал мне доверять больше и стал честнее со мной… это всегда было так, будто… — Савамура разжимает пальцы и делает шаг назад. — Будто ты просто ждал, что я окажусь таким же, как твой отец! Будто твоя уверенность в том, что я забочусь о тебе, была временной, даже несмотря на то, что я говорил тебе снова и снова, как сильно хочу, чтобы ты меня держал. Чтобы ты позволил мне держать тебя! — Дело было не в тебе, — говорит Казуя в гнетущей тишине, последовавшей за криком Савамуры. — Не в тебе. Он делает паузу, будто решаясь, а затем продолжает: — Дело в том… что я ненавижу чувствовать себя беспомощным, Савамура. Я ненавижу думать о том, что один неверный шаг может стоить мне всего, когда единственное, что у меня было годами — это бейсбол, — он откидывает назад несколько прядей волос и замечает, что его руки дрожат. — Я думал, ты это понимал. — Я понимаю, — отвечает Савамура. — Понимаю. Как бы я мог не понять?! Ты честно признался мне, что боишься! Но ты лжёшь себе, если думаешь, что боишься только одного! Он опускает взгляд на перчатку, вертит её из стороны в сторону, теребя потертые края и новые шнурки. — Мы встречались всего ничего, и ты уже стал разбираться во мне? — Казуя чувствует, как сердце бешено колотится, а адреналин пылает под кожей, будто огонь. — Похоже, твоя переоценка собственной точности в подаче — не единственная проблема. Савамура снова поднимает на него глаза, и Казуя ненавидит этот взгляд даже больше, чем слёзы, которые были в них раньше. Потому что он пустой. Будто Савамура просто сдался. Это не тот взгляд, который должен быть у него на лице, когда Савамура всегда был для Казуи воплощением упрямства и несгибаемой решимости. — Я люблю тебя, — говорит Савамура. — Я знаю, что тебе иногда трудно это слышать, но я правда, очень сильно тебя люблю. Именно поэтому… поэтому мы больше не можем играть вместе. — Это не имеет смысла. Ты не можешь играть со мной в бейсбол, потому что ты… — Казуя запинается, потому что не может заставить себя произнести эти слова вслух. Да и не хочет. Не сейчас. — Всё или ничего, да? — Нет, — Савамура качает головой. — Я мог бы играть с тобой, но… Дело в том, Миюки Казуя, что мы не можем быть сильной бэттери, если я заставляю тебя чувствовать себя беспомощным. Он улыбается — мягко, медленно. — И мы не можем быть хорошей бэттери, если ты заставляешь меня чувствовать себя таким же. Это не пойдёт ни нам, ни нашему бейсболу на пользу. Это не партнёрство. Савамура сглатывает, и Казуя чувствует, будто весь мир вокруг замер, погрузившись в тишину. А Казуя не любит тишину. Ему нравятся громкий, раздающийся эхом смех, хвастовство и навязчивые советы по отбиванию. Ему нравятся яркие улыбки, тёплые руки и поцелуи в подбородок, челюсть, щёку. — Я заставляю тебя чувствовать себя беспомощным? — Ты встречался с моими родителями, — говорит Савамура. — И с некоторыми из моих друзей. Я… я не рос в одиночестве, как ты. Мне не нужны были стены, сарказм и всё такое, чтобы защитить себя. Не так, как тебе. Его рука вздрагивает, будто он хочет дотронуться до Казуи. Но не делает этого. Рука, покрытая следами мела, остаётся опущенной. — Я не знаю, как… Я перепробовал все способы, какие знал, чтобы быть ближе к тебе, но теперь ты снова запираешься передо мной день за днём, и… — глаза Савамуры блестят. — Я обещал не отводить взгляд, но мне больно смотреть, как ты причиняешь себе вред, зная, что я ничего не могу сделать! — Никто не был ко мне ближе, чем ты, — тихо говорит Казуя. — Ты должен хотя бы это понимать, Эйдзюн. При звуке своего имени лицо Савамуры болезненно морщится. — Не настолько близко, чтобы ты не мог меня оттолкнуть. Не настолько близко, чтобы ты позволил мне… — он наклоняется, поднимает мяч и начинает крутить его в руке, большим пальцем машинально отыскивая швы. Он не отводит глаз. — Я не могу просто выключить своё сердце! И ты не можешь! Мы должны остановиться здесь! Всё не может остаться прежним, просто без поцелуев! Я не могу внезапно перестать любить тебя, и ты тоже! Он дрожит, но в его голосе всё та же непреклонность. — Так что лови мячи для меня, Миюки-семпай! Лови, пока твоя рука не отвалится! — Питчеры такие эгоистичные, — говорит Казуя, а потом облизывает губы. Он замечает, как взгляд Савамуры опускается, следуя за движением его языка, а затем снова встречается с его глазами. И Казуя скучает по прикосновению губ Савамуры к своим. Забавно, думает он, Савамура всё говорил о том, что не возьмёт ничего, что Казуя не готов ему отдать, а ведь он давно украл сердце Казуи, ещё до того, как тот смог в этом признаться. — Сколько же тебя устроит? — Каждую твою частичку! — Савамура выкрикивает это, с силой вдавливая носок опорной ноги в питчерскую горку. Казуя смеётся, качая головой, и идёт к дому, легко опускаясь в привычную позу, несмотря на дрожь в теле. — Тогда… что ты хочешь подать? — Ты же кетчер! Дай мне знак! Казуя будет скучать по этим горящим глазам с питчерской горки и по напряжению, которое Савамура способен создать даже сейчас, просто перекидываясь мячом на пустом поле. — Тогда покажи мне свой слайдер, Шумамура! — Сколько раз мне нужно тебе повторять, Миюки Казуя?! Я знаю твои знаки лучше, чем что-либо ещё! Мне не нужны твои слова! Не для этого! Дай мне знак, и я отправлю мяч точно туда, куда ты хочешь! — Ладно, — Казуя говорит это скорее себе и опускает три пальца, сгибая их трижды, запрашивая перекрёстный вариант подачи. Савамура смещает вес, с задней ноги на переднюю, передавая импульс в точку выпуска, и бросает, идеальное давление на кончиках пальцев, чудо роста, дерево с глубокими корнями. Когда мяч с приятным звуком влетает в его ловушку, горячий прямо в его ладони, Казуя чувствует лёгкую боль, эхом отдающуюся в груди в десятикратном размере. Это идеальная подача, и, возможно, Казуя больше никогда её не поймает — и это будет только его вина, потому что он взял слишком много, не имея почти ничего, чтобы отдать взамен. — Не переставай смотреть на меня! — Савамура кричит, и Казуя осознаёт, что слишком долго смотрел на мяч в своей руке. Он резко поднимает взгляд на Савамуру, который уже держит перчатку поднятой, прося вернуть мяч. — Я здесь, жду тебя! — Но ненадолго, — отзывается Казуя, кидая мяч обратно. Савамура ловит его, перекладывает из перчатки в левую руку. — Скоро у тебя будет новый кетчер. — Это неважно! — Савамура указывает на него, держа мяч тремя пальцами, плотно зажатый в ладони. — Всё это время я гнался за тобой! Когда ты будешь готов подняться в профессионалы, может быть… Он сжимает мяч в руке. — Может быть…? — Забудь! — Савамура подбрасывает мяч в воздух и ловит его снова. — Знак! Он сияет, его глаза сверкают золотом, от него исходит непоколебимая решимость. Казуя любит Савамуру таким. Казуя любит Савамуру. В конце концов, это не может, не должно значить больше, чем всё остальное. — Требовательный, — говорит Казуя и, разумеется, запрашивает фастбол, прямо по центру. Я принял правильное решение, говорит он себе, подбадривая себя мысленно, так, чтобы никто не услышал. Я сделал лучший выбор из возможных, учитывая всё. И когда мяч летит к нему, прямо в ладонь, Казуя изо всех сил старается поверить в это.

⚾

Казуя наполовину спит, когда выходит из квартиры в шесть тридцать утра, на двадцать минут позже Курамочи, который пропускает тренировку из-за приёма у стоматолога. Он на автопилоте идёт к полю, одной рукой потирая глаза, а другой пытаясь разобрать волосы. Он знает, что, скорее всего, выглядит так же ужасно, как и чувствует себя, но прошлой ночью Казуя никак не мог заснуть, как бы ни старался. Его сердце и разум всё ещё были на поле вместе с Савамурой. С натянутой отстранённостью он задавался вопросом, каково это будет — видеть Савамуру по телевизору, подающего на стадионе Ханшин Кошиэн, в часах пути даже на синкансэне, сияющего для кетчера, которым больше не будет Казуя. От одной этой мысли его накрывала тошнота, пока он лежал в темноте, слушая ровное дыхание Курамочи на верхней койке. Не задумываясь, Казуя делает остановку по пути на поле, толкает стеклянную дверь круглосуточного магазина и направляется вглубь, машинально берёт банку холодного кофе, а затем идёт к кассе. Только когда он оказывается лицом к лицу с Уэхарой, её волосы заплетены в хвостики, а лицо раскраснелось от удивления, Казуя достаточно просыпается, чтобы ощутить, как паника вонзает в него когти. — Только это, — осторожно говорит он, вытаскивая кошелёк с мелочью и встречаясь взглядом с Уэхарой. Всё же его рука дрожит, когда он кладёт нужную сумму на пластиковый поднос, который она выдвинула, и Уэхара это замечает — её губы чуть приоткрываются. — Ты… — начинает она, и Казуя ждёт, потому что не знает, что ещё ему делать. В последнее время он слишком часто оказывается в таких ситуациях, и он старается сосредоточиться на холоде кофе в ладони, а не на гулком стуке собственного сердца, разглядывая сменяющиеся эмоции на лице Уэхары. Казуя не уверен, чего именно он ждёт. Он понятия не имеет, что Уэхара собирается ему сказать, и неловкое молчание затягивается, пока она наконец не протягивает руку и осторожно кладёт её на его. — Эй, — говорит она, и, Боже, её манеры так сильно напоминают Казуе его мать, что он не может отдёрнуться от её прикосновения. — Я бы хотела поговорить с тобой, если ты не против? Казуя делает успокаивающий вдох, даже когда его взгляд метается по магазину. Пара девочек из беговой команды шутливо спорят у полки со спортивными напитками, их тренер с тоской изучает состав на упаковке с хлебом. — Сейчас? — Не здесь, — отвечает она. — Подожди секунду. Она развязывает фартук своей униформы и снимает его, затем уходит за раздвижную дверь в конце стойки. — Дзюнко, я ухожу на перерыв, можешь постоять за кассой пятнадцать минут? Из подсобки выходит старшеклассница с упаковками крекеров в руках. У неё скучающий вид, который сменяется лёгким интересом, когда она замечает Казую. — Ооо, Уэхара-семпай, это твой парень? — Нет, — отвечает Уэхара, — просто друг. Когда девушка ещё раз, на этот раз медленнее, осматривает Казую, Уэхара ухмыляется. — Слишком стар для тебя, да и занят, — добавляет она, и у Казуи сжимается живот, потому что он не знает, собирается ли Уэхара сказать что-то этой случайной школьнице… — Я вернусь через пятнадцать минут. Не засни на кассе. — Да-да, — отзывается Дзюнко, и Уэхара вздыхает, выходит из-за стойки и жестом приглашает Казую следовать за ней. — У тебя не так много времени до тренировки, верно? — спрашивает Уэхара, когда они оказываются на улице. Она направляется в сторону зала А. — Где-то минут двадцать? Мы не пойдём далеко. Есть одно место, куда во время обеда обычно приходят девочки из гандбольной команды, но по субботам утром там никого нет, потому что они тренируются в четыре. — Работая в этом магазине, ты, должно быть, выучила все расписания спортивных команд, — говорит Казуя, исподлобья наблюдая за Уэхарой, пытаясь уловить её настроение. Она не выглядит расстроенной или злой. Он вообще никогда не видел её злой. — Трудно не выучить, — отвечает Уэхара. Она обходит спортзал, и оказывается права — травяная площадка перед зданием, окружённая цветущими гортензиями, пустует. — Спортсмены — самая интересная часть моей смены. — А я-то думал, что особенный, — фыркает Казуя. — А оказывается, тебе просто в целом интересны спортсмены? Уэхара смеётся, а затем, без лишних церемоний, садится на траву, скрестив ноги, и похлопывает по месту рядом с собой. — Поймал меня, — признаёт она. Казуя присоединяется, но садится напротив, а не рядом. Открывает кофе. — Ты хотела поговорить, — напоминает он. — Так что… — Так что… — Уэхара проводит ладонями вверх-вниз по рукам, словно пытаясь согреться. — Мне жаль. Казуя вздрагивает так заметно, что она торопливо продолжает: — За то, что сразу ничего не сказала, когда увидела ту фотографию. Просто… это было неожиданно. Но я не хочу, чтобы ты думал, будто я… — Она раздражённо сдувает чёлку. — Вы с Савамурой теперь мои друзья. Она неуверенно улыбается. — Жаль, что я не знала, что Савамура в твоём вкусе, до того как пригласила тебя на свидание! Казуя пытается улыбнуться в ответ. Он не уверен, получилось ли. — Я не афиширую это. По понятным причинам. Он делает глоток кофе, наблюдая за ней. — Конечно, — быстро подхватывает Уэхара и наклоняется вперёд, глядя на него с искренностью, от которой становится не по себе. — Просто знай: я никому не рассказала о том, что увидела в твоём телефоне. И не расскажу в будущем, если только ты сам не захочешь. Ну, и Савамура тоже. — Теперь не о чем рассказывать, — Казуя поднимает взгляд к небу. Оно затянуто тучами, и он почти уверен, что во время тренировки пойдёт дождь. — Это… закончилось. Он снова смотрит на Уэхару и усмехается. — Но если хочешь сделать мне одолжение, не говори ничего своей маленькой старшекласснице. Уэхара прищуривается, пропуская насмешку мимо ушей и цепляясь за сказанное раньше: — Вы… расстались? Она прикусывает губу. — Прости, я имею в виду… вы ведь встречались, да? Я много думала об этом в последние недели и решила, что вы были вместе минимум пять месяцев… — Она осекается. — Это из-за того, что он уходит в профессионалы? Казуя чешет челюсть, ногти скребут по щетине. — Мы оба всегда хотели пойти в профессиональный спорт. Дело не в том, что… Он снова смотрит на небо. Облака стали темнее, тяжелее. — Не в том, что это могло бы быть… Я обеспечу себе твою кетчерскую службу на вечность! Голос Савамуры эхом отзывается в его голове, и он не заканчивает фразу. — Понимаю, — говорит Уэхара. — Мне жаль. — Не то чтобы это была твоя вина, — отзывается Казуя. — Не нужно извиняться за то, в чём ты не виновата. Это пустая трата времени. — Нет, я имела в виду… Мне жаль, что тебе пришлось выбирать. Она сжимает пальцы в земле. — Я всегда думала, что вы с Савамурой — потрясающая пара, ещё до того, как узнала про… — Она запинается. — Ну, что вы встречаетесь. Курамочи ведь вечно шутит, что вы женаты. Мне следовало раньше догадаться? — Это просто бейсбольная шутка, — отвечает Казуя. — Такое часто бывает среди бэттери. Курамочи не знает. Уэхара во второй раз за утро смотрит на него с неподдельным удивлением. — Разве Курамочи не твой лучший друг? — Я просто… так и не нашёл момента, — говорит Казуя. — Теперь это уже не важно. Я просто… — Его пальцы сжимаются в ткани джерси. — Значит, тебе… не с кем было поговорить? С тех пор как ты и Савамура…? — Мне это не нужно, — отзывается Казуя. — Разве не видно? Я не из тех, кто говорит о своих чувствах. Хотя почему-то продолжаю случайно делиться переживаниями с тобой. — Наверное, я напоминаю тебе кого-то, кому ты хотел бы всё рассказать, — нервно смеётся Уэхара. — Я похожа на кого-то, кого ты знал раньше? — Совсем нет, — отвечает Казуя, и это даже не ложь. Уэхара совсем не похожа на его мать — её черты мягкие, а у матери всё острое, резкое. Но в том, как Уэхара держится, есть что-то знакомое. — Тогда, может, твои эмоции просто ждали, чтобы вырваться наружу. — Уэхара смотрит на него из-под чёлки, и в её взгляде нет ни следа той застенчивости, что была, когда она приглашала его на свидание осенью. — Я не против послушать. Телефон Казуи вибрирует. Он достаёт его и видит сообщение от Такарады: ты где? — Мне пора на тренировку. — Он поднимается, затем протягивает ей руку. Уэхара берётся за неё, и он помогает ей встать. — Тебе тоже стоит вернуться, пока новенькая не спалила место дотла. — Наверное. Хотя Дзюнко не такая уж плохая. Просто она быстро скучает. Напоминает мне Курамочи. — Хах! Может, мне ему сказать? — Казуя облизывает губы. — В любом случае, Уэхара, я ценю, что ты… Никому не рассказала, мог бы сказать он. Не осудила ни меня, ни Савамуру, тоже бы подошло. Он сам не знает. Здесь можно сказать многое. Но Уэхара, похоже, понимает его и без слов, потому что просто улыбается. — Да пустяки, — отвечает она. — Это больше, чем ты думаешь, — говорит Казуя, а затем, коротко кивнув, уходит лёгким бегом к полям за спортзалом C, держа в руке наполовину допитый кофе. — Опять впритык, Миюки? — спрашивает Такарада, постукивая костяшками пальцев по планшету. — Быстро внутрь, а не то запру тебя снаружи! Я видела, как ты шёл с Уэхарой минут двадцать назад. У тебя нет причин опаздывать! — Я не опоздал. — Казуя встряхивает банку с кофе. — Мне нужен был кофе, да и с Уэхарой нужно было поговорить. — Ты ведь не делал ничего мерзкого, типа флирта с ней, да? Она уже давно тебя забыла. Такарада подозрительно прищуривается. — Абсолютно нет, — отвечает Казуя. — Просто… разговаривал с другом. Такарада довольно хмыкает. — Ну ладно, на этот раз не запру тебя снаружи. — Она строго смотрит на него. — Давай внутрь. Скоро Всеяпонский турнир, и, к сожалению, нам даже нельзя позволить тебе пропустить одну тренировку. — Ты в курсе, что у меня есть ключ, да, помощник тренера Такарада~? — Казуя вытаскивает из кармана сумки кольцо с ключами и потрясает им у неё перед носом, точно так же, как делал прошлой ночью с Савамурой. Савамура, думает Казуя, который больше не его парень и который сегодня днём съезжает из квартиры, от которой у Казуи есть ключ. — Это вопрос принципа! — рявкает Такарада, а Казуя смеётся, прежде чем броситься к игрокам, собравшимся вокруг Маэды на начало тренировки.

⚾

Сначала Казуе кажется, что он полностью застыл, его сердце бьётся в полсилы, а дни проходят вдвое быстрее. Он просыпается каждое утро ради тренировок, готовит ужин для себя и Курамочи почти каждую ночь и заучивает статистику бэттеров за своим столом в той тишине, о которой почти забыл. Он снова делает презентацию по журналистике и не позволяет себе задерживать взгляд на Савамуре в отобранных для интервью отрывках. Он ловит подачи и шутит с Такарадой, проводит собрания с Нумамото и Ичиносе — и делает всё это с привычной ухмылкой, благодаря которой его знают. Его мир не рушится. Он и не ожидал, что это случится. Казуя не из тех, кто позволяет себе мелодраматичные порывы. Но по ночам, когда Курамочи уже спит, когда в квартире темно, Казуя порой забывает, что он в другой кровати, в другой квартире. Он тянет руку к тому, кого нет рядом, и только когда пальцы встречают пустоту вместо тёплой, гладкой кожи, он делает дрожащий выдох и позволяет себе, всего на несколько мгновений, осознать, что он потерял. Тренировки без Савамуры кажутся бесконечно пустыми. Казуя знает, что он не единственный, кто так думает. Он замечает, как Такарада каждый раз, закрывая ворота, украдкой смотрит в сторону квартиры Савамуры. Видит, как Курамочи шутит так, как раньше доводил Савамуру до крика, а теперь остаётся без ответа и кажется потерянным. Он замечает, как Санджо каждый раз колеблется, когда его вызывают подавать первым в тренировочной игре, и как Кумай отсчитывает двадцать семь полотенец, а потом убирает одно, оставляя только двадцать шесть, когда готовит экипировку. Но для Казуи, в конце концов, хуже всего то время, которое он больше не может ничем заполнить. Савамура наполнял его дни до краёв, беззастенчиво занимая всё его свободное время, растекаясь, горячий, словно расплавленное золото, во все трещины жизни Казуи, пока та не становилась чем-то целым. Казуя никогда не знал, как любовь выглядит изнутри. Он видел её со стороны: в том, как мать Курамочи проводила рукой по его тщательно уложенным волосам на прощание, вызывая вопль протеста, или в том, как его бабушка поправляла простыни на кровати его матери в клинике. Он понимал теорию, но в его собственной жизни были только пустой дом, натянутые разговоры и воспоминания о нежности, которая длилась недолго. Были смутные ожидания, что, может, если ему не достанется одного вида любви, он найдёт другой. Но потом он стал достаточно взрослым, чтобы понять, что значит для него быть геем и при этом хотеть играть в профессиональный бейсбол. Тогда он решил, что сможет обойтись без этого. И он был прав. Он справлялся. Пока Савамура не влетел обратно в его мир — со своим оптимизмом, своей улыбкой и теплом — и Казуя понял, что невозможно отгородиться от всего этого солнца, невозможно не позволить собственному оптимизму расцвести в ответ, раскидывая ветви и побеги к людям, которых он давно списал со счетов. Теперь он привязан к этому месту ими, даже если его самый красивый цветок увядает на лозе. Это постоянная боль в груди. Это тоска, которую невозможно измерить ничем, кроме количества раз, когда он думал о том, как пахнут волосы Савамуры, или о том, как Савамура смотрел ему прямо в глаза и никогда не находил в нём тех недостатков, которых Казуя ожидал. И хотя уход Савамуры должен был ощущаться как возвращение к прежнему состоянию вещей, этого не произошло. Это совершенно новый вид одиночества — когда то, чего ты жаждешь больше всего, имеет имя, улыбку и фастбол, о котором можно только мечтать. — Нормально скучать по нему, — говорит Курамочи как-то в конце июня, когда Казуя сидит за кухонным столом и очищает скорлупу с варёных яиц для их завтраков на неделю. — Тебе не нужно притворяться, будто это не так. Казуя смотрит, как Курамочи берёт одно из очищенных яиц и откусывает, желток крошится и прилипает к уголкам его губ. — Я не притворяюсь, — говорит Казуя. — Всё в порядке. Курамочи изучающе смотрит на него, жуя медленно, его глаза слегка прищурены. — Я никогда не видел, чтобы ты так привязывался к кому-то, — говорит он. — Думал, что будет как с Фуруей. Ты бы просто писал ему кучу писем или ещё что-нибудь, а потом привык бы к его отсутствию. — Савамура громче, чем Фуруя, — отвечает Казуя небрежно, опуская взгляд на яйцо в руке, счищая скорлупу большим пальцем. — Сложнее привыкнуть, вот и всё. — Миюки, ты такой лжец. Ты скучаешь по нему так сильно, что твоя тоска стала нашим третьим соседом по квартире. Он не платит за жильё, и я его ненавижу. Просто позвони Савамуре. Съезди к нему в Нагою, покидай с ним мяч. Да сделай хоть что-нибудь. — У нас турнир на носу, — говорит Казуя. — Помнишь? — Он кладёт яйцо в миску к остальным очищенным и берёт следующее. Оно ещё тёплое в его ладони. — Я не хочу его навещать. — Хочешь, — говорит Курамочи. — Хочешь, и это нормально, понимаешь? Просто… Раньше ты по нему вообще не скучал. Раньше он не был моим, чтобы по нему скучать, думает Казуя, а потом вспоминает, что и сейчас Савамура не его, и от этой мысли у него уходит почва из-под ног. — Сейчас всё иначе, — тихо признаёт он, а затем разбивает скорлупу о край стола и продолжает чистить.

⚾

Если эта зима была холоднее обычного, то лето, похоже, решило это компенсировать. Июль палит над Токио, не давая находиться на улице дольше часа подряд и превращая траву на тренировочных полях Мэйдзи в выжженные коричневые пятна. А вот трава на Йокогамском муниципальном стадионе, домашнем поле Йокогама Бэйстарз, по-прежнему остаётся ярко-зелёной и сочной. — Трава здесь ещё не засохла, — говорит Казуя, выходя на трибуны и замечая Ширасу. — В Токио всё уже начинает умирать. Если говорить о метафорах, то Казуя не уверен, что эта не стала лучшей из всех возможных. Он думал, что всё пошло наоборот: он расцветал зимой, а увял весной. А теперь, когда наступило лето, внутри него становится всё холоднее, а солнце палит всё сильнее — может, всё было не так уж и наоборот. — Это искусственный газон. Он тоже бы высох, если бы был гибридным, как на Мэйдзи-Дзингу. В саду у моей матери в этом году не растёт ни одного вьющегося растения. Ничего не приживается, — отвечает Ширасу, поднимая на него взгляд. — Как думаешь, нас отправили сюда впервые в истории турнира, потому что знали, что здесь на пять градусов прохладнее? — спрашивает он, когда Казуя садится рядом. Первые матчи Всеяпонского турнира начинаются завтра, но сегодня у Бэйстарз открытая тренировка, и всей команде дали свободный доступ на стадион. — Мы ведь у воды. — Если бы они действительно хотели уберечь нас от преждевременной смерти от жары, то отправили бы нас в старые края Фуруи, на Хоккайдо, — смеётся Казуя. — Думаю, дело скорее в экстренном ремонте стадиона Мэйдзи-Дзингу. Может, им просто надоело, что токийская команда играет на домашнем поле! Ширасу фыркает. — Кстати о Фуруе. Как он вообще? Я знаю, ты поддерживаешь с ним связь, а в общий чат он почти не заглядывает. — Падрес выбрали его на драфте пару недель назад. Тридцать восьмой пик. — Высокий, — замечает Ширасу. — Второй раунд? — Падрес сейчас не в лучшей форме. У них были ранние пики, и не было питчера. Может, наш Монстр как раз то, что им нужно, — усмехается Казуя. — По его последнему письму, у него проблемы: его английский просто ужасен, а в Сан-Диего, говорят, не бывает нормальной зимы. Я сказал ему, что выживание в жаре — это тренировка на выносливость, плюс, думаю, ему понравится расписание тренировок в MLB. — А что он сказал насчёт того, что Савамура ушёл в профессионалы? — Ширасу смотрит не на Казую, а на поле, но в его вопросе чувствуется, чей взгляд на ситуацию его действительно интересует. — Я не говорил с ним об этом. Наверное, он будет злиться, что не сможет подать против него ещё долгое время. — Почему он ушёл, Миюки? — Ширасу откидывается назад, позволяя спине коснуться раскалённого металла кресла. — Я просто… У меня это не укладывается в голове. Он был счастлив здесь и сначала даже отвергал предложение скаутов Тайгерc. — Может, он понял, что пора двигаться дальше — к чему-то большему и лучшему. Если он подпишет контракт с Ханшином, то сможет заработать около ста миллионов йен, а если его оценят по достоинству — ещё больше. У них, конечно, есть несколько высокооплачиваемых бэттеров, так что я не знаю, какой у них бюджет… — Ага, то есть ты не хочешь об этом говорить? Ладно, просто так и скажи. Я не Курамочи, мне тоже не особо нравится болтать. Казуя смеётся: — Ты говоришь ровно столько, сколько нужно, да? — Я не антисоциальный. Таким раньше был ты. Просто я больше узнаю, когда слушаю, а не когда говорю, — Ширасу скрещивает руки. — Здесь слишком жарко. — И тем не менее ты здесь, — отмечает Казуя. — Честно говоря, думал, что буду тут один, но видел некоторых четверокурсников. Не ожидал застать кого-то из них здесь в такую погоду. — Ты не единственный человек в мире, который любит бейсбол, — хмурится Ширасу, его густые брови сдвигаются. Казуя проводит рукой по вспотевшим волосам: — Это само собой разумеющееся. — Нет, серьёзно, ты ведёшь себя так, будто преданность других людей чем-то отличается от твоей собственной, — Ширасу, несмотря на жару, не выглядит ни раскрасневшимся, ни уставшим. Его коротко стриженные волосы прилипли к голове от пота, но выражение лица остаётся неизменным. Казуя бы многое отдал за такую невозмутимость. — Но это не так. — Мы все хотим победить, — отвечает Казуя. — Это то, что нас объединяет как команду. — Он тяжело вздыхает. — Хотя правда в том, что… я не всегда понимаю, что движет людьми, у которых эмоции не написаны на лице. На поле люди для меня предсказуемы, но за его пределами — не всегда. — Да, — соглашается Ширасу. — Ты плохо разбираешься в людях. Это твой главный недостаток как капитана. С Савамурой и Фуруей тебе было проще, потому что у них обоих амбиции были написаны на лице настолько ясно, что даже ты их видел, несмотря на своё плохое зрение. — Ты считаешь, что Фуруя и Савамура были лёгкими в управлении? — Казуя усмехается. — И ты уж больно разговорчив сегодня для человека, который не любит говорить. — Я говорю ровно столько, сколько нужно. Для тебя они были лёгкими. Оба очень прямолинейные. Ты хорошо умеешь манипулировать такими людьми. — У них обоих вспыльчивый характер, — Казуя наблюдает, как один из бэттеров Бэйстарз отправляет мяч далеко в поле, за спины игроков, пытающихся его поймать. На поле MLB его бы перехватили, но в японском бейсболе всегда предпочитали более компактные стадионы и более жёсткие мячи. — Вопрос в том, превращает ли их вспыльчивость в более усердных игроков. Темперамент Танбы помог ему довести форкбол до мастерства, так что недооценивать этот метод не стоит. — Верно, — кивает Ширасу. — Только иногда люди реагируют не так, как ты от них ожидаешь, и тогда ты оказываешься в тупике. С Савамурой так случалось довольно часто, не так ли? — Для такого прямолинейного парня он доставил мне немало головной боли, — Казуя дёргает воротник своей футболки. — Всегда хотел, чтобы я был честным. Больше похожим на него, наверное. Мальчишка так и не понял, насколько опасно делать свои мысли такими очевидными. — Нет, — Ширасу качает головой. — Савамура не хотел, чтобы ты был таким, как он. Ему ты нравился таким, какой ты есть. — Он делает паузу, а потом добавляет: — Он понимает тебя лучше, чем ты думаешь. — Вот как? — Казуя отпускает ворот футболки, позволяя ткани снова прилипнуть к груди, и легко кладёт руки на бёдра. — Савамура дурак, но он хорошо цепляется за то, что ему нравится. Самураи. Бейсбол. Ты, — пожимает плечами Ширасу. — Просто потому, что ты не понимаешь людей, не значит, что нет никого, кто понимает тебя. Казуя щурится от яркого света, наблюдая, как игроки выбегают из блиндажа и начинают готовиться к тренировке на поле. — Да ну? Выходит, это я тут предсказуемый? — Как будто, — фыркает Ширасу. — Ты — шумящая гадюка. — Он слегка улыбается. — Просто Савамура иногда забывает, что ядовитых змей необходимо бояться. — Чего ещё ожидать от парня, который ради развлечения коллекционирует жуков и бегает километры за километром посреди ночи? — Казуя снимает очки и вытирает пот с лица. — Он просто прыгает, не глядя. Идиот. — Думаю, это одно из его хороших качеств, если держать в узде, — Ширасу достаёт телефон. Экран освещает уведомление о новом сообщении от Кумай. — Разве это не делает его сильнее как питчера? Он ведь никогда не боится пробовать даже твои самые безумные тактические задумки. — Он начинает быстро печатать ответ. — Может, он ушёл, потому что я сам начал бояться своих безумных тактических задумок, — тихо говорит Казуя. Руки Ширасу застывают над экраном. Он молчит, а потом наконец поднимает на него взгляд. — Миюки, ты в порядке? — Отлично, — Казуя ухмыляется. — Мы на Всеяпонском чемпионате, будем играть против лучших университетских команд весны. Что может быть лучше? — Я не про бейсбол, — отвечает Ширасу. — Я про тебя. Казуя усмехается — улыбка неглубокая, но искренняя. — А что со мной? — По-видимому, ты ещё больший идиот, чем Савамура, — бормочет Ширасу и возвращается к телефону. — Нам скоро пора возвращаться в гостиницу. Иначе просто расплавимся. — Я хочу посмотреть на кетчера, — говорит Казуя. — Иди без меня. — Я подожду, — спокойно отвечает Ширасу. Он устраивается поудобнее в своём кресле и не произносит больше ни слова целый час.

⚾

Их первые соперники на Всеяпонском чемпионате — ещё одна команда из Токио, представляющая Лигу Шиюто. Команду университета Токай нельзя воспринимать легкомысленно, это Казуя знает наверняка. Они часто доходят до финалов таких турниров и стабильно занимают верхние позиции в своей лиге. Изучая данные о бэттерах, Казуя понял, что у них есть несколько мощных бэттеров в составе, и, судя по их выпускникам, проблем с привлечением талантливых игроков у них никогда не было. Зрителей здесь намного меньше, чем на Кошиэне. Дело не только в смене локации — университетский бейсбол просто не так популярен, как школьный, и с этим не поспоришь. Но Казуе нет дела до зрителей, так что неважно, что духовые оркестры здесь меньше или что трансляцию смотрит не так много людей. Он просто любит играть в бейсбол, даже если в этой команде ему не хватает его питчера. Сегодня Учида подаёт хорошо, несмотря на давление и недостаток игровой практики на горке этой весной. Его арсенал подач невелик, но благодаря месяцу подготовки и тренировок у Казуи есть достаточно возможностей, чтобы придумать несколько сбивающих с толку комбинаций, способных выбить из колеи сильнейших бэттеров Токая. Ему сложно работать без фастболов Савамуры, но это по-своему приносит удовольствие. После того как в пятом иннинге Курамочи ловит мяч и выбивает последнего бэттера, Учида возвращается в блиндаж вместе с Казуей, вытирая пот со лба. — Меня сейчас заменят, да? — Он качает головой. — Как Савамура вообще справляется с тем, чтобы отыгрывать целые матчи? — Упрямство, — отвечает Казуя. — Хорошая подача. Мы пропустили всего два рана, а они — четыре. — Атака реально тащит, — Учида натягивает кепку поглубже, пряча лицо от солнца. — Ты не перегреваешься? — Ничего, с чем бы я не справился. — Всё равно пей, — вмешивается Кумай, протягивая ему стакан воды. — Да, мэм, — шутит Казуя, и она смеётся, швыряя ему полотенце. — Ты выглядишь отвратительно, так что хватит строить брови, Миюки, — фыркает она и поворачивается к Учиде. — Для тебя тоже есть вода и лёд. Ты теперь вне игры, так что я принесла твой ледяной компресс. — Спасибо, — благодарно говорит Учида и уходит с ней. Казуя окидывает взглядом разминочную площадку и замечает, что Санджо разминается с Ичиносе. Санджо выглядит уверенно, а это хорошо. — Пока всё идёт неплохо, — прерывает его мысли Нумамото. — Ты следующий на бите. Снимай снаряжение. — Да-да, — Казуя стягивает маску с лица, затем отстёгивает нагрудник. — Я отправлю мяч за пределы поля против их точного питчера. — Он ухмыляется Нумамото. — Обожаю бить против таких. Сняв нагрудник, он чувствует, как Нумамото кладёт руку ему на плечо. — Это последний турнир, который наши четверокурсники играют с нами. Давай сделаем его хорошим, ладно? — Каждый турнир, в котором мы можем сыграть, — хороший, — отвечает Казуя, приседая, чтобы снять щитки с голеней. — Хороший настрой для капитана, — отвечает Нумамото, когда Курамочи подходит и протягивает Казуе его перчатки для биты. — Вы правда собираетесь сделать этого парня капитаном? — спрашивает Курамочи. — Даже Савамура не сможет наслаждаться тем, что можно игнорировать этот титул. Казуя натягивает перчатки, радуясь, что у него есть повод опустить взгляд. — Ну-ну, Курамочи, — шутит он. — Ты ведь обожаешь называть меня Капитаном. — Фу, — морщится Курамочи. — Лучше сделай что-то полезное и отправь мяч подальше, чтобы мы увеличили отрыв ещё на два очка. — Значит, надо выбить хоумран, — ухмыляется Казуя. — Хочешь, покажу, как это делается, Мочи? У меня, между прочим, 55 RBI за этот сезон~ — Да пошёл ты! Ты же клатч, конечно, у тебя выше… грёбаный… Казуя смеётся и старательно не представляет руку Савамуры у себя на пояснице, его горячее дыхание на щеке, его подбородок, вдавленный в плечо, когда тот смеётся вместе с ним. На второй подаче Казуя выбивает высокий мяч, и тот улетает за пределы поля — точно так же, как вчера у бэттера Бэйстарз. Смена темпа после двух быстрых ранов не ослабевает до самого конца игры: Санджо и Казуя ловко выводят игроков из игры в шестом и седьмом иннингах, а их команда продолжает уверенно набирать очки в атаке. Они закрывают матч в начале девятого иннинга, разгромив Университет Токай со счётом 10:3. Казуя, наблюдая за радостной толпой игроков с порога блиндажа, думает, что эта победа без Савамуры была полезной для командного духа. Это доказательство того, насколько они выросли за этот год, что их успех не зависел только от одного питчера. Это здорово. Это должно ощущаться здорово. Но нет. Потому что, хоть для победы Савамура и не был нужен, с ним было лучше. Казуя скучает… Скучает по его оглушительным крикам, по привычной тяжести его руки на своей шее, когда он снова оказывается в стороне от общей радости. Казуя знает, что ему рады в самом центре этого праздника, но он уже привык, что его туда тащат насильно. Савамура умел это делать. Но и так тоже нормально. Даже комфортно. Он всегда знал, что Савамура не может быть рядом вечно, хоть и позволил себе на время об этом забыть. — О чём ты так задумался? — раздаётся голос Ичиносе, возвращая Казую в реальность. Даже несмотря на то, что он сегодня не выходил на поле, жара его явно вымотала, и его круглое лицо раскраснелось. — О том, что всему приходит конец, — с лёгкой улыбкой отвечает Казуя. — Звучит угнетающе, — говорит Ичиносе. — Ты вообще в курсе, что команда только что выиграла? Казуя смотрит на него с усмешкой. — Ну, это твой последний турнир. Как ощущения? — После этого меня ждёт работа в компании. И даже не в промышленном бейсболе. — Он усмехается. — Я был прав. Это действительно угнетает. — Я и не говорил, что нет, — ухмыляется Казуя. — Ты ведь будешь скучать по игре, да? — Да, — признаёт Ичиносе. — Не так, как ты, конечно, но я играю с детства. Скорее всего, запишусь в любительскую лигу на выходных или что-то вроде того. Не могу дождаться, когда смогу научить своих детей играть. — Детей? Разве опыт капитана команды не отбил у тебя всякое желание? Ичиносе бросает на него лукавую ухмылку. — Ха-ха, Миюки. Ну ты и мелкий засранец. — Во мне нет ничего «маленького», капитан. Такарада, которая подошла с блиндажа с бутылками воды для них обоих, хлопает Казую по руке. — Миюки, хватит быть пошлым и иди поговори с журналистами из Monthly Baseball Kingdom. Один из них просил именно тебя. — Это Оовада? — Казуя поворачивает кепку набок. — Ей нравятся парни в очках. Жаль, что сегодня я её разочарую, потому что в линзах. — Нет, это мужчина, — говорит Такарада. — В шапке. Сказал, что ты его узнаешь. — Минэ-сан, — говорит Казуя. — Да, я его знаю. Он оборачивается к Ичиносе: — Эй, Капитан, расскажи-ка Такараде о своих будущих детях, пока я пойду поболтаю с милым репортёром! — За это я желаю тебе пятерых детей! — отзывается Ичиносе. — Не дождёшься~! — Казуя весело отмахивается и пробирается через своих ликующих товарищей по команде в сторону, куда указывал Такарада. Минэ разговаривает с Маэдой, его диктофон включён, и он кивает, пока Маэда заканчивает свою мысль. Завидев Казую, он коротко кланяется Маэде и быстро направляется к нему. — Я думал, вы освещаете только школьный бейсбол, Минэ-сан? — Ах, ну, я пишу продолжение материала о тебе и Савамуре. К тому же, я слежу за твоей карьерой ещё со средней школы. Всем интересно, как у тебя дела. Савамура тоже любимчик у Monthly Baseball Kingdom. — Понимаю, — отвечает Казуя. — Ну вот он я. — Отличное управление игрой, как всегда, — хвалит Минэ. — Ты здорово использовал сильные стороны Санджо. Но всё же я не мог не заметить, что Савамуры здесь нет. Его даже на скамейке запасных нет. — Он не имеет права участвовать в этом турнире. Минэ пристально смотрит на него: — Для этого есть всего две причины. Первая — его отстранили из-за успеваемости. Вторая — его подписали в одну из лиг ещё до драфта. Подписанные игроки не допускаются к летним турнирам. Так что же? Казуя смотрит на поле, где уже начали готовиться к следующему мероприятию. — Я не его нянька, — наконец отвечает он. — И не его агент. Вам придётся поговорить с самим Савамурой. — Понимаю, — кивает Минэ. — Я не хотел ставить тебя в неудобное положение, Миюки. Просто знаю, что вы друзья, и ваша бэттери невероятно популярна на наших форумах. Многие будут разочарованы, не увидев вас в паре этим летом. Не так разочарованы, думает Казуя, глядя на извиняющееся выражение лица Минэ, как он сам. Никто и никогда не будет так разочарован этим, как он. Чувство, словно якорь на каждой из его конечностей, тянет его вниз. Он отвечает ещё на пару вопросов, сухо и без особого энтузиазма, точно так же, как человек, которому не суждено получить титул «Мистер Дружелюбие», и затем уходит в туалет. Казуя машинально включает холодную воду, промывает руки и брызгает себе в лицо, его спортивные очки свисают с горловины джерси, звонко ударяясь о фарфор раковины. Будто его опустошили. И несмотря на все его слова о том, что он не собирается брать то, что Казуя не готов отдать, Савамура снова украл у него что-то. Всё то, что приносило Казуе удовольствие — одиночество, отстранённый холод, защищавший его сердце от боли, — всё это исчезло вместе с Савамурой. Телефон вибрирует, и Казуя вытаскивает его посмотреть, кто пишет. Это Савамура. поздравляю!!!!! — высвечивается на экране блокировки. Казуя не открывает сообщение. Он просто смотрит на него, на единственное слово поверх фонового изображения, где Савамура с лицом, облепленным грибами эноки и лапшой. Ещё одно сообщение. миюки казуя — лучший кетчер! — Тогда тебе стоило остаться, — говорит Казуя, и его голос дрожит, отзываясь эхом в пустом помещении. — Болван. Он запихивает телефон обратно в карман и снова умывается. Когда Казуя поднимает взгляд на себя в зеркало, он пробует натянуть ухмылку. Он всё ещё выглядит так же. Или, возможно, думает он, выглядит так же, как прошлым летом — до того, как Савамура ворвался в его жизнь, круша и переворачивая всё вверх дном. Как будто, несмотря на весь бейсбол, что ещё впереди, есть искра внутри него, которую он не может зажечь в одиночку. Дверь в туалет открывается, и внутрь заглядывает Курамочи: — Вот ты где, — говорит он. — Нумамото тебя ищет. — Понял, — отвечает Казуя хриплым голосом. — Дай мне минуту. Курамочи колеблется. — Мы победили, но ты… не выглядишь счастливым. Казуя усмехается, ощупывая солнечный ожог на щеках, капли воды стекают по его лицу. — Это была хорошая победа, — говорит он. — Просто… дай мне минуту. Курамочи будто хочет что-то сказать, но вместо этого кивает и выходит, оставляя Казую в одиночестве.

⚾

Крис звонит ему той ночью, когда Казуя сидит в маленьком садике за гостиницей. Сквозь забор он слышит шум дороги, но здесь всё равно спокойнее, чем внутри, где команда постепенно пьянеет от дешёвого саке и высоких серых банок Asahi, уплетая жареные корни лотоса и куриную кожу в главном зале. Хозяйка гостиницы, пожилая женщина, с которой Маэда, по всей видимости, знаком уже много лет, продолжает приносить новые тарелки с закусками. Казуя слышит её смех сквозь тонкие раздвижные двери, когда Шиба благодарит её, заплетающимся языком пародируя её мягкий йокогамский акцент. — Эй, — говорит Казуя, в последний момент решив всё-таки ответить на звонок, прежде чем он уйдёт в голосовую почту. — Давно не слышались. Ты теперь слишком знаменит для меня? — Мы ведь не разговаривали с мая, верно? — отвечает Крис, спокойно игнорируя его сарказм. — Я просто был занят. Думаю, ты тоже. — Я сейчас в Йокогаме, на студенческом чемпионате Японии. — Знаю. Курамочи написал в нашем чате в LINE. — Ты тоже там? — Казуя щурится, вглядываясь в темноту. — Удивлён. — Единственный, кого там нет, — это ты. Где-то открывается и закрывается дверь, и Казуя слышит, как вдалеке кто-то приветствует Криса: «Эй, Такигава!» и ещё несколько голосов. Крис вздыхает. — Разве студенческий чемпионат не должен проходить на стадионе Дзингу, как и все остальные игры твоей команды? — Обычно да, — говорит Казуя. — Но в прошлом месяце при проверке обнаружили какие-то проблемы в восточном крыле стадиона. Его закрыли на две недели, так что всё пришлось переносить. Нас отправили сюда, в Йокогаму. Говорят, что Ласточки теперь делят тренировочное время и домашний стадион с Йомиури в Токийском куполе. — Две студенческие лиги здесь используют стадион в Нагое как домашний, — отмечает Крис. — Клубы NPB привыкли делить стадионы. Проблема, скорее всего, в том, что у них очень похожие расписания игр. — К тому же в этом месяце Гигантам уже пришлось делить арену с Mr. Children, — усмехается Казуя. — А в прошлом — с одной из групп от Johnny’s, Kanjani 8. Так что, возможно, после всего этого конкурировать с куда менее активными фанатами Ласточек для них даже облегчение. — Жёстко, — замечает Крис. Казуя ухмыляется, зная, что это прозвучит в его голосе: — Правда глаза колет. Из гостиницы доносится громкий смех, разливаясь по маленькому саду. Крис кашляет. — Если ты занят, я могу позвонить позже. Не хотел отвлекать тебя от вечеринки в честь победы. — Я уже был здесь, — говорит Казуя, перебирая пальцами по гальке, которая ещё не остыла после дневной жары. Ночь остаётся душной, а его тонкая майка липнет к коже. — Ты отвлекаешь меня от комаров. Я пью недостаточно пива, чтобы моя кровь стала для них отвратительной. — Ты вообще не пьёшь пиво, — говорит Крис. — Ты хоть раз его пробовал? — Один раз, — признаётся Казуя. Ему хотелось попробовать, в окружении людей, которые, как он считал, не станут осуждать его за любой поступок. Он хотел понять, что в этом такого, вопреки здравому смыслу. — Это было глупое решение, учитывая, что я был несовершеннолетним, и если бы меня поймали, было бы очень плохо. К тому же… На языке вертится «мне не понравилось, каким я стал», но он останавливается. Он ждёт, когда в памяти всплывёт момент, как Мэй встаёт на носочки, чтобы его поцеловать, но воспоминание не приходит. Он сглатывает. — На вкус оно оказалось не настолько хорошим, чтобы оно того стоило. Непрошено Казуя вспоминает, каким на вкус было пиво на языке Савамуры в ночь вечеринки по случаю победы в Кубке Императора. Горьковатый привкус, как он тогда подумал, был почти терпим, смешанный с его опьяняющим возбуждением. — Пробовал что-нибудь другое? Коктейли или что-то в этом роде? Может, тебе понравится что-то другое. — Нет, спасибо, — отвечает Казуя. — Не хочу. Он тщательно подбирает слова. — Думаю, мой отец за те три года, что я был в средней школе, выпил столько, что исчерпал и свой пожизненный запас, и мой. — Понятно, — говорит Крис, и в этом слишком много понимания. — В этом есть смысл. В тишине, что повисает после, Казуя снова улавливает хаос, происходящий за его спиной, в гостинице. Он даже слегка вздрагивает, когда Крис решает заговорить снова. — Я не знал, что причина в этом. — С чего бы тебе знать? — Казуя наматывает на палец выбившуюся прядь волос. — Когда мы впервые встретились, я был для тебя никем. Просто самоуверенным третьегодкой из средней школы, который разглядывал тебя как препятствие. Когда я переехал в общежитие и стал твоим товарищем по команде, это уже перестало иметь значение. — Оно не перестаёт иметь значение только потому, что тебе больше не приходится сталкиваться с этим каждый день. Люди несут такое в себе. Казуя это знает. Как можно забыть, когда это такая тяжесть? Даже когда он пытался её сбросить, она оставалась, тянула его назад, стоило лишь сделать шаг вперёд. Большая часть его детства была, есть и остаётся именно такой — невыносимо тяжёлой, невозможной для отпускания. Он научился ассоциировать запах саке с тем, как по утрам спускался в кухню готовить себе завтрак и находил отца, отключившегося за столом, с наполовину пустой бутылкой рисовой водки в пределах лёгкой досягаемости опухших пальцев. Научился ожидать, что идеальное счастье так же мимолётно, как приступы ясности у его матери, и что иногда страшно наслаждаться моментом, потому что каждый раз, когда он исчезает, остаётся ещё один шрам. Он несёт всё это в себе уже долгие годы, вместе со своей экипировкой кетчера и всеми своими высокими амбициями. Ему никогда не нужно было, чтобы кто-то другой говорил ему об этом. Он поднимает взгляд к небу, где свет городских огней почти полностью украл сияние звёзд. Но луна по-прежнему яркая. — Ты позвонил, чтобы поговорить со мной о коктейлях, или у тебя была другая причина? — Я смотрел твою игру в онлайн-трансляции сегодня, — Крис прочищает горло. — Когда всё закончилось, я позвонил Савамуре, чтобы убедиться, что он не получил травму. Он сказал, что не мог играть, потому что подписывает контракт с профессиональной командой до драфта. — Это Ханшин Тайгерс? — спрашивает Казуя. — Я не был уверен, но ещё весной на Big6 они проявляли к нему большой интерес. Постоянно отправляли скаутов на открытые тренировки, а с их текущим составом они могут позволить себе пропустить первый раунд, если действительно нацелились на питчера. — Ты… — Крис запинается. — …не знаешь? Савамура не говорил тебе? — Я знал, что он хотя бы рассматривает контракт до драфта, даже если никогда прямо этого не говорил. Но это было месяц назад, и с тех пор я его не видел. Я… Он крепче сжимает телефон. — Я и не разговаривал с ним. Он пару раз писал, наверное. Шесть раз. Савамура писал шесть раз. Четыре из них были фотографиями. Квартира, в которой Казуя никогда не был. Рыжий кот. Бейсбольный мяч с потёртыми швами и царапинами на коже. Парк. Пятое и шестое сообщения пришли уже после игры. Он хочет ответить на сообщения, но не знает как. Даже простое подтверждение может выдать всю глубину его тоски, а Казуя этого не хочет. Савамура говорил, что ему больно видеть, как Казуя закрывается, и он не собирается выкладывать перед ним свои чувства, когда ни один из них ничего не может с этим сделать. — Писал? — Крис звучит озадаченно. — Миюки, разве он не твой… Похоже, в комнате кто-то есть, потому что Крис замолкает, но Казуя понимает, что он хотел сказать. Он наклоняется вперёд, опуская лоб на колени. За его спиной раздаётся характерный хохот Курамочи и звон стеклянных бокалов. Внутри его головы всё ещё громче — как телевизор, выкрученный на полную громкость. — Удивительно, что ты до сих пор не слышал всей истории от Савамуры. — Какой истории? — Я… — Казуя замирает и понижает голос до шёпота. — Мы расстались. Я расстался с ним. На другом конце линии Крис издаёт сдавленный звук, словно поперхнулся. Казуя бы рассмеялся, если бы не ощущение, будто лёгкие сжались до предела. — Почему? Казуя делает голос лёгким, стараясь говорить, несмотря на ком в горле. — Ну, знаешь, он был таким шумным… — Миюки, — говорит Крис, и в его голосе столько отчаяния, что Казуе хочется закричать. Или расплакаться. Он чувствует, что уже месяц балансирует на тонкой грани между этими двумя состояниями, отчаянно стараясь не свалиться ни в одно из них. — Скажи мне. Казуя делает глубокий вдох. — Что ты хочешь услышать? Что это было слишком тяжело? Пугающе? Что было столько рисков, что я решил, что лучше оборвать всё сейчас, пока не стало слишком поздно? Ему так тошно. Голос звучит слишком громко, но благодаря крикам игроков за длинным столом никто из них этого не замечает. Голос Криса в сравнении с этим — мягкий, почти шёпот. — Что-то случилось? Казуя смеётся. Смех выходит хрупким, надломленным, словно не он его выдал, а кто-то вырвал его из него. — Случилось? Да всё просто… всё продолжало происходить. Я чувствовал, как оно ускользает из-под контроля. Я был… — дыхание сбивается, грудь сдавливает слишком сильно. — Это было лишь вопросом времени, прежде чем… Он заставляет себя вдохнуть. — Моя задача — видеть игру наперёд, но я не мог представить исход, где мы бы победили. Я видел только… — Так что ты решил, что единственное решение — закончить всё, — говорит Крис, без тени сомнения. — А Савамура ушёл в профессионалы. — Он сказал, что это потому… — Казуя глубже вжимает пальцы ног в слой гравия, — …потому что я перестал на него смотреть. Может, он прав. — Ты очень важен для него. Всегда был. Даже до всего этого. — Я знаю, — отвечает Казуя. — Всегда знал, так или иначе. Это было удобно, когда Савамура искал его внимания в детстве, а потом стало… Стало всем. И Казуя позволил себе увязнуть в том, что знал ещё с четырнадцати лет, когда смотрел на любовные признания девочек, которые не вызывали в нём ровным счётом ничего. В том, что ему никогда не будет позволено иметь. — Савамура умеет делать невозможные вещи возможными. Но… Он выравнивает дыхание. — Похоже, это оказалось слишком большим, чтобы не вылиться наружу. Мне следовало понимать, что не стоило даже пытаться. — Ты думаешь… — Крис говорит так осторожно, так бережно, словно считает, что Казую нужно держать едва ли не на ладонях. Это странное чувство — когда о тебе думают так. Неправильность этого кисло отдаётся на языке. — Забудь. — Раз уж начал, лучше договори, — Казуя трёт лицо, понимая, что звучит злее, чем хотел. — Не то чтобы мне могло быть хуже. Не то чтобы ты мог сказать хоть что-то, что было бы… Голос срывается, и он замолкает, сжав челюсти. Он не Савамура. Он не болтает без остановки. — Разве не было бы проще, если бы о тебе и Савамуре знало больше людей? — наконец спрашивает Крис. — Чтобы было больше моментов, когда тебе не нужно было бы переживать? Например, если бы знал Курамочи или… — Ты говоришь так, будто это легко, — Казуя резко перебивает его, а слова обжигают губы, словно кислота. — Будто я не хотел сказать Курамочи сотню раз, но каждый раз понимал, что могу потерять… Глаза жжёт. — Всю жизнь я избегал разговоров об этом, потому что единственные, кому я хотел бы рассказать… — Казуя быстро моргает, и жжение немного стихает. — Лучше держать это при себе. Крис молчит. Казуя даже задумывается, не сорвался ли звонок. — Ну и как тебе с этим живётся? Казуя неожиданно усмехается. — Не хуже, чем я ожидал. Единственная проблема, размышляет он в тишине собственного разума, — это мелькающие моменты принятия, которые заставляют его думать, что, возможно, он мог бы рискнуть немного больше. — Ты ведь знаешь, насколько важна командная работа. Насколько важно уметь полагаться не только на себя. — Забавно, как мы постоянно сравниваем жизнь с бейсболом, будто это одно и то же. Но это не так. Последствия действий на поле длятся игру, сезон. А это? Это вся моя жизнь. Если меня разоблачат, или Савамуру разоблачат — нас никогда не возьмут в профессиональную лигу. Официально найдут какую-нибудь другую причину, но правда будет проста. Никто об этом не помнит? Это не сказка, где, раз уж я его люблю, всё обязательно сложится! — Ты правда его любишь? — спрашивает Крис, и Казуя сильнее сжимает телефон. Он никогда раньше не говорил этого вслух. Никогда никому не признавался, даже если Савамура всё равно знал. Казуе всего двадцать, может, он ещё слишком молод, чтобы бросаться такими словами. Может, слишком напуган. Но Савамура уже давно прорубил себе дорогу в его сердце, и Казуя не знает, как ещё можно назвать то, что он чувствует. Савамура вписал себя в его жизнь так же бесстыдно, как носил его фамилию у себя на спине. — Ты правда думал, — Казуя выговаривает с трудом, язык словно деревянный, а грудь сдавливает, — что я бы втянул себя в это, брыкаясь и сопротивляясь, если бы не любил его? — Ох, — говорит Крис, и Казуя пытается собраться. — Миюки… — Но мне нужно быть реалистом. Нужно принять, что просто потому, что он одна из немногих вещей, кроме профессионального бейсбола, которые я когда-либо позволял себе хотеть, это не значит, что я… Он снова опускается вперёд, но это не помогает, его всё равно мутит. — Нельзя думать только о бэттере у тарелки. Нужно учитывать ранеров на базах, тех, кто ждёт своей очереди… Настоящая жизнь — это не бейсбол. Но бейсбол — единственное, в чём я уверен, Крис. Единственное, в чём я хорош. Он судорожно вдыхает. — Лучше было сделать нам обоим больно сейчас, чем причинить ещё больше боли потом. Потерять ещё больше потом. А Савамура… он действительно… Одна из вещей, которые я всегда в нём признавал — его сила духа. Он справится. — А ты? — голос Криса становится жёстким. — Я? — Казуя вспоминает мать, которая ушла, и отца, который будто бы даже не остался. Вспоминает, как прятался в туалете от сверстников в средней школе, а потом — как научился прятаться на виду в старшей. Как учился готовить, потому что устал быть голодным, и как учился не плакать, потому что устал от боли, которая оставалась в глазах после слёз. Он вспоминает, как иероглиф «ки» в его имени обозначает «счастье» и как в детстве ненавидел его каждый раз, когда ставил последнюю восьмую черту, потому что счастье было для него чем-то чужим. — Я тоже справлюсь. Я к этому привык. За его спиной начинает открываться раздвижная дверь, и всё его тело напрягается. — Что-то случилось? — спрашивает Такарада. — О, Миюки, ты на телефоне. — Ага, — отвечает он, стараясь не смотреть на неё. — Мне показалось, я слышала крик, — говорит она. — Всё в порядке? — А почему бы и нет? — спрашивает Казуя, слушая ровное дыхание Криса на другом конце линии. В животе всё скручивается узлом. — Просто показалось… — Такарада замолкает, а затем меняет тему. — Возвращайся в дом, проведи с нами время, ты жуткий социопат! — О-о, Такарада, знаю, что ты скучаешь по моему прекрасному лицу, но… — Или оставайся тут и умирай, мне всё равно, — бесстрастно отвечает она. Казуя заставляет себя засмеяться. Даже сам по себе он звучит пусто, но Такарада тоже смеётся. — Ладно, не буду мешать твоему звонку, — говорит она. — Но потом заходи. Курамочи почти уговорил Хирахату на армрестлинг. Хирахата так напился, что Курамочи может даже выиграть! — Вау, — Казуя усмехается. — Давид против Голиафа~ Его очки впиваются в щеки. — Тогда зайду через пару минут. — Окей, — говорит Такарада, а затем дверь за ней снова закрывается. — Ты хорош в этом, — говорит Крис. — В чём именно? — Казуя чувствует, как его улыбка натянулась. — В том, чтобы прятать свои чувства? У меня в этом большой опыт. Он выпрямляется и открывает глаза. Очки в пятнах, и это заставляет его вспомнить Савамуру — как тот снимал их с его лица и вытирал стёкла краем своей рубашки. Казуя задаётся вопросом, сколько времени потребуется, прежде чем острота этой пустоты начнёт притупляться. — Миюки, — произносит Крис. — Я знаю, что никогда не был… — Он кашляет. — Знаю, что не очень хорош в эмоциях, но… — Вздыхает. — Просто помни, что можешь позвонить мне, когда захочешь. Даже если это не про бейсбол. — Сохрани свою эмпатию для щенка, — отвечает Казуя, хотя его глаза расширяются от удивления. — Ты тоже мой друг, — говорит Крис. — Ты же знаешь это, да? У тебя есть друзья. Тебе не обязательно… Он шумно сглатывает. — Когда я получил травму и понял, что никогда не смогу сыграть на Кошиэне, я думал, что остался один. Савамура изменил это. Однажды я поблагодарил его за это. Знаешь, что он мне сказал? — Наверняка что-нибудь глупо-вдохновляющее, — отвечает Казуя. — Про честность, оптимизм и сады. — Он сказал, что никогда бы не попытался, если бы ты так яростно за меня не заступился, — говорит Крис. — Иногда ты ведёшь себя так, будто думаешь, что ценен только как игрок, но это неправда. Ты важен для людей не только из-за бейсбола. Тебе не обязательно думать, что бейсбол — единственное, в чём ты можешь быть уверен. Казуя пытается придумать легкомысленный ответ, но в голове пусто. — В любом случае, я тебя отпущу, — говорит Крис. — Похоже, там что-то интересное намечается. — Засниму на видео, — отвечает Казуя, дергая воротник своей майки, отлипшей от кожи. — Тебе стоит отправить это в наш чат в LINE, — шутит Крис. — Я все еще не собираюсь его скачивать. До связи, Крис. — Ага, — говорит Крис. — Когда захочешь. Вернувшись внутрь, Казуя встречает напрочь пьяного Курамочи, который тут же накидывает руку ему на шею. — Ты куда вообще пропал? — Разговаривал с Крисом, — отвечает Казуя. — Не волнуйся, я бы ни за что не пропустил твое позорище. — Ты должен поговорить со мной, — заявляет Курамочи, крепче обнимая его за плечи. — Да, — соглашается Казуя, а потом, потому что Курамочи настолько пьян, что ничего не вспомнит утром, добавляет: — Должно быть, давно уже стоило, но… я пока не готов к этому. Так что пока придется довольствоваться тем, что я унижу тебя на глазах у всех. — Ты ужасен, — бормочет Курамочи, пьяно моргая, слова сливаются друг с другом. — Я надеру Хирахате задницу, а потом ты расскажешь мне все свои секреты, чтобы перестать выглядеть таким чертовски несчастным. — Я выгляжу несчастным? — Раньше я так не думал. А потом увидел тебя в этом сезоне и не могу поверить, что не замечал раньше. — Курамочи хмурится. — Ты реально очень сложный, знаешь это?! — Я? — Казуя смеется сдавленно. — Ты меня, наверное, с кем-то из своих других друзей путаешь! Хмурый взгляд Курамочи становится еще злее, но прежде чем он успевает ответить, Хирахата зовет его. Курамочи отстраняется, убирая руку. — Помни, что я сказал. Когда выиграю, ты мне все расскажешь! — Конечно, — говорит Казуя. Но Курамочи не выигрывает. А утром, благодаря алкоголю, он даже не помнит, что вообще что-то просил у Казуи. И это нормально. В конце концов, все всегда становится нормально.

⚾

Во втором матче им предстоит столкнуться с университетом Канагава, любимцем местной публики, известным среди фанатов студенческого бейсбола как своими мощными бэттерами, так и слаженной игрой в аутфилде. Канагава провела фантастический сезон, несмотря на травмы нескольких ведущих игроков, и в итоге вышла в лидеры своей лиги. Казуя провел почти всю прошлую ночь и это утро, изучая их стандартный порядок выхода на биту, и понял еще с первого взгляда на статистику, что без сильного питчера это будет сложный матч. Тем не менее, пока Ичиносе произносит свою привычную сдержанную мотивационную речь, Казуя уже продумывает, как сбить с толку команду мощных бэттеров. Это не первый раз, когда ему приходится это делать, и не первый раз, когда это срабатывает. — У тебя сейчас очень неприятное выражение лица, — говорит Такарада, пока Казуя застегивает нагрудный протектор. — Невозможно, — отвечает он с широкой ухмылкой, демонстрируя все зубы. — Хотя, думаю, мне это даже нравится. Казуя смеется, поправляя ремень на плече. — Все в порядке, Такарада, я понимаю, — говорит он. — Ты не первая девушка, которая мне это говорит! Такарада криво ухмыляется. — Твое самодовольное, хитрое лицо тебе куда больше идет, чем страдальческое. Казуя поднимает обе брови. — Страдальческое? — Его улыбка почти сползает, но он удерживает ее, хоть и отводит взгляд. — Наверное, это из-за жары. Такарада легонько тыкает его в плечо кончиком указательного пальца. — Знаешь, раньше мне казалось, что тебя сложнее читать. Казуя сглатывает и проводит рукой по волосам. Затем снимает с запястья резинку и стягивает их в низкий хвост. Они уже слишком длинные. Ему надоело за ними ухаживать. В последнее время его вообще утомляет слишком многое. Он бы и это списал на жару, но ему уже надоело врать самому себе. — Читать нечего, — говорит он. Тычки Такарады превращаются в мягкое прикосновение к плечу. — Я тоже по нему скучаю, — говорит она и, не дожидаясь ответа, уходит помогать Кумай, которая вместе с Нумамото готовит кулеры перед матчем. — Миюки! — зовет Маэда, и Казуя отбрасывает все лишние мысли, позволяя себе сосредоточиться на волнении, которое ощущал еще до разговора с Такарадой. — Иди сюда! — Иду! — отвечает он, хватает защитную маску и направляется к Маэде, который беседует с Учидой, пока команда Канагавы выходит из раздевалки и занимает свою скамейку. К четвертому иннингу Мэйдзи проигрывает в два очка, и Казуя не удивляется, когда Маэда отводит его в сторону и сообщает, что в пятом иннинге Учиду заменят. Он уже сделал более девяноста подач всего за первые четыре иннинга и допустил две пробежки в третьем. Казуя видит, что он ментально не готов к еще одному затяжному иннингу, а Санджо уже разминается с Ичиносе, в уголках глаз читается напряжение. — У них сильные бэттеры, — мрачно говорит Курамочи внизу шестого иннинга. Канагаве удалось увеличить разрыв до трех очков, но для Мэйдзи это еще не критично, если им удастся их удержать или пробиться сквозь их слаженную защиту. — Хреново, потому что очевидно, что они привыкли к праворуким питчерам. Савамура бы их сильно выбил из колеи. — Савамуры нет в команде, — отвечает Казуя после долгого глотка воды. — Так что то, что он бы сделал, имеет значение только если ты фанат фэнтезийного студенческого бейсбола. Курамочи закатывает глаза. — Не обязательно говорить это с таким раздражением, — говорит он. — Наша команда и так хороша. Это было просто наблюдение. — Оставь свои наблюдения на потом, когда мы не будем в разгаре игры. — Казуя разминает пальцы, проверяя, насколько растягиваются его перчатки для биты. Он второй в очереди на отбивание, и на базе только один игрок, но Шиба обычно умеет занимать первую, да и он читает каждую подачу, заставляя бэттери Канагавы изрядно работать ради страйка. — У нас нормальный состав питчеров. Курамочи смотрит на него несколько секунд. — Да, — говорит он. — Но ты должен признать, что Савамура был ценной частью команды, злишься ты на него или нет. — Я не злюсь на него. — Казуя выдерживает взгляд Курамочи, хотя внутри уже чувствует знакомое неприятное ощущение, которое он давно связывает с мыслями о том, что Савамура ушел в профессиональную лигу. — Он уже взрослый. Может делать, что хочет. — Ну да, но это не значит, что ты не можешь испытывать по этому поводу чувства. — Курамочи постукивает носком бутсы о переднюю стенку скамейки запасных. — И, поверь мне, у тебя по этому поводу чертовски много чувств. — Никаких, — отвечает Казуя, наконец разрывая их взгляд и снова обращая внимание на поле — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шиба отбивает низкий мяч между второй и третьей базами, давая Хирахате шанс добежать до второй, а самому занять первую. Казуя отталкивается от стены скамейки, а Курамочи фыркает. — Конечно, конечно, Миюки, — говорит он. — Ты просто выглядишь так, будто готов разреветься два месяца подряд, потому что ничего не чувствуешь. Сейчас Казуе не до этого. Он берет биту, крепко обхватывая рукоять ладонью. Намотка обновлена прошлой ночью — точно так, как он когда-то учил Савамуру, несколько месяцев назад. — Слезы — пустая трата времени, — тихо говорит он. — Они ничего не меняют. — Казуя усмехается. — А теперь мне нужно обеспечить нам пару ранов, так что… — Да-да, — отзывается Курамочи, отступая. — Понял. Только не облажайся там. — Я похож на тебя? — Казуя наклоняет голову. — Если да, тебе срочно нужно проверить зрение, ведь я вдвое больше тебя и вдвое привлекательнее… — И что ты вообще можешь знать о том, насколько привлекательны парни? — бурчит Курамочи, а Казуя перехватывает биту. — Ты абсолютно прав, — отвечает Казуя. — Откуда мне знать. — Затем он разворачивается и уходит, оставляя Курамочи позади, все еще бормочущего что-то себе под нос, пока ждет своей очереди выйти на биту. Казуя все-таки делает хороший удар, и они немного сокращают отставание от Канагавы, но затем Ширасу выбывает после страйкаута, и команде снова приходится выходить в защиту. В пятом иннинге они достаточно хорошо держатся, филдеры выкладываются по полной, а Казуя старается максимально использовать форкбол Санджо. Они удерживают разницу в одно очко еще два иннинга. В начале восьмого иннинга начинается дождь, промачивая их насквозь. Судьи единогласно решают не останавливать игру, и Казуя, вытирая запотевшие линзы спортивных очков, не позволяет себе отвлекаться. Бэттеры Канагавы становятся еще агрессивнее под усиливающимся ливнем, грязь размягчается под бутсами, а мяч с влажным хлопком ударяется в его перчатку, когда он запрашивает у Санджо более простые подачи. В конце концов, им не удается вырвать победу. Канагава сохраняет свое преимущество в одно очко и превращает его в победу, выбивая Мэйдзи из турнира во втором раунде. Ичиносе, который вышел ловить подачи в девятом иннинге, когда Казуя оказался слишком уязвим из-за запотевших очков, снимает защитную маску и на несколько секунд склоняет голову, скрывая лицо, прежде чем выпрямиться и подойти к питчерской горке. Он закидывает руку на плечо Санджо и собирает остальных филдеров в круг. Дождь прекращается как раз в тот момент, когда они выстраиваются в линию. Персонал стадиона выбегает на поле, чтобы заново разметить линии и подготовить покрытие к следующей игре, которая начнётся через час, а капитаны склоняют головы друг перед другом. Униформа Казуи липнет к телу, когда он слегка наклоняет голову в сторону игрока напротив. Когда несколько месяцев назад они выиграли Кубок Императора, Казуя представлял себе совсем иной конец сезона. Несколько местных спортивных журналистов ждут, чтобы поговорить с ними — им разрешили войти в зону скамейки запасных. Казуя стаскивает с себя мокрую игровую майку и, так как единственная сменная одежда осталась в сумке в раздевалке, быстро натягивает ветровку, затем устало вздыхает и пытается убрать выбившиеся из хвоста волосы с лица, чтобы можно было нормально говорить. Фотографы делают несколько снимков, пока Казуя отвечает сухо, почти грубо, лениво играя с застёжкой молнии, а тем временем Ичиносе и Шиба подходят, чтобы дать более полезные для прессы цитаты. В последнем послематчевом интервью Ичиносе выглядит сосредоточенным и серьёзным, что заставляет журналистов задавать тактичные вопросы об их поражении. Казуя испытывает облегчение, когда никто не спрашивает его о Савамуре и о том, почему тот не играет. По крайней мере, в следующем сезоне, думает он, этот вопрос точно не будет никого волновать — Савамура будет спокойно играть за команду в NPB, а Казуя останется капитаном Мэйдзи. Когда интервью заканчиваются и он собирает экипировку, Курамочи странно на него смотрит. Дождь снова начался, громко барабаня по металлическому навесу над скамейкой запасных. — Что ещё? — спрашивает Казуя, снимая спортивные очки. Положив их в футляр, он добавляет: — Ты же не собираешься опять заводить со мной ненужный разговор, да? Он мельком смотрит на поле, где судьи решают, стоит ли откладывать следующую игру — долгожданное противостояние двух университетов из Осаки. — Нет, просто… — Курамочи почесывает грудь. — Твоя ветровка. Казуя недоуменно опускает взгляд, проводя ладонью по мокрой ткани, словно разглаживая невидимые складки. — А что с ней не так? Но затем, с болезненным ощущением в груди, он замечает, как она сидит: плечи шире, чем нужно, и подол висит чуть ниже, чем должен. — А, — говорит он. — Это Савамуры. Курамочи хмурится. — Ты не заметил? — Нет, — отвечает Казуя, чувствуя, как у него сжимается горло. — Сейчас лето. Не то чтобы… — Он сжимает в кулаке край ветровки. — Не то чтобы у меня был повод доставать её из сумки. — Понятно, — медленно говорит Курамочи. Испытывая странное чувство уязвимости, Казуя собирается снять её, но Курамочи только закатывает глаза. — Не утруждайся. Тебя уже наверняка в ней сфотографировали. — Ну отлично, — сухо отвечает Казуя, когда воротник ветровки царапает его щёку. Теперь, когда он осознал это, стало очевидно, что она принадлежит Савамуре, даже несмотря на запах его собственного стирального порошка. Он вспоминает, как стирал её, запихивая в машинку вместе с их тренировочными майками после того, как Савамура свалил его в грязь на поздней тренировке. У неё есть дырка в кармане от ключей Савамуры, а бирка сзади срезана, как у большинства его вещей. Почему-то она кажется теплее, чем его собственная. — Как раз то, чего мне так не хватало, — фыркает он. — Да не такое уж это большое дело, — отвечает Курамочи. — Не то чтобы это была ветровка Нарумии, и ты пытался этим что-то сказать. Казуя застёгивает сумку. — Это у тебя на бейсбольных форумах не ведут целые обсуждения о твоей дружбе, — говорит он. Курамочи присвистывает. — Ого, — говорит он. — И что они думают о том, что Савамура ушёл в профи без тебя? Поднимая сумку, Казуя бросает на него мимолётный взгляд. — Спроси у Такарады, — отвечает он с тщательно отработанной небрежностью. — Это она мне рассказала. — По твоему тону, кажется, тебя это тоже бесит, — замечает Курамочи, возвращаясь к их предыдущему разговору. — Меня вообще ничего не бесит, — выдыхает Казуя. — Просто… Я промок до нитки. Мы проиграли, хотя могли выступить лучше. Я волнуюсь за следующий сезон, когда снова буду капитаном. Меня не оставят в покое из-за Савамуры. В последнее время меня вообще ни в чём не оставляют в покое. Он потирает лицо и устало вздыхает. — Нам нужно вернуться в раздевалку на разбор с Маэдой. Курамочи смотрит на него внимательно, с серьёзным выражением лица. — По-моему, тебя бесит вообще всё. — Может быть, — Казуя крепче сжимает лямку сумки. — Не знаю. Но что я точно знаю — так это то, что имею полное право не делиться этим. Ни с тобой, ни с Такарадой, ни с командой, ни с кем бы то ни было! На мгновение он снова стоит в дверях своей квартиры, глядя на испачканного в грязи и злого Савамуру, который отказывается отступать, его золотые глаза сверкают в тусклом свете. А затем видение исчезает, и Казуя снова оказывается здесь, на скамейке запасных — ужасно уязвимый в тех местах, где так и не успел заново возвести стены, с сердцем, ставшим в три раза тяжелее, чем было за последние годы. — Это правда, — соглашается Курамочи с кривоватой улыбкой, от которой у Казуи неприятно сжимается желудок. — Просто я думаю, что единственный способ убедить тебя в том, что ты можешь на меня положиться — это продолжать напоминать тебе об этом. И Казуя мог бы сказать ему правду: что в каком-то смысле он полагается на Курамочи больше, чем когда-либо полагался на кого-либо в своей жизни. Что Курамочи для него так важен, что он боится подпустить его ещё ближе, потому что если тот увидит, что у него внутри и ему не понравится, он уйдёт. Казуя понял ещё тогда, когда совершил каминг-аут перед Крисом: страх всегда удерживал его от того, чтобы сказать Курамочи слишком много. Даже несмотря на то, что, вероятно, Курамочи — его лучший друг, Казуя долго задавался вопросом, что он будет делать, если скажет что-то не то, и Курамочи исчезнет. Как уже исчезали многие другие люди в его жизни. Казуя ещё меньше приспособлен к потере людей, чем к их удержанию. Но держать безопасную дистанцию — проще. Именно это ему и следовало бы сделать с Савамурой, вместо того чтобы позволить ему зайти так далеко, что теперь, когда Савамуры рядом нет, внутри него зияет пустота, образовавшаяся там, где он когда-то оставил место для другого человека. — Мне не на кого полагаться, — наконец говорит Казуя. — Так что не утруждай себя. Он улыбается Курамочи, который всё ещё выглядит слишком серьёзным. — Пойдём. — Ладно, — отвечает Курамочи, с каким-то скрытым смирением в линии спины, когда закидывает свою экипировку на плечо. — Пойдём.

⚾

Позже, когда они едут на поезде обратно в Токио поздним вечером, половина команды спит, наваливаясь друг на друга, а под ногами слишком много сумок, чтобы было удобно, Казуя впервые с той ночи, когда они играли в мяч, пишет Савамуре сообщение. моя ветровка всё ещё у тебя — набирает он. Савамура не отвечает добрых двадцать минут, и за это время Казуя успевает усомниться в себе раз сто, пока телефон наконец не вибрирует у него в руке. знаю!!!!! можно я её поношу? — гласит ответное сообщение. зачем? Следующего ответа приходится ждать больше часа, но когда он приходит, сердце Казуи замирает в груди. мне нужна смелость на следующей неделе, — написано там. А затем быстро следует ещё одно сообщение: лучше бы ты был рядом, но пусть хотя бы куртка заменит тебя!!! Казуя смотрит на экран, снова и снова перечитывая эти два сообщения. Конечно же, он помнит, как плечом к плечу стоял с Савамурой, говорил ему, что тот не нуждается в ветровке, когда рядом есть Казуя. Но Казуя больше не рядом. тогда просто оставь её себе — пишет он. А после того, как отправляет сообщение, прижимает экран телефона к груди и пытается заставить сердце успокоиться. Это ничего не должно значить — то, что Савамура хочет оставить его куртку. Казуя уже решил для себя, что это так. И это должно быть правдой. Иначе он никогда не сможет его забыть. Хотя, если подумать, Казуя вообще никогда ничего не забывает. Может, он просто привыкает жить с этим чувством.

⚾

Когда в среду поздно ночью звонит телефон, уже после того, как Казуя лёг спать, его первая паническая мысль — что-то случилось с его матерью. — Что за шум? — сонно бормочет Курамочи, пока Казуя снимает с лица маску для сна и на ощупь ищет очки, а затем телефон на столе. Схватив его, он выходит в гостиную, прежде чем ответить. — Алло? — говорит Казуя в трубку, язык будто сведен сном. Женский голос на другом конце провода звучит устало. — Это клиника Окусавы в районе Сэтагая-ку. Это верный номер Миюки Казуи? — Да, — отвечает он, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Это Миюки. Женщина называет имя, которое Казуя тут же забывает, а затем говорит: — Я звоню из клиники, потому что вы указаны в качестве второго основного контактного лица для Миюки Току. Всё верно? Первым, должно быть, значится его мать, но её номер давно не работает. — Должно быть, так, — отвечает он. — Раз у вас есть мой номер. Нервно проводит рукой по волосам. — Да, я его сын. Что случилось? — Прошу прощения за поздний звонок, но вашему отцу срочно требуется коронарное шунтирование. — Она прочищает горло. — Вам нужно приехать в клинику… — Что? — растерянно переспрашивает Казуя, а затем облизывает пересохшие губы. — Это… что-то с сердцем, да? — Вы, вероятно, знаете о его кардиомиопатии и фибрилляции предсердий, — говорит женщина. Казуя с трудом сдерживает истерический смешок. Он даже не знает, что это значит. — Вам известно, принимает ли он что-то помимо бета-блокаторов и антикоагулянтов? — Нет, — отвечает Казуя, а затем, более резко: — Что это за операция? — В медицинской карте Миюки-сан значится, что ранее ему рассматривали проведение абляции, — продолжает женщина после его молчания. — Это малоинвазивная процедура, которую часто применяют для лечения фибрилляции предсердий. Казуя потирает лицо, сбивая очки. — То есть то, что вы собираетесь делать, — это что-то несложное? — Нет, — говорит она. — Миюки-сан поступил около часа назад с гораздо более серьёзными симптомами, чем были отмечены ранее. У него наблюдались признаки образования тромбов и… — Послушайте, — перебивает Казуя, сглатывая. В животе мутит, будто нервы расплёскиваются о его стенки. В квартире душно, но он вдруг замерз. — Я не разбираюсь во всей этой медицинской терминологии. Объясните мне как можно проще, что происходит? — Миюки-сан потерял сознание через двадцать минут после прибытия. Нам пришлось реанимировать его. Дефибрилляция прошла успешно, но доктор Мисима обнаружил, что одна из его артерий полностью закупорена, что означает, что сердце не получает достаточного кровоснабжения. — А… — Казуя стоит в темноте, вспоминая бледное лицо отца на Новый год, сигарету в уголке губ, пальцы, сжимающие банку пива после обеда. Он снова сглатывает. — Это… Что вы собираетесь… — Он меняет формулировку. — Насколько это опасно? — У доктора Мисимы большой опыт в проведении подобных операций, — говорит женщина. — В среднем она занимает около пяти часов, после чего вашего отца переведут в реанимацию. — Это не ответ на мой вопрос, — бурчит Казуя, уже направляясь обратно в спальню за кошельком и ключами. Он даже не переодевается, хватает первую попавшуюся вещь — куртку Савамуры с логотипом университета Мэйдзи, что висела на спинке стула, чтобы прикрыть домашнюю майку. Курамочи снова уснул, так что Казуя понижает голос. — Но выбора у нас, я так понимаю, нет, да? Когда началась операция? — Около пятнадцати минут назад, — отвечает женщина. — Мне нужно время, чтобы доехать, — говорит Казуя. — Я живу почти в часе езды. Нужно ли мне, не знаю, заполнить какие-то документы или… — Да, — отвечает женщина. — Не так много, но если бы вы могли… — Я уже в пути, — мрачно говорит Казуя, запихивая ноги в обувь и запирая дверь за собой, выходя в знойную летнюю ночь. На заднем сиденье такси он ищет информацию о фибрилляции предсердий, дилатационной кардиомиопатии и коронарном шунтировании. Уставшие глаза скользят по тексту, зацепляясь за возможные причины: алкоголизм, курение. Детские воспоминания всплывают на фоне глухой паники, пульсирующей в висках, словно мигрень, и заставляющей сердце трепетать в груди. За окном Токио светится ярко, когда он роняет телефон на колени. На улицах, несмотря на поздний час, еще бродят одинокие фигуры. Казуя вспоминает другую поездку в такси, когда его бедро прижималось к бедру Савамуры по дороге на отцовский гала-ужин, и как тогда Савамура сказал, что Токио кажется одиноким. Сейчас он и правда кажется одиноким. Флуоресцентные лампы в клинике режут глаза, когда он входит внутрь и щурится, пока его проводят в зону ожидания заполнять утомительную кипу документов. Внизу стопки он находит лист с инструкциями по уходу за пациентом после выписки. Казуя долго смотрит на него, когда уже не остается пустых полей, куда можно было бы вписать расплывчатую, возможно, некорректную информацию. Пациента нельзя оставлять одного после выписки из больницы — гласит текст, подчеркнутый и выделенный жирным шрифтом, словно кричащий о своем значении. Казуя морщится при мысли о том, чтобы задержаться в доме в Тамагаве дольше, чем на пару ночей, но мысленно все же перестраивает планы на ближайшие две недели. Продумывает письмо Маэде о пропуске пятничной встречи и второе — для Нумамото, чтобы перенести медосмотр по окончании сезона. По крайней мере, думает он, всё еще глядя на инструкцию, отцовское сердце удосужилось сломаться в межсезонье. Почти смеется вслух, но в гнетущей тишине зала ожидания этот звук прозвучал бы неестественно. Он сильнее натягивает на себя куртку Савамуры с логотипом Мэйдзи — и она все еще пахнет им. Если бы Казуя закрыл глаза, возможно, хоть на пару мгновений смог бы притвориться, что Савамура рядом. Чтобы он не сидел здесь один, ожидая, оживет ли сердце его отца, когда его отключат от аппарата искусственного кровообращения. Только в семь утра он наконец беседует с изможденной доктором Мисимой. Ее руки влажные от воды, волосы все еще убраны под хирургическую шапочку, а врачебный халат висит на плечах свободно. Она поднимает на него взгляд сквозь очки, даже более толстые, чем его собственные. Ей на вид за шестьдесят, и у уголков глаз и губ залегли глубокие морщины усталости. — Операция прошла хорошо, — говорит она без лишних слов, с которыми Казуя возился всю ночь. Он переступает с ноги на ногу, а она продолжает: — Миюки-сан сейчас под сильным наркозом в реанимации. В ближайшие двенадцать часов он будет в изоляции, но затем его можно будет навестить. — Он… — Казуя снимает очки и рассеянно протирает линзы краем майки. — Он будет в порядке? — Обычно у нас есть время заранее подготовиться к таким операциям, но да, с ним всё будет в порядке. — Она тонко улыбается. — Нам придется подождать, пока он придет в сознание, чтобы проверить его когнитивное состояние, но его сердце уже бьется ровно. Пока он был на столе, мы провели дополнительную операцию для коррекции фибрилляции, чтобы стабилизировать его сердечный ритм, так что с этим тоже всё значительно лучше. — Понятно, — говорит Казуя. — И он пробудет здесь еще один день? — Три, — отвечает доктор Мисима. — Вы будете его основным опекуном в ближайшие недели? На сестринском посту сказали, что не смогли связаться с изначально указанным контактом, Шинодой-сан. «Больше некому», — думает Казуя, но не говорит этого вслух. Так же, как не говорит: «Забавно, что в итоге тот, на кого я не мог положиться, теперь вынужден положиться на меня». — Они… не общаются. Вообще это ошибка, что она указана как контакт. Я попрошу его обновить записи в медицинской карте. — Он вытирает потные ладони о переднюю часть спортивных штанов. — Но да, я буду с ним. — Если сможете, — говорит доктор Мисима, обрабатывая информацию быстрее, чем ожидал Казуя, — полностью отучите его от курения и алкоголя. Его уровень алкоголя в крови был шокирующе высоким, когда его привезли. При фибрилляции предсердий ему вообще стоило пить лишь в умеренных количествах. Вы не знаете, он был на вечеринке или с коллегами? — Нет, но это не имеет значения. — Казуя криво усмехается. — Он начинает пить сразу после работы, бокал за бокалом, пока не ляжет спать. Так было с тех пор, как я учился в старшей школе. В средней школе это были рисовые ликеры и самогон вместо пива. И не «ложиться спать», а просто терять сознание. Доктор Мисима долго смотрит на него. — Понимаю, — говорит она, и Казуя уверен, что из их разговора и медицинских записей отца у нее сложилась вполне ясная картина. — Он вообще не должен был пить, учитывая его лекарства. Она прищуривается, словно Казуя мог хоть как-то это проконтролировать. Его работа — заботиться о питчерах на поле, а не о человеке, который даже не утруждал себя прийти домой и проверить, поел ли его сын, когда тот был слишком мал, чтобы дотянуться до плиты. — Я не жил с ним с тех пор, как ушел в старшую школу, — говорит Казуя, теребя левый рукав ветровки, дергая резинку на манжете. — Я даже не знал, какие лекарства он принимает. Видел, как он что-то пил на Новый год, и, конечно, замечал его кашель, но… — Кашель при кардиомиопатии — довольно частое явление, — отвечает доктор Мисима. — Как и боли в груди, и хроническая усталость. — Понял, — говорит Казуя и поднимает лист с инструкциями. — Это все, о чем мне нужно беспокоиться, или есть еще что-то? — Вам нужна медсестра, чтобы показать, как очищать и перевязывать швы? — У меня уже были операции, — отвечает Казуя, машинально отпуская манжет и касаясь рукой шрама на боку. — Я сам это делал, в основном. Что-то в ее строгом выражении лица смягчается. — Он сможет уйти через три дня, но вы можете навестить его уже завтра утром. Вам стоит поесть и немного поспать, молодой человек. — Понял, — говорит Казуя. — Спасибо, доктор. Он даже не пытается улыбнуться. Складывает лист с инструкциями, засовывает его в карман ветровки, выходит из клиники и попадает в палящее утреннее солнце. Густой, тяжелый токийский воздух наполняет его легкие, пока он ждет такси.

⚾

Когда Казуя открывает дверь около девяти, в квартире пахнет, как после недавно потушенного пожара. Курамочи сидит за кухонным столом, маленький вентилятор дует прямо ему в лицо. Он ест вчерашний рис с подгоревшей рыбой и кое-как нарезанной дыней, а рядом с ним открыт ноутбук, в котором он лениво пролистывает страницы свободной рукой. Его взгляд скользит вверх, когда Казуя заходит на кухню, чтобы окинуть взглядом его потрепанный вид, домашнюю одежду и куртку Савамуры, прилипшую к коже из-за жары на улице. — Гляди-ка, кого кошка притащила, — ухмыляется он, но беспокойство в его глазах слишком очевидно. — Я думал, мне приснилось, что ты встал ночью, но утром проснулся, а тебя нет, кровать не заправлена и всё такое. — Я так часто появляюсь в твоих снах, Курамочи? — легкомысленно отвечает Казуя, подходя к окну и открывая его, чтобы хоть немного избавиться от запаха гари. — В кошмарах — да, часто, — мгновенно парирует Курамочи. — Извини за запах, я заснул, пока жарил рыбу. — Ты бы её сжёг в любом случае, — замечает Казуя. — Не нужно оправдываться. Я давно знаю и принимаю твою безграничную некомпетентность на кухне. Даже Савамура умеет печь, знаешь ли… — Он начинает болтать и тут же осекается, подавляя всплывшие в памяти воспоминания о Савамуре, который однажды испёк для него кривоватые ванильные кексы на день рождения. Небрежно встряхивает головой, отбрасывая волосы с глаз. — В общем, да, мне позвонили этим утром. Это была срочная ситуация. Казуя облокачивается на кухонную стойку. Лёгкий ветерок с улицы лучше, чем удушающая жара внутри. Единственный кондиционер стоит в гостиной, и его мощности не хватает, чтобы охладить всю квартиру. Свежий воздух приятно охлаждает шею, хотя уличный шум раздражает. — Какая ещё срочная ситуация? — Курамочи откусывает большой кусок рыбы и морщится. — Твоя рыба — это срочная ситуация~ — Казуя закрывает сухие глаза, раздумывая, стоит ли пытаться вернуться в постель. — Я уезжаю на пару недель. — Эй, Миюки, ответь прямо хоть раз в жизни! — Курамочи указывает на него палочками. — Что случилось? — Моему отцу вчера сделали операцию на сердце. Что-то серьёзное, кажется. Шунтирование. — Да ты издеваешься?! — Курамочи откладывает палочки. — Я даже не знал, что он болен. — Я догадывался, — говорит Казуя. — Постоянный кашель, таблетки, которые он принимал. Он мне ничего не говорил. Курамочи совсем откладывает еду, захлопывает ноутбук громким щелчком. — Чёрт, Миюки, — тихо говорит он, — это наследственное, или… Казуя сдерживает резкий смешок, но выходит лишь странный, сдавленный звук. — Думаю, это в основном последствия его выбора, — отвечает он. Под неотступным взглядом Курамочи добавляет небрежно: — Он никогда особо не заботился о себе. — Эй, не притворяйся, что тебе плевать, когда я знаю, что это не так, придурок, — сердится Курамочи. — Так теперь тебе придётся нянчиться с ним, или что? — Он не может оставаться один, — отвечает Казуя. — Сейчас межсезонье. Скорее всего, я уеду завтра утром, чтобы навестить его и попытаться прибраться в доме в Тамагаве. Он выкинет всё из холодильника, обшарит дом в поисках тайников с сигаретами. Отец не станет жаловаться. Он вообще ни на что не жалуется. — По крайней мере, ты будешь здесь на интервью сегодня вечером, — говорит Курамочи после затянувшейся паузы. — Каком интервью? — Казуя разворачивается и включает кран, добавляя средство для мытья посуды в раковину после того, как затыкает слив. Сковорода почернела после утренних кулинарных экспериментов Курамочи. — Я это мыть не буду. — Тебя никто и не просил! — Курамочи дожидается, пока Казуя снова повернётся к нему, после чего показывает ему средний палец. — Интервью Савамуры, которое будет транслироваться в прямом эфире в Monthly Baseball Kingdom, конечно. Примерно час назад объявили, что он подпишет контракт с Ханси́н до драфта, и команда выходит из первого раунда, чтобы взять его. Он несколько дней назад выкладывал пост в инстаграме, что будет делать стрим с Оовадой. Ты не видел? Казуя приподнимает бровь. — Да, конечно. Его инстаграм. Который я, разумеется, читаю. С моими несуществующими аккаунтами в соцсетях… — Блин, точно, я иногда забываю, что у тебя нет инсты, учитывая, сколько ты появлялся в аккаунте Савамуры. Это вообще нечестно, что у тебя даже нет профиля, а я всё равно вынужден был видеть твою тупую физиономию, пролистывая ленту. — Ну, теперь не видишь, — говорит Казуя, отводя взгляд в сторону окна. — Поздравляю. Может, интервью — это как раз то, для чего Савамуре нужна была куртка Казуи. Он не уверен, что об этом думать. Курамочи откашливается, привлекая внимание Казуи обратно. — В общем, мы будем смотреть сегодня, да? — Зачем мне его смотреть? — Он же твой питчер, не так ли? — Уже нет, — отвечает Казуя. Курамочи смотрит на него с явным недоверием. — Ты прямо сейчас носишь его куртку в разгар лета и пытаешься сделать вид, что тебе плевать? Он твой, так же, как и Фуруя всё ещё твой питчер. Это определенно не то же самое, думает Казуя, мгновенно начиная снимать ветровку, бросая её на спинку ближайшего кухонного стула. — Я уходил в спешке. Это было самое удобное, что попалось под руку, чтобы прикрыть майку. Вот и всё. — Я всё ещё не знаю, из-за чего вы поссорились, знаешь? — Я уже тысячу раз говорил тебе, что мы не ссорились. — Вы были как женатики, а потом вдруг перестали нормально общаться, и Савамура свалил из команды, — парирует Курамочи. — Ну да, конечно, не ссорились. — Ты не понимаешь, — Казуя сдерживает желание скрестить руки на груди. — Конечно, не понимаю. Ты же чертовски скрытный засранец. Я вообще удивлён, что ты способен спать в одной комнате с кем-то. Курамочи берёт палочки и тыкает в обгоревшую рыбу. — Стрим будет в восемь. Я буду его смотреть. — Да, ладно, — отвечает Казуя. — Я… — Он вздыхает. — Всё равно мне нечем заняться. — Конечно, — хмыкает Курамочи, морщась, когда рыба рассыпается под кончиком его палочки, как тлеющий кончик сигареты. — Как скажешь, Миюки. Казуя сглатывает, слишком уставший, чтобы продолжать отмахиваться, и слишком напряжённый, чтобы получать удовольствие от раздражённого выражения лица Курамочи. — Пойду вздремну, — говорит он, снова поднимая ветровку, чтобы забрать её в спальню. — Постарайся ничего больше не сжечь, когда решишь пообедать. — Отъебись, — бурчит Курамочи. Казуя слабо усмехается. — Ты всегда прощаешься так тепло, — говорит он, скрываясь в спальне и закрывая дверь на саркастичное «Думаю, набить это татуировкой на кулаке».

⚾

Его бабушка звонит в семь вечера, когда Казуя готовит ужин. Он убавляет огонь на всех конфорках и бормочет невнятное оправдание в сторону Курамочи, прежде чем подняться на крышу. — Казуя, — говорит она. — Мы смотрели твои игры на турнире Всеяпонской лиги. — Мы проиграли, — отвечает Казуя. — Но сезон был хороший. — Твой дедушка был очень рад, когда ваша команда выиграла Кубок Императора. — Он слышит улыбку в её голосе. — Он упомянул, что Савамура не играл в последних матчах? — Он уходит в профессионалы. Был занят переговорами с Тайгерс. — Это довольно далеко от тебя! Ты не будешь по нему скучать? Вы казались очень близкими. Казуя рад, что она не видит его кривую улыбку или то, как его пальцы сильнее сжимают телефон. — Не то чтобы мы могли играть вместе вечно. — Но, возможно, ещё пару лет, я думала, — отвечает она. Воздух тяжёлый, липкий, и Казуя сосредотачивается на стрекоте сверчков, чтобы удержаться в равновесии. Ему никогда раньше не было так трудно контролировать свои эмоции. Хотя, возможно, он просто давно не привязывался к кому-то настолько, чтобы терять было так больно. — Ты хотела что-то сказать? — спрашивает Казуя. — Или просто решила проверить, как у меня дела? — Твоя мать в последнее время часто о тебе спрашивает. О тебе и Савамуре. — Голос бабушки становится строже. — Тебе бы снова навестить нас. Казуя закрывает глаза. — О? Я ведь только что был у вас. За последние шесть месяцев он видел свою мать больше, чем за последние несколько лет. — Обычно, — говорит бабушка. — Её новое лекарство… оно оказалось лучше, чем мы ожидали. Я бы хотела, чтобы она продолжила его принимать, но комитет по регулированию решил не одобрять препарат для граждан Японии. Это последний месяц, что у нас есть. — То есть ты хочешь, чтобы я приехал, пока она снова не исчезла, — говорит Казуя. Бабушка Шинода тяжело вздыхает. — Не будь таким холодным, Казуя. Она твоя мать. — Не то чтобы я мог забыть об этом. — Казуя смеётся и вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. — Каждый раз, когда смотрю в зеркало, мне об этом напоминают. — Она любит тебя, — говорит бабушка. — Мы тоже тебя любим. Разве для тебя это такое большое испытание — приехать? Я думала, всё стало лучше, Казуя. Что ты начал нас принимать. И Казуя, усталый как морально, так и физически, чувствует, как в нём поднимается злость, как шипящая змея, выпуская жар, который кажется даже более нестерпимым, чем душные токийские ночи. — Начал принимать? — Он слышит дрожь в своём голосе и старается её подавить. — Это не… Я не тот, кто должен был что-то принимать. Она меня бросила. Вы меня бросили. Дед меня бросил. Отец был… отец наполовину человек даже в лучшие времена, а это не были лучшие времена. — Он выдыхает. — У вас нет права обижаться, что я не хочу перекраивать свою жизнь ради вас, когда я даже не уверен, насколько серьёзно вы настроены. — Я знаю, что мы не всегда поступали правильно, — мягко говорит она. — Что часто рядом с тобой никого не было. Но это не значит, что мы не хотим быть частью твоей жизни. Это нечто постоянное, хорошо? — Это не важно, — говорит Казуя, и чувствует себя глупо из-за того, что так завёлся. Он только желает быть таким же холодным, каким его считают многие. — Это как… Это как если ты порежешься ножом, пока режешь овощи, настолько сильно, что понадобятся швы. Даже если рана заживает, останется… останется шрам. — Он облизывает губы и вспоминает, как Савамура смотрел ему прямо в глаза, говорил, что он не такой, как семья Казуи. Что всегда будет смотреть прямо на него. — Если ты умный, ты учишься быть осторожнее с ножами в целом. Он думает о том, как из-за страха он даже не позволил себе украдкой взглянуть на Савамуру, потому что не хотел, чтобы его слова оказались ложью. — Если шрам слишком заметный, может, ты начинаешь бояться каждый раз, когда берёшь нож в руки. — Казуя… — говорит бабушка и, кажется, сама не знает, как продолжить. — В любом случае, я не смогу приехать до конца месяца, — добавляет он, выговаривая слова быстро, потому что не хочет, чтобы она продолжила. — У моего отца прошлой ночью была экстренная операция — коронарное шунтирование. Ему понадобится уход в течение следующих двух недель, и никто, кроме меня, не может этим заняться. — Он смотрит на свой район через запачканные стёкла очков. — Я даже не знал, что у него проблемы с сердцем. — Он поправится? — Думаю, да, — отвечает Казуя. — Не знаю, насколько хорошо. Я знаю, что мне делать в ближайшие две недели, а что будет потом — кто знает. Вряд ли он резко изменит образ жизни. — У него перехватывает горло. — Мне пора. — Пожалуйста, Казуя, если сможешь, приезжай снова, — говорит бабушка. — Сделай больше хороших воспоминаний о ней, вместо… того, что было, когда ты был в средней школе. — Мои лучшие воспоминания о ней — когда я был маленьким, — отвечает Казуя, — и мои руки были слишком малы, чтобы обхватить бейсбольный мяч. Их достаточно. Казуя завершает звонок и, убрав телефон, на несколько секунд просто глубоко дышит. Его нервы натянуты, как изношенные шнурки на перчатке. Медленно вдыхая, он прижимает дрожащую руку к груди. Его сердце бьётся удивительно ровно, даже несмотря на хаотичные мысли. Горечь стоит во рту, густая, почти удушающая. Кажется, она была там всегда, с тех пор, как он стал достаточно взрослым, чтобы чувствовать не просто грусть, а настоящую обиду. Лишь ненадолго, позволив Савамуре приблизиться, он забыл, что это чувство всегда присутствует, пропитывая каждый его зуб, каждое слово своей горечью. Лишь тогда, когда он позволил Савамуре быть рядом, жизнь на мгновение показалась чем-то сладким. Когда Казуя возвращается на кухню, Курамочи уже сидит за столом с ноутбуком. Он не обращает на Казую внимания, пока тот возвращается к плите и снова делает огонь сильнее, чтобы закончить готовить ужин. — Скоро начнётся стрим, — говорит Курамочи, доставая кусок нарезанного арбуза из пластикового контейнера в холодильнике. И добавляет, жуя: — Ты же всё ещё будешь смотреть со мной, да? После звонка бабушки Казуя почти забыл, что согласился, но в последнее время он открыл в себе новые уровни мазохизма. — Да, конечно, — говорит он, наполняя две миски горячим рисом из рисоварки и ставя их на стол. — Уверен, это будет достаточно нелепо, чтобы стоить моего времени. Курамочи смеётся: — Я до сих пор помню его интервью на Кошиене, где он изобразил звуки поезда, описывая хоумран Раичи! Это было так круто! Смеясь с неизбежной теплотой, Казуя накладывает куриное рагу с сливками в две миски, пока яйца со шпинатом доготавливаются. Некоторая напряжённость уходит из его плеч. — Я использовал фрагмент, где он на всю мощь кричит о своём ~глубоком и эмоциональном~ соперничестве с Фуруей репортёру, в своём проекте в прошлом семестре, хотя это вообще не относилось к заданному вопросу, — говорит Казуя. — Думаю, сейчас он лучше даёт интервью. — Ну, да, но что значит «лучше»? — фыркает Курамочи. — Я, например, считаю, что одна из его лучших черт — это то, что он говорит, что чувствует, прямо в лоб. Хотя, конечно, это может быть опасно, если смешать с его эго! Помнишь, когда он был первогодкой и пытался орать Исашики советы по отбиванию? — Курамочи разражается смехом. — Вот же чудик! — Ага, — Казуя усмехается. — Такое сложно забыть… Он обрывает себя, когда экран ноутбука включается, и на нём появляется Оовада — её волосы, как обычно, собраны в высокий хвост, а она сама сидит прямо в неудобном на вид кресле. Быстро закончив с сервировкой, Казуя ставит еду на стол, пока Оовада представляется камере — точно так же, как представилась ему когда-то, когда он сам был первогодкой в старшей школе. Затем она объявляет, что сегодня будет брать интервью у трёх знаменитых бывших звёзд школьного бейсбола, которые в следующем году уходят в профессиональный спорт. Она жестом показывает влево, и камера дёргается, меняя ракурс. Съёмка напоминает стримы АКБ-айдолов, которые так любит смотреть Шиба на своём телефоне во время перерывов на тренировках — низкое качество видео, неудачные ракурсы, резкие приближения лиц. Казуя не хочет видеть лицо Савамуры так близко. Это напомнит ему о тепле его дыхания на подбородке, о том, как дрожали его ресницы, когда Казуя наклонился, чтобы поцеловать его. Он делает глубокий вдох и садится рядом с Курамочи, беря ложку, чтобы начать ужинать. Первого игрока он узнаёт сразу — это Мима Соичиро, гордый центральный аутфилдер из Хакурю с манерами Судзуки, который когда-то, после поражения, попросил у Казуи его контактные данные. Выражение у него, как всегда, серьёзное, на лице залегла глубокая хмурая складка, пока Оовада с энтузиазмом рассказывает о его последнем году в Индустриальной лиге, где он играл за «Panasonic», а также о его выступлениях в составе национальной сборной. Но Мима смотрит влево, явно уделяя больше внимания тому, кто сидит рядом с ним, чем самой Ооваде. Казуя хмыкает — ну конечно, он играет так же, как ведёт себя в жизни, да? Потом камера снова резко дёргается влево — и вот уже на экране появляется Савамура, ухмыляющийся, в рубашке на пуговицах и… И в этом чёртовом галстуке. В галстуке с пчёлами. В том самом, который Казуя купил в музейной лавке просто так, наугад, и который он однажды обвил вокруг шеи Савамуры, как поводок, чтобы удержать его там, где хотел. В этом чёртовом галстуке, который со временем стал чем-то большим, чем просто шутливая безделушка, потому что Савамура не снял его, даже когда горел под Казуей, позволял Казуе использовать его, чтобы доказать свою власть. Сердце Казуи замирает, сжимается, а потом резко взмывает в бешеный ритм, пока Савамура ослабляет узел галстука, сосредоточенно глядя на Ооваду, которая просит его представиться зрителям. Глаза Казуи прикованы к экрану — к Савамуре, яркому, живому, неизбежному, снова находящемуся в движении. Савамура начинает свою затянувшуюся речь о группе крови, росте и аллергиях, и Казуя… — Если у тебя аллергия на пчёл, — вдруг спрашивает Мима, — зачем ты носишь галстук с их рисунком? — О. — Веки Савамуры слегка опускаются, зубы прикусывают нижнюю губу, а палец ласково скользит по полоскам шёлка, приглаживая галстук к широкой груди. — Ну, мне пришлось надеть костюм. — Он улыбается, тонкие губы растягиваются, обнажая белоснежные зубы. — А этот галстук мне подарил очень важный для меня человек! — Дурак, — комментирует Курамочи одновременно с тем, как Казуя в изумлении роняет ложку. Она со стуком ударяется о край миски, брызги рагу разлетаются по деревянному столу, пачкают тыльную сторону его руки и оставляют белые пятна на чёрной футболке Курамочи. — Эй, аккуратнее! — Кто-то особенный? — переспрашивает Оовада, наклоняясь вперёд с внезапным интересом. Сердце Казуи колотится так сильно, что это почти больно. — Девушка? Курамочи, бормочущий себе под нос, пока вытирает сливочное рагу со своей рубашки и стола, замирает и снова смотрит на экран ноутбука. — Никакой девушки не было, — отвечает Савамура, его глаза широко распахнуты, полны искренности. — Но я всегда думал, что, когда сделаю что-то подобное… когда стану профессионалом, то этот человек будет рядом! Поэтому я хотел… Его лицо проходит через несколько выражений, которые Казуя знает так же хорошо, как статистику подач Савамуры: сначала раздражение, потом тоска, печаль, а затем — смирение. И наконец, оно замирает на чём-то таком мягком и уязвимом, что Казуе кажется, будто Савамура стоит прямо перед ним, снова сжимая его сердце в своей руке. — Я хотел, чтобы хотя бы частичка этого человека была со мной в такой момент! — Его улыбка становится чуть шире. — Любовь делает тебя сильнее, правда?! Оовада выглядит ошеломлённой, не зная, что сказать, а Казуя, не в силах удержаться, внезапно начинает смеяться. Курамочи тоже смеётся, бормоча что-то о том, что Савамура врёт, но Казуя не может это осмыслить. Потому что Савамура только что сомкнул кулак вокруг его сердца и сжал. Смех Казуи неожиданно срывается в судорожный всхлип, и он сгибается, пытаясь сдержать рваное дыхание, его волосы падают на лицо, пока смех Курамочи постепенно стихает. — Миюки? — неуверенно произносит Курамочи. Казуя хочет сделать вид, что продолжает смеяться, но он едва может дышать, не говоря уже о том, чтобы натянуть привычную маску безразличия, которая спасала его в моменты, когда всё выходило из-под контроля. Весь день он старался держать свои чувства в узде, загонять их обратно за высокую стену невозмутимости, которую он выстроил до автоматизма. — Эй, Миюки?! Может быть, думает Казуя в отчаянии, обхватывая себя руками в слабом подобии объятий Савамуры, он последние два месяца делал только то, что заглушал свои чувства. С тех пор как он поставил точку в их отношениях, внутри него всё дрожит, разламывается на части, но жизнь вокруг продолжается, не останавливаясь. Он всю жизнь учился прятать такие вещи настолько глубоко, что даже сам не мог их найти, но сейчас, после всего, что растягивает его на части, этого больше недостаточно. Внутри слишком много хаоса, чтобы удержать его под контролем. И перед лицом Савамуры, без стеснения говорящего то, что Казуя едва ли позволял себе шептать даже наедине, его тонкий, натянутый контроль окончательно рушится. Савамура не может точно знать, что Казуя смотрит его сейчас, но всё равно носит этот чёртов галстук. Потому что хочет или нуждается в том, чтобы хотя бы частичка Казуи была рядом… Единственная ясная мысль среди хаотичного ритма сердца и удушающей паники, с которой он не может справиться, — что почти никто никогда не хотел его самого, только его бейсбол. Когда люди узнавали его по-настоящему, их интерес угасал. В ответ на это Казуя выкроил себя таким, чтобы не нуждаться ни в ком. Он отталкивает людей, чтобы они ушли раньше, чем он привыкнет к их присутствию. И они почти всегда уходят. Так безопаснее. Так он умеет. Но что это значит, если теперь он больше не уверен, что может оттолкнуть дальше? Он вытолкнул Савамуру через полстраны, и всё же… Казуя впивается ногтями в плечи, и ему хочется знать, перестанет ли он когда-нибудь жалеть о том, что не нашёл в себе смелости держаться за него в этот раз и просто надеяться на лучшее. Он задыхается, смутно осознавая, что Курамочи всё ещё зовёт его по имени, его рука тёплая на затылке Казуи, но ответить невозможно, когда… Мир вокруг тускнеет, становится серым по краям. Где-то на заднем плане он отмечает, что Савамура всё ещё говорит — возможно, уже орёт — но он не может сосредоточиться ни на чём, кроме тяжести, которая расползается внутри него, наполняя его изнутри, как свинец. — Чёрт, Миюки. Рука Курамочи на его шее кажется обжигающе горячей, а Казуя будто тонет, медленно задыхаясь, пока Курамочи наблюдает за ним с берега. — Миюки, ты…? Что, чёрт возьми, с тобой не так? — Ничего, — говорит Казуя, пытается сказать, но получается лишь бессвязный набор звуков. Он не собирается рассказывать Курамочи правду: о том, как страшно было сидеть в зале ожидания, пока хирург останавливал сердце его отца, пытаясь исправить то, что натворил алкоголь, или о жуткой несправедливости ситуации с лекарствами его матери, или даже о той злости, которую Казуя никак не может отпустить — злости на своих бабушку и дедушку, которая стала для него чем-то вроде фантомной боли. Он уж точно не может сказать ему о том, что, глядя на Савамуру, который любит его даже сейчас, Казуя ощутил то, о чём мечтал с детства, но он просто выбросил это, словно это было чем-то опасным, а не драгоценным. И теперь это не выходит у него из головы ни во сне, ни наяву. Всё это — как океан вокруг него, а на его лодыжках висит столько бесполезных эмоций, что он, вероятно, просто утонет в них. — Я не… Он хочет успокоиться, но следующий вдох превращается в судорожный вздох, и это глупо, он чувствует себя глупо, потому что не должно быть так важно, что отец не сказал ему, насколько болен, или что его бабушка с дедушкой считают его ужасным за эту злость, или что он, возможно, справился бы с этим, если бы мог просто сплести пальцы с Савамурой, не беспокоясь до смерти о том, что кто-то увидит их и вырвет из его рук всё, чего он добился. Это глупо, потому что с прошлого года ничего по-настоящему не изменилось, кроме того, что Казуя позволил себе забыть: счастье — это не то, чего он должен ожидать для себя. Он должен был понять это ещё в тот момент, когда впервые протянул руку к Савамуре за пределами поля. Он знал, что в итоге всё будет больно, как сейчас. Знал. Но проигнорировал. Рука Курамочи сжимается, пальцы впиваются слишком сильно, не ослабляя хватки. Казуя пытается сосредоточиться на этом. — Просто… Тебе нужно дышать, ясно? — Ясно, — отвечает Казуя, и это хотя бы звучит чётко. — Это… — его голос ломается, и он осознаёт, насколько уродливо он звучит, пробиваясь сквозь жгучую тесноту в груди. — Это правда ничего, — он выпрямляется, опуская руки и тянется к крышке ноутбука Курамочи, закрывая её, обрывая трансляцию. Его руки снова дрожат. Курамочи резко ругается. — Какого хрена это ничего! — зло выплёвывает он. — Миюки, ты ведь понимаешь, что это не так! Ты дрожишь! Казуя смахивает руку Курамочи со своей шеи и пытается встать, но тот хватается за его футболку, удерживая его. — Отпусти меня! — резко говорит Казуя. — Мне просто… Мне просто нужно пару минут, ладно? — Нет! Ни хрена не ладно! Что, чёрт возьми, только что произошло?! — Костяшки пальцев Курамочи впиваются в бок Казуи, когда он тянет его обратно. — Это… Ты волнуешься из-за своего старика, или… — Он раздражённо цокает языком. — Он ведь не умрёт, да?! Казуя вспоминает отца, сидящего напротив него в семейном ресторане, пахнущего сигаретами и пивом, с хриплым кашлем в груди, и ощущает тщетную злость, переплетённую со всеми остальными чувствами. Слова прорываются наружу: — Люди бросают меня не потому, что умирают, Курамочи! Ни он, ни моя мама… — Он осекается, сжимая зубы так сильно, что начинает болеть челюсть. Он сказал больше, чем хотел, и ему нужно уйти, пока не сказал ещё больше. Рука Курамочи сжимается. — О чем ты?! Твоя мама?! — Я же сказал, неважно! — Казуя пытается вырваться из хватки Курамочи, но тот только сильнее притягивает его к себе. — Хватит от меня убегать! Я твой лучший друг, помнишь?! Я не Савамура, да, но я и не твой паршивый отец! Я здесь, понял?! Я здесь! Дай мне помочь! — Мне не нужна никакая помощь! — Он смотрит на закрытый ноутбук, избегая взгляда Курамочи. — Ты что, забыл? Я вырос один! — Даже для него самого его голос звучит сломано. — Я заботился о себе задолго до того, как мы встретились! Я имею право злиться, не объясняясь никому! Курамочи настолько ошеломлён этими словами, что его хватка ослабевает, и Казуя рывком высвобождается вырываясь. Затем он бросается к двери, не обращая внимания на крики Курамочи, натягивает обувь и выходит из квартиры, перескакивая через ступеньки, чтобы тот не успел за ним. Снаружи Казуя двигается на автопилоте, направляясь к бейсбольному полю, сжимая руки в карманах. Этот маршрут до боли знаком. Добравшись до ворот, он достаёт из кармана ключи и открывает их. Он идёт через сухую траву к центру поля, проходит чуть дальше питчерской горки и ложится на спину, чтобы смотреть на звёзды. В Токио, думает он, их определённо видно хуже. Адреналин только усиливает грохот его сердца в ушах, и он всё ещё чувствует костяшки Курамочи, ударившие его в бок. Он закрывает глаза, но это лишь отсекает часть внешнего мира, делая его ещё более восприимчивым к буре, кипяющей внутри. Он сказал Курамочи слишком много. Он уже понимает это, и теперь ему придётся справляться с этим, помимо всего остального. Он не может осознать, как так развалился на части, ведь ничего нового не произошло. Ни его горечь, ни одиночество, ни тлеющий страх за родителей или за карьеру. Казуя знает, что скучать по Савамуре — это тоже не ново. Даже если он ненавидит признавать это, он скучает по нему каждое утро, открывая глаза, и каждый раз, завязывая волосы. Он скучает по нему, когда идёт дождь, и он сидит в одиночестве у окна пекарни, где пожилая хозяйка бесплатно угощает его свежими дораяки. Он скучает по нему, когда возвращается домой из круглосуточного магазина, и никто не болтает у него над ухом о летних сверчках, манге или дораме, которая сейчас выходит. Казуя скучает по Савамуре в душе, на кухне, во время уборки и перед сном. Это не что-то новое. Но, возможно, Казуя настолько зациклился на том, как сильно он скучает, что почти забыл, что Савамура, может быть, скучает по нему так же сильно. Может быть, думает Казуя, слушая приглушённый шум улицы и стрекот сверчков, знание о том, что Савамура хотел — и всё ещё хочет — остаться, только делает расстояние между ними ещё болезненнее. Казуя мог поставить точку, взвесив все риски и решив, что потерять можно слишком много, но он по-прежнему хочет написать своё имя жирным шрифтом на коже Савамуры, хочет целовать его перед сном и целовать его утром снова. И невозможно забыть всё это желание, когда Савамура хочет того же. Это несправедливо — терять тот взгляд, который Савамура дарил ему всякий раз, когда Казуя его хвалил. Это несправедливо — отказываться от ощущения его бедра, скользящего между его ног, от надоедливых завитков волос Савамуры, цепляющихся за его губы по утрам, от самодовольного, удовлетворённого румянца, который остаётся у него на щеках между замахом и броском. Во всём этом ему приходится отказывать себе, когда он наконец перестает притворяться, что это не то, чего он жаждал годами. На этот раз он даже не пытается сдержать слёзы. Он один, поэтому позволяет им течь, скользить по щекам и исчезать где-то в спутанных прядях его длинных волос. Он не заглушает звуки, позволяя им вырываться наружу короткими, всхлипывающими вдохами. Он не знает, почему плачет, но думает, что, возможно, это из-за того, что какое-то время у него было солнце, и мир казался таким ярким. Он снова мельком увидел мать. Его отец впервые за долгие годы сел с ним за один стол. И хотя Савамура не был причиной всего этого, он стал катализатором — подталкивал Казую к тому, чтобы он опустил свои стены и дал людям возможность увидеть его без маски. Савамура вытащил его из добровольного одиночества на свет, и Казуя привык к теплу. Теперь, когда никто не тянет его вперёд, он снова спрятался в темноте. И этот холод ощущается сильнее, чем когда-либо. Его дыхание сбивается, становится рваным и хриплым, пока слёзы постепенно иссякают. Он позволяет летней жаре высушить следы на лице, так и не открывая глаз, не желая признавать свою слабость. Просто ждёт, пока вернётся привычное равновесие. Его выдёргивает из мыслей лязг ворот — кто-то входит на поле. Сначала он думает, что это Курамочи. Но у Курамочи нет ключа. Ему он никогда не был нужен. — Думала, что ты можешь быть здесь, — говорит Такарада, и Казуя спустя несколько секунд медленно открывает глаза. — Курамочи сказал, что ты снова запаниковал из-за того, что начал что-то чувствовать, так что я решила проверить. — Жаль, но ты зря потратила время и силы, — хрипло отвечает Казуя. — Разве не очевидно, что я пришёл сюда, чтобы побыть одному? Такарада присаживается рядом, пристально глядя на него. — Ты плакал? — в её голосе явное удивление. Казуя резко отворачивается. — Ух ты, Такарада, твои навыки наблюдения явно намного сильнее, чем я думал! — Он сдёргивает очки и снова грубо вытирает лицо. — Ну вот, проверила, удовлетворила своё любопытство, а теперь можешь уйти, да? — Ты такой кусок дерьма, — спокойно говорит Такарада. — Расслабься. Я не осуждаю тебя. Это нормально — плакать, когда тебе плохо. — Спасибо, но мне не нужно твоё одобрение, — отвечает Казуя. — И мне плевать на твоё мнение. — Конечно, не нужно. — Она устраивается рядом, упираясь носком кроссовки ему в бедро. — Курамочи сказал, что тебя выбило из колеи интервью Савамуры. Казуя мрачно хмурится. — Курамочи не знает, о чём говорит. — Он надевает очки обратно, не обращая внимания на разводы на линзах. — Слушай, Такарада, это, конечно, мило, что ты пришла сюда в роли посыльной Курамочи, но я хочу говорить с тобой ровно так же, как хотел говорить с ним. Мы не настолько близки. — Мы друзья, — спокойно отвечает Такарада. — Настоящие друзья. Казуя сглатывает, его губы кривятся в усмешке. — Друзья? Ты уверена, что это не просто односторонняя иллюзия? Ты ведь мастер воображать себе несуществующее, если взять твои фантазии о романе с Савамурой. Так уверена была, что он чувствует к тебе то же, что и ты к нему, да? Наступившая тишина — именно то, чего он добивался. Но вместо удовлетворения в животе разливается тяжёлое чувство вины. Он почти хочет взять слова обратно. Почти. Но не делает этого, просто позволяет им зависнуть между ними, словно горящая спичка. — Это не сработает, — наконец произносит Такарада с той медленной уверенностью, которую оставляет только для их самых серьёзных разговоров. — Ты ведёшь себя так, потому что не знаешь, что ещё делать. Я тебя знаю, Миюки. — Она сильнее давит носком обуви на его бедро. — Мы друзья. Тебе не обязательно быть таким мудаком с теми, кто о тебе заботится, придурок. Она убирает ногу, смягчая свой тон. — Я уже видела, каким ужасным ты можешь быть. Жалкие попытки вроде этой не нужны. Просто смирись с тем, что я к тебе привязана и буду о тебе беспокоиться. — Мне всё равно, что ты делаешь, — шепчет Казуя, облизывая пересохшие губы. — Беспокойся, если хочешь. Для меня это ничего не меняет. Его пальцы сжимаются в траве, под ногтями остаётся грязь. — Врёшь, — отвечает Такарада. — Тебе не всё равно. Вот что я не понимаю. Ты заботишься о других, но делаешь вид, что нет, и терпеть не можешь, когда кто-то осмеливается заботиться о тебе в ответ. Казуя смотрит на Такараду, которая глядит на него прямо, без малейшего намёка на ту злость, которую он пытался вызвать. Он не понимает. Не понимает, почему она всё ещё здесь, почему Курамочи до сих пор живёт с ним, почему Крис продолжает отвечать на его звонки. Это не имеет смысла, когда он гораздо чаще бывает жестоким, чем добрым. — Ах, Такарада, — Казуя меняет тактику, кокетливо хлопает ресницами, но они ещё мокрые от слёз, которые он проигнорировал. — Ты заботишься обо мне? Это, наконец, тот момент, когда ты признаешься мне в своих чувствах? — Хватит уходить от темы, — отрезает Такарада с той лёгкостью, которая приходит с опытом. — Ты постоянно держишь всех на расстоянии, но зачем? В чём смысл? Казуя раздражённо приподнимает бровь, задаваясь вопросом, видит ли она это в темноте. — А в чём смысл сближаться? Это только приведёт к разочарованию. В этом нет никакой тайны, Такарада. Вот он я — весь, без глубин и секретов. Чем быстрее ты это осознаешь, тем быстрее избавишься от своей глупой заботы. — Разочарование для всех, да? — Она снова пинает его носком обуви. — Это включает и тебя? — Хватит меня пинать, — говорит Казуя, садясь и убирая с лица упавшую на глаза чёлку. — Очевидно, что ты недовольна, но не обязательно вести себя, как мой варварский сосед по комнате, чтобы донести свою мысль. — Если бы я действительно пинала тебя, ты бы это почувствовал, — парирует она, а затем подаётся вперёд, лишая его возможности небрежно отвести взгляд, не выглядя при этом трусом. — И, к твоему сведению, сейчас ты мне нравишься больше, чем год назад. Потому что я увидела в тебе больше. Казуя усмехается, но в груди растёт пустота. — Что именно тебя покорило, Такарада? Моё бездушное поддразнивание по поводу твоего влюблённого бреда? Мой публичный отказ твоей подруге? — То, что ты провожал меня домой поздно ночью, чтобы убедиться, что я в безопасности, без всякого скрытого мотива, — отвечает Такарада. — То, что ты извинился, когда понял, что был груб, хотя обычно ты почти никогда не извиняешься, потому что тебе было важно быть хорошим со мной. То, как ты отказал Уэхаре Юкими с уважением, даже когда она поставила тебя в неудобное положение, и как потом продолжал быть добр с ней, пока она не перестала смущаться. То, как мягко ты говоришь о Курамочи, когда думаешь, что он не слышит, хотя при нём ты только создаёшь ему проблемы. — Она наклоняет голову. — Это… я не знаю, это то, как ты дал Савамуре свою куртку, когда он забыл свою, чтобы он не простудился, и как потом уговаривал его не винить себя, когда он повредил плечо. — Звучит, будто я хороший человек, — Казуя сглатывает, сам не понимая, почему сжимается грудь, — но я не такой. — Нет, — соглашается Такарада. — Не всегда. Иногда я почти уверена, что ты сам дьявол. — Она ухмыляется. — Но я тоже не всегда хорошая. Никто не бывает. — Она прищуривается. — А ещё ты особенно жесток, когда пытаешься что-то скрыть. Когда тебе нужно отпугнуть людей настолько, чтобы они ушли. Казуя смеётся сухим, потрескивающим смехом. — И на тебя это не сработает? Что бы я ни сказал? Такарада фыркает, не впечатленная. — Даже средний бэттер рано или поздно перестаёт вздрагивать от подачи внутрь страйк-зоны, если видит их достаточно часто. Казуя обхватывает грязной рукой затылок, в том самом месте, где недавно лежала ладонь Курамочи, удерживая его от полного погружения в темноту. — Ты называешь себя посредственностью, Такарада? Не знал, что у тебя такая низкая самооценка! — Придурок, — ворчит Такарада и легко хлопает его по руке. Её ладонь тёплая, и только теперь Казуя осознаёт, что воздух заметно похолодел, ночь медленно поглощает остатки вечера. — Тебе нравится отталкивать людей? Это делает тебя счастливым? Счастливым? Казуя подтягивает ноги к груди и кладёт подбородок на колени. Он не уверен. Он только знает, что так проще. Когда терять нечего. — Ты что, терапевт, Такарада? Хочешь, чтобы я лёг на твою кушетку и рассказал, какой я несчастный? — Ты несчастен? У неё растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок, на ней одежда для занятий. Казуя вспоминает, что она ассистирует в летнем лагере для младших школьников и одновременно берёт летний курс. И всё же она пришла сюда искать его. Потому что они с Курамочи беспокоились о нём. Потому что им было не всё равно. Вот один из способов, которым его жизнь за последний год необратимо изменилась, и Казуя сосредотачивается на грязи под ногтями, вместо того чтобы думать о слабом тепле, которое приносит осознание этого факта. — Я не знаю, — отвечает он. — Я всегда так себя чувствовал до… — Он обрывается, заметив выражение на её лице, не понимая, что именно сказал, и хмурится, скрывая замешательство. — Это вообще важно? Это же не влияет на мою игру. — В жизни есть нечто большее, чем бейсбол, — говорит Такарада. — Нельзя всю жизнь прожить ради одного. А если ты получишь травму? Рука Казуи тут же тянется к рёбрам, пальцы находят шрам сквозь тонкую ткань футболки. — А если травма окажется такой, что ты больше не сможешь играть? Что тогда у тебя останется? Год назад, думает Казуя, ответ мог бы быть: ничего. Год назад он мог бы посмотреть на свою жизнь и увидеть, что вся она помещается в его спортивную сумку — перчатка, бита, защитное снаряжение — достаточно компактная, чтобы закинуть на плечо и идти, куда потребуется. Теперь, может быть, у него есть это: сад, который он даже не осознал, что посадил, но который Савамура своим чистым, несгибаемым упрямством помог ему вырастить. У него есть бывшие товарищи по команде, с которыми он уже не играет, но которые приезжают, чтобы отпраздновать его день рождения. У него есть Крис, Курамочи и Такарада — все они видели его ужасным и всё равно остались. У него есть Савамура, который носит его куртку, когда хочет позаимствовать его силу, и галстук с пчелами, когда хочет напомнить себе о своей претензии на него. Теперь, может быть, слишком поздно их отталкивать, потому что, пока он не смотрел, они уже оказались слишком близко. — Ладно, ты сказала всё, что хотела. Можешь идти. — Я ещё не всё сказала. — Такарада улыбается. — Но на сегодня, думаю, хватит. — Хватило ещё до того, как ты начала, — фыркает Казуя, утыкаясь лбом в колени, чтобы скрыть лицо. — Сегодня уже более чем достаточно, ясно? Я устал. Я вышел сюда, чтобы подумать в одиночестве, а не чтобы меня донимала какая-то… — Но вымещать всё на других тебе не позволено. Она начинает тыкать его в ухо указательным пальцем, потом в шею, затем в плечо. — Ты меня понял, Миюки Казуя? Это совсем не по-капитански. Совершенно очевидно, кого она пытается пародировать, даже если голос лишь немного громче обычного и в полном имени не тот акцент. — У тебя отвратительная пародия на Савамуру, — ворчит он, отмахиваясь от её руки. — Надо было внимательнее смотреть, пока ты пожирала его глазами, если это лучшее, что ты можешь. Он снова поднимает на неё взгляд и тяжело вздыхает. — Тебе вообще стоит так меня трогать? Я начну думать, что ты правда влюблена в меня, Такарада. Он криво усмехается. — Чрезмерные прикосновения — самая точная часть моей пародии на Савамуру, — спокойно отвечает она. — А ты настолько далёк от моего типа, насколько вообще возможно. Слава богу. — Я ранен, — драматично заявляет Казуя, а потом поднимается на ноги и протягивает руку, чтобы помочь ей встать. Она принимает её, усмехаясь: — Потому, что твой тип — кусается. Пальцы Казуи на её руке непроизвольно сжимаются, прежде чем он резко её отпускает, отворачиваясь. Вспышка памяти — зубы, язык, коротко остриженные ногти, которые умудрялись оставлять следы на его коже. — Уже поздно, — говорит он. — Тебе пора домой. — И тебе тоже. Такарада прочищает горло, заставляя его снова посмотреть на неё. — Ты не… Тебе не обязательно так это ненавидеть. Казуя хмурится, и она поясняет: — Полагаться на других людей. Это не так уж страшно. — Мне все это говорят, — отвечает он, прежде чем прижать язык к нёбу, чтобы не добавить: Это лишь доказывает, что ты ничего не поймёшь. Но, должно быть, она слышит это в его тоне, потому что легонько хлопает его по руке и больше не настаивает. Казуя провожает Такараду до самого дома в тишине, засунув руки в карманы и упрямо глядя прямо перед собой. Оставляет её у двери с коротким кивком и направляется обратно, нарочно выбирая лестницу вместо ожидающего лифта, чтобы выиграть чуть больше времени. Когда он открывает дверь, Курамочи расхаживает по гостиной взад-вперёд. Завидев его, замирает, сжимая и разжимая кулаки, словно готовится что-то ударить. — Ты вернулся, — говорит он ровным голосом, пока Казуя стаскивает обувь. — Такарада меня нашла, — отвечает Казуя. — Ты не мог просто оставить всё как есть? — Оставить как есть? — Курамочи пересекает комнату и слегка стучит согнутым кулаком в его грудь. — Так, вот что я тебе скажу, — начинает он с той громкой решимостью, что бывает у заготовленных речей, но тут же сбавляет голос, заметив, как Казуя вздрагивает. — Я понимаю! Ты не хочешь говорить о своих чувствах. Не хочешь рассказывать мне о своей жизни! О своём отце, о своей не-девушке или о чём-то ещё! Я мог бы с этим смириться, Миюки, но видеть, как ты по-настоящему теряешь контроль, и не знать, что делать, — это реально страшно! — Тебе не нужно ничего делать, — отвечает Казуя, сам слыша, насколько оборонительно это звучит. — Ты и не сможешь ничего сделать. Это не… Это не из-за тебя. Курамочи смотрит на него долго, прежде чем ударяет кулаком в грудь чуть сильнее. — Вот это я реально ненавижу. — Ненавидишь что? — Глаза у Казуи жжет, наверное, они покраснели. Волосы спутались, голова раскалывается от боли прямо между бровями. Его всё ещё тошнит, равновесие сбито. — Что тебе говорят не совать нос не в своё дело? — То, что ты считаешь, будто всё, что с тобой происходит, для меня неважно! Казуя делает непроизвольный шаг назад, но Курамочи тут же движется вперёд, сохраняя расстояние. — Ты ведь уже говорил это, знаешь? Когда злился на меня. Что у меня отвратительный вкус в людях. Курамочи хмурится. — Я много косячил в средней школе. У меня были дерьмовые друзья. — И вот посмотри на себя теперь, — фыркает Казуя. — Так стараешься со мной. Вкус у тебя не особо-то и улучшился, да? — Ты правда так думаешь? Курамочи прищуривается, уголки губ дёргаются в усмешке, больше похожей на оскал. — Когда я только пришёл в Сейдо, про меня ходила куча слухов, и половина первогодок меня боялась, ты в курсе? Казуя пожимает плечами, облизывая пересохшие губы. — Помню. — В первый день занятий со мной почти никто не заговорил. Курамочи снова легко стучит себя в грудь. — А ты? Ты просто посмотрел на меня поверх очков, с приподнятой бровью и ухмылкой самодовольного засранца, и спросил, собираюсь ли я попасть в первый состав с тем уровнем, что показал на первых тренировках. Ты никогда… Он замолкает, и выражение его лица смягчается. — Ты никогда не смотрел на меня так, как все остальные. — Я кое-что знаю о том, как работают слухи, — тихо отвечает Казуя, наблюдая, как злость в глазах Курамочи сменяется чем-то другим. Курамочи сглатывает. — Может, ты и не понимаешь, что это значило для меня, но… Несмотря на то, что ты можешь быть полным мудаком, когда захочешь, ты всегда видел меня таким, какой я есть. Он опускает руку с груди Казуи, когда тот с удивлением расширяет глаза. — Вот почему я хочу видеть и тебя таким, какой ты есть, Миюки! Тебе правда так сложно в это поверить?! — Да, — голос Казуи срывается, и у Курамочи перехватывает дыхание, его глаза тоже широко раскрываются. — Люди не видят меня, Курамочи! Они просто видят то, что хотят видеть! Даже ты, когда я хотел… Он снова облизывает губы, и на вкус это соль. — Ты уже говорил это. Что люди видят только то, что хотят видеть. Курамочи приваливается плечом к стене в коридоре. — Ты можешь мне рассказать? — Рассказать тебе что? — Казуя проводит рукой по волосам, его пальцы застревают в узлах. — О том, чего я не видел! — кричит Курамочи, а затем переносит вес с ноги на ногу. — О твоей маме! О той… девушке, которую ты отказывался называть своей девушкой, хотя тебе явно было не всё равно! Об операции твоего отца! Ты можешь… Ты расскажешь мне?! — Это… — Мне не всё равно, — перебивает он. — Я говорил тебе это тысячу раз, и ты такой чертовски упрямый, что, наверное, мне придётся повторить ещё тысячу, но мне не всё равно, и я никуда не уйду, даже если ты полный идиот! Казуя вдруг поражается тому, насколько Курамочи похож на Савамуру в своей честности. Оба снова и снова открываются перед ним, несмотря на то, как жестоко он их отталкивает. Что-то внутри него рушится от этого осознания. — Почему вы с Савамурой всегда делаете всё таким простым?! Будто решить не бросать меня — это так легко?! — Потому что это легко! — Курамочи снова выглядит злым. — Это ты всё усложняешь! Один человек подвёл тебя, и теперь… — Один? — Казуя смеётся, и смех жжёт ему лёгкие. — Половина моего детства — это просто люди, которые меня подводили! Отец — это лишь малая часть! — Его губы кривятся в уродливой усмешке. — Моя мама не умерла, знаешь? Может, это было эгоистично, но всегда было проще позволять людям думать так, чтобы они не спрашивали о ней. Она… — Желудок Казуи сжимается. — Она больна. Курамочи явно не ожидает этого. Он замолкает, челюсть отвисает. — Но не той болезнью, о которой люди любят говорить, — продолжает Казуя, даже несмотря на то, что с каждым словом его тошнит всё сильнее. — Не той, которую окружающие готовы признать. Моя мама… — Он делает трясущийся вдох. — Она не всегда в сознании. Она не всегда помнит, сколько мне лет, а иногда даже кто я. А ещё недавно я узнал, что единственное лекарство, которое хоть как-то вернуло её к жизни — хоть немного к той женщине, которая научила меня играть в бейсбол, — так и не было одобрено к применению в Японии после клинических испытаний. Он усмехается, безрадостно, пока внутри всё переворачивается. — Никто не заметил, что что-то не так, пока мне не исполнилось восемь. А потом… — Он зажмуривается, чтобы не видеть выражение лица Курамочи. — Это не её вина, и я не буду… я не могу винить её за что-то подобное, даже если я настолько ужасный человек, что… — Правда, как яд, разъедает его изнутри, но Казуя никогда не был тем, кто подбирает мягкие слова, даже для самого себя. — Иногда я думал, что было бы проще, если бы… — Он резко обрывает себя. — Это не её вина, но именно тогда всё изменилось. Он пытается пожать плечами, но вместо этого его пробирает дрожь. — Чёрт, Миюки, — тихо говорит Курамочи. — Это… Но Казуя не останавливается, потому что, начав говорить, он уже не может перестать. Обычно он контролирует себя, но сейчас его словно прорвало. Курамочи смотрит на него так, будто видит впервые, и Казуя с горечью думает, что, возможно, это даже близко к правде. Он вытирает вспотевшие ладони о джинсы. — Она живёт в Ичиномии, с моими бабушкой и дедушкой, на их ферме. — Он проводит языком по зубам. — Они хотят, чтобы я сделал вид, будто их редкие звонки раз в год-два и открытки на день рождения — это достаточно, чтобы я просто забыл прошлое, теперь, когда они вдруг начали проявлять хоть какой-то интерес к моей жизни. — Он снова открывает глаза. — Они оставили ребёнка с человеком, который каждый вечер напивался в хлам после работы и едва мог купить еды в дом. Я был совершенно один в этом доме, и никому не было дела, кроме одного старого коллеги моего отца, который разве что иногда приносил мне поесть. Никто даже не заметил. Ни мои учителя в средней школе, ни соседи… — Это реально жесть, — тихо говорит Курамочи, его голос звучит мрачно. — Это дико несправедливо, но это не значит… Это не значит, что ты должен теперь так бояться доверять другим людям. Ты можешь создать свою собственную семью. Ты уже создаёшь её, правда? — Но они же должны были заботиться обо мне, — резко говорит Казуя. Что-то на его лице заставляет Курамочи отшатнуться, его глаза снова расширяются. — Они должны были волноваться о том, что со мной происходит, и если даже те, кто должен был, не смогли этого сделать, даже не зная всех самых худших моментов… как я могу ожидать… — Он издаёт раздражённый звук, и Курамочи мягко хватает его за руку. Казуя не помнит, чтобы Курамочи когда-либо был с ним таким мягким. От этого у него снова жжёт в глазах, но он отказывается плакать перед кем-либо сегодня. — Эй, — голос Курамочи дрожит. — Миюки, эй— — Этого ты хотел? — В глазах Казуи жжёт, он моргает, пытаясь избавиться от этого, но влага цепляется за его ресницы. — Услышать вот эту хрень? Бесполезную, жалкую историю, которая ничего не меняет, потому что я всё ещё тот же человек, что и был! — Он резко вытирает лицо свободной рукой, сбивая очки набок, в то время как Курамочи крепко держит его за предплечье. — Вы с Савамурой оба такие раздражающие. Казуя делает глубокий вдох, но на выдохе его сотрясает дрожь. — Хотите, чтобы я говорил обо всём подряд, будто это хоть как-то поможет! — Ты прав в одном: ты действительно всё тот же человек, что и был, — отвечает Курамочи. — Только теперь я, кажется, лучше понимаю почему. — Он качает головой, его выражение лица становится мягче. — Чувак, ты вёл себя реально странно в этом году. Эти загадочные звонки, твои срывы, тайная не-девушка… Я просто… Я просто волновался за тебя! Это не то, чего Казуя ожидал. Курамочи выглядит таким уверенным, стоя перед ним, словно бы Казуя мог сказать что угодно — и это не изменит того, что он уже сказал. И, возможно, именно эта мысль заставляет его продолжать. Или, может, это более тёмный, злобный голос в его голове нашёптывает закончить всё это разом, содрать пластырь, чтобы, если Курамочи окажется не в силах это выдержать, если почувствует себя обманутым или преданным, по крайней мере, Казуя не станет тянуть. Он чувствует, будто стоит в стороне от самого себя и наблюдает, как начинает говорить снова. — Я не… — Он издаёт нервный смешок. — Никакой тайной девушки не было. Просто у меня не было девушки, о которой я мог бы тебе рассказать. Меня вообще не привлекают девушки. Никогда не привлекали. И я провёл среднюю школу, регулярно получая за это побои, просто за один лишь намёк на возможность этого. Его тошнит. Если бы он не был таким усталым, злым, горьким, опустошённым, если бы не хотел этого так сильно, то ничего из этого бы не сорвалось у него с языка. Но Казуя сегодня ненавидит себя настолько, что если это разрушит его отношения с Курамочи, он, наверное, просто решит, что так и должно быть. Курамочи молчит. И Казуя продолжает говорить, продолжает рыть себе яму, из которой уже не выберется. — И каждый раз, когда мне приходится отказывать кому-то, кто зовёт меня на свидание, это напоминает мне, что, если кто-то узнает почему, я могу попрощаться с бейсболом. — Он пытается сделать ещё один вдох, но не может. — Не думаю, что это воспримут нормально в команде, учитывая, что половина их шуток в блиндаже… — Он снова начинает дрожать, и теперь уже не может списать это на усталость. — Савамура… он всегда верит в людей больше, чем я. Этот идиот такой… доверчивый! — Глаза Казуи всё ещё жжёт, и он снова думает о Савамуре, который сейчас даёт интервью, одетый в тот самый галстук. — Он хотел… Он думал, что мне стоит поговорить с тобой. С Такарадой тоже. Казуя сжимает пальцы на ногах, изо всех сил стараясь не развалиться прямо здесь. Тишина кажется бесконечной, прежде чем Курамочи наконец заговорит. — Савамура уже знает? — спрашивает он, и его голос звучит натянуто и резко. Казуя сжимает челюсти и снова встречает его взгляд, не зная, чего ожидать. Но Курамочи просто выглядит потрясённым — его брови сведены вместе, а рот напряжённо сжат. — Ага, — выдавливает Казуя, проводя языком по зубам. — Да, 'Мочи, Савамура знает, было бы невозможно ему не знать… — Подожди, — перебивает Курамочи, его хмурый взгляд становится ещё мрачнее. — Ты правда встречался с Савамурой?! Всё это время, каждый раз, когда я шутил об этом, а ты просто кивал и подыгрывал, ты не просто шёл у меня на поводу?! — Он резко отпускает руку Казуи и потирает лицо. — Ты проверял меня? Хотел узнать, как я к этому отнесусь, или что?! — Я не проверял тебя, — отвечает Казуя. — Я просто… — Он закрывает глаза. — Я хотел сказать тебе это всерьёз, но никогда не мог… — Он собирается с силами. — Мне нравится жить здесь с тобой. Я хотел… Я плохо умею что-то сохранять, но мне хотелось сохранить это. — Его сердце сжимается, когда он неопределённо машет рукой, показывая на квартиру. — Я знал, что не смогу удержать Савамуру, но думал… Может, у меня получится сохранить это подольше. — И что, ты думал, — снова перебивает Курамочи, его лицо грозно мрачнеет, — что я просто съеду отсюда в отвращении, потому что ты, ну, целовался с Савамурой?! Возмущение, написанное на лице Курамочи, настолько искреннее, что Казуя понимает — он даже не дышал, пока тот не заговорил. Теперь он снова наполняет лёгкие воздухом, внимательно наблюдая за Курамочи. — Я не только целовался с Савамурой, — отвечает он, пытаясь сделать тон небрежным, даже когда облегчение смешивается с тошнотой, подступающей к горлу. — Это меняет твой ответ, или— — Я не хочу слышать об этом! — Курамочи заливается краской. — И не потому, что это… ну, ты понимаешь, гейское! Но Савамура для меня как младший брат, и я не хочу слышать про него ничего, что выходит за рамки возрастного рейтинга! Ты меня слышишь, Миюки?! — Курамочи скрещивает руки и, несмотря на явную разницу в росте, ухитряется смотреть на Казую сверху вниз. — И если это вдруг ещё нужно озвучить — очевидно, я не собираюсь съезжать из-за этого, или переставать быть твоим другом, или чего там ещё твоя больная фантазия успела выдумать! — Очевидно, — эхом повторяет Казуя, чувствуя себя уязвимым, словно одно неверное слово сейчас будет лишним. Его желудок всё ещё скручен в узлы, а окружающий мир расплывается, с каждым вдохом грудь жжёт всё сильнее. — Да, чёрт возьми, очевидно! — Курамочи продолжает буравить его взглядом, но его хмурый вид постепенно смягчается, когда он осматривает Казую с головы до ног. — Ты один из моих лучших друзей! Я же уже говорил это, нет?! — Он резко выдыхает, его ноздри раздуваются. — А теперь иди и сядь за чёртов стол! Казуе требуется несколько секунд, чтобы осознать требование, потому что его всё ещё штормит от недоверия и остаточного напряжения. — Что? — Я помою посуду после ужина и заварю чёртов чай. А потом мы будем смотреть стрим Ориолс, и ты не пикнешь ни слова про их передачу питчера! — Он тянется, хватает Казую за запястье и тянет. — Какой тогда смысл вообще это смотреть? — шутит Казуя, с удивлением глядя на свою захваченную руку. Как бы он ни боялся этого разговора, он никогда по-настоящему не представлял себе реальность, в которой он скажет всё это вслух, а Курамочи всё равно протянет ему руку вот так, как будто знание этих вещей никак не изменило сути того, кем они друг для друга являются. Может быть, думает Казуя, есть всё-таки кусочки счастья, которые он ещё может удержать. — Так, эээ, — говорит Курамочи, ставя чашку с чаем на кухонный стол, — ты и Савамура. Казуя облизывает губы и обхватывает ладонями кружку. Она настолько горячая, что обжигает кожу. — Я думал, ты не хотел слышать об этом? — Я не хочу слышать, откуда у тебя все эти засосы и прочее, — отвечает Курамочи. Он ёрзает на стуле, пытаясь устроиться поудобнее. — Но у меня есть вопросы. Например, кто ещё об этом знает? У Казуи сжимается грудь. — Крис был первым, — вздыхает он. — Уэхара и Ичиносе. Родители Савамуры. — Его родители?! — Курамочи ошарашенно смотрит на него. — Да сколько же вы были вместе?! — Не знаю, какое-то время, — отвечает Казуя, и тут же в голове всплывает воспоминание: Савамура, целующий его впервые в прихожей, его щетина царапает кожу Казуи, рука запуталась в его волосах. — Это… ну, думаю, да? Савамура просто… — Он усмехается. — Он сам всё решил после того, как мы проиграли Кубок Императора в прошлом сезоне, просто появился здесь, и… — Казуя качает головой. — Мне понадобилось время, чтобы вообще принять, что он мог бы… — Но потом вы расстались? До того, как он уехал, я имею в виду. Это не была ссора. Вы просто расстались. — Я расстался с ним, — отвечает Казуя. — Это было слишком опасно, и я… — Он вздыхает и опускает взгляд. — Я расстался с ним, и… — Савамура, его лицо мокрое от слёз, широко раскрытые глаза, в которых что-то разливается через край. Ключ от квартиры Савамуры на ступенях храма между ними. Савамура, говорящий, что всегда будет смотреть на Казую, когда они в последний раз играют в мяч на тренировочном поле Мэйдзи. — Я не… Я не могу говорить об этом. Не сейчас, ладно? — Он прикрывает рот рукой. — Пожалуйста. — Я идиот, — говорит Курамочи. — Это было так очевидно, а ты просто… — Он встряхивает волосы, и зелёные пряди растрёпаны во все стороны, будто птичье гнездо. — Ты всё ещё его любишь, да? И он… тоже? — Да, — спустя некоторое время отвечает Казуя, не отрывая взгляда от пара, поднимающегося над чаем в его кружке. — Но теперь всё будет вот так. — Он поднимает глаза и замечает, что Курамочи смотрит на свой чай так, будто хочет его ударить. — Это отстой, — говорит Курамочи. — Это чертовски несправедливо для вас обоих. — Он встречается взглядом с Казуей. — Я не хочу, знаешь ли, втягивать в это себя, но я сейчас чувствую себя совершенно бесполезным. — Он почесывает щёку. — Всё это время я кричал, что хочу помочь тебе, а на самом деле только усугублял ситуацию! — Ты не усугублял её, — Казуя хочет снова опустить взгляд, но заставляет себя продолжать смотреть прямо в глаза Курамочи. — Ты не делал хуже. — Ну и не делал ничего, чтобы стало лучше! Казуя облизывает губы. — Посмотреть игру Ориолс — уже хорошее начало. — Он криво улыбается. — Если ты позволишь мне ругать их передачу питчера. — Угх, ну ладно, — фыркает Курамочи, но в его глазах, несмотря на явную тревогу, мелькает улыбка. — Только один раз. — Спасибо, — говорит Казуя, и ему интересно, может ли одно это слово хоть как-то передать всю глубину его благодарности Курамочи. — Для этого и нужны друзья, — бурчит Курамочи, его лицо медленно краснеет теперь, когда тяжёлая часть разговора закончена. Казуя берёт кружку с остывающим чаем и делает глоток. — Так вот для чего, значит? — Ага, — говорит Курамочи, с хрустом сжимая пальцы. — Очевидно. Ублюдок. Савамура и Курамочи бросаются этим словом просто так. Для Казуи это никогда не было очевидным — что у него могут быть такие вещи, такие люди в его жизни. Это знак принятия его таким, какой он есть, к которому он не был готов, который рушит все его тщательно продуманные прогнозы и приводит к самому невероятному из исходов. — О, — говорит он, а потом пытается найти что-то ещё, что можно сказать, но ничего не приходит в голову. — Это… приятно. — Хех, не напрягайся так, Миюки, — фыркает Курамочи. — Я знаю, что ты израсходовал весь запас чувствительности на ближайшие два месяца. — Как минимум на четыре, — отвечает Казуя, прежде чем сглотнуть. — Ты уверен? Ты не… не чувствуешь себя неловко? — Из-за тебя? — Курамочи скрещивает руки. — Миюки, единственный человек, который чувствует себя неловко из-за тебя, — это ты. Казуя усмехается криво. — Ты никогда не бываешь таким тупым, каким выглядишь, да? Курамочи фыркает, но без особого усердия. — Ты будешь выглядеть очень глупо в захвате Гранд-Осьминога! На этих словах улыбка Казуи становится искреннее, из него неожиданно вырывается смех. — Ты вообще дотянешься, чтобы поставить меня в этот захват? — издевается он. Курамочи раздражённо ворчит, и в этот момент что-то маленькое и тёплое внутри Казуи разворачивается, наполняя его лёгкой надеждой.

⚾

На следующее утро, когда Казуя приезжает, свежевымытый и одетый в уличную одежду вместо пижамы, клиника оживлена. Он поднимается по лестнице вместо того, чтобы ехать на лифте, и звук его шагов гулко разносится в лестничном пролёте. Маленькая сумка с вещами его отца, которую он принёс с собой, подпрыгивает у него на бедре. Комната его отца находится на третьем этаже, за рядом закрытых, не подписанных дверей в почти безмолвном коридоре. Однако дверь в палату 327 приоткрыта, и Казуя слышит внутри мягкий, успокаивающий голос медсестры. Толкнув дверь, он заходит в комнату. Медсестра поднимает взгляд и улыбается ему. — О, Миюки-сан, это ваш сын? — Это я, — отвечает Казуя, поправляя очки. — Мне уйти? — О, совсем не обязательно, — говорит медсестра, быстро застёгивая последние две пуговицы больничной пижамы отца Казуи. — Я как раз заканчивала. — Она снова улыбается Казуе, а затем возвращает внимание его отцу, придвигая к нему на колёсиках столик с миской жидкого бульонного супа и напитком, чтобы он мог достать до них, не поднимаясь. — Ваш пульс в порядке. Я сообщу доктору Мисиме, что никаких плохих новостей нет. — Спасибо, — сдержанно улыбается отец Казуи. Медсестра прощается, скользя мимо Казуи к выходу, оставляя их наедине. Казуя тяжело вздыхает и проходит дальше в комнату. Останавливается у изножья кровати, почесывая затылок. — Ты не обновил свои документы на случай экстренной медицинской помощи, — говорит он вместо приветствия. — Они не знали, что должны были позвонить мне. — Почему-то я думал, что ты не придёшь, — отвечает отец хриплым, потрескавшимся голосом, прежде чем слабо потянуться за пенопластовым стаканом с водой, стоящим на столике перед ним. В крышке стакана торчит трубочка. — Я думал, у тебя будет бейсбол или… — Он замолкает. Его лицо опущено вниз, а отросшие волосы падают ему на глаза. Это старая тактика избегания зрительного контакта, которой он пользовался годами. — Похоже, я не могу тебя предугадать, Казуя. — Ну да, — Казуя усмехается. — А я месяцами думал, что ты умираешь, и ты избегал мне об этом говорить. Видимо, мы оба друг друга не очень-то знаем, да? — О. — Он кажется таким маленьким, лежа в стерильных белых простынях, под таким же белым одеялом с едва заметной голубой полоской, выцветшей от множества стирок. Его кожа напоминает старый пергамент. — С чего ты… — Он закашливается, ставя стакан с водой обратно. — Что заставило тебя думать, что я умираю? — Потому что ты и так чуть не загнал себя работой и алкоголем, когда я был маленьким, — фыркает Казуя. — Ты продолжал курить, несмотря на этот ужасный кашель, и ты продаёшь завод. А потом ты пытался женить меня на дочери какого-то бизнес-партнёра, потому что не хотел, чтобы я был одинок. Всё выглядело как типичный предсмертный список дел. Отец снова закашливается, и Казуя делает полшага вперёд, но останавливает себя, оставаясь на месте с напряжённо сжатыми кулаками, пока его отец медленно откидывается обратно на подушки. — Прости за это, — говорит он. — Правда? — Казуя прищуривается. — И за что именно ты извиняешься, старик? Что конкретно ты хочешь, чтобы я тебе простил? — А это имеет значение? — его отец говорит с той же нарочитой небрежностью, с какой сам Казуя обычно отмахивается от вопросов, на которые не хочет отвечать. Это до ужаса раздражает, ведь в такие моменты кажется, что он смотрит в кривое зеркало, отражающее его самого. Казуя не хочет стать таким же, как человек перед ним, даже если давно смирился с тем, насколько они похожи. — Да, это имеет значение, — отвечает он, откидывая назад волосы, еще влажные после душа. — Я не собираюсь прощать тебе всё. Его отец закрывает глаза и тяжело вздыхает. — Тогда за то, что заставил тебя думать, будто я умираю. Это можно простить? Казуя изучает усталость на его лице и глубокие морщины, очерчивающие рот. Это, пожалуй, один из первых случаев, когда Казуя действительно осознаёт, сколько лет его отцу. Кожа у него бледная, даже несмотря на летний загар, а кончики пальцев пожелтели от дешёвых сигарет. — Как давно ты болен? — Несколько лет. Всё началось с аритмии и одышки, еще когда ты был в старшей школе. Мышцы на челюсти Казуи напрягаются, он глубоко вдыхает. — И тебе даже в голову не пришло, — медленно говорит он, — что курение и выпивка только ухудшат ситуацию? — Это странно, — отвечает его отец, на мгновение встречаясь с ним взглядом, прежде чем снова отвести глаза, — но мне просто было всё равно. Будто удар в живот. Гнев Казуи вспыхивает с новой силой. — Ты вообще не думал о том, что, если твоё состояние ухудшится, заботиться о тебе придётся мне? — он сглатывает. — Мне, ребёнку, о котором ты не заботился. Разве это не абсурд? — Казуя… — его отец закрывает глаза, и вдруг он выглядит еще старше. — Я построил себе жизнь, — продолжает Казуя, — в которой тебя почти нет, потому что ты никогда не хотел быть её частью. — Он чувствует себя измотанным, но у него каким-то образом всё еще хватает сил на злость. — А теперь ты принимаешь решения, которые меня касаются, хотя у меня и без этого полно забот? — Казуя засовывает руки в карманы, чтобы не сжимать их в кулаки. — Бабушка Шинода считает, что я эгоист. Может, так и есть. — Он глубоко вдыхает. — Но если это так, то только потому, что сначала эгоистом был ты. — Как я уже сказал, — его отец произносит после мучительной паузы, — я думал, что ты не придёшь. Казуя пожимает плечами, его гнев угасает, оставляя после себя привычную пустоту. — Сейчас у меня межсезонье. — Он снимает с запястья резинку и завязывает волосы в узел, прежде чем поставить на пол сумку, которую принёс с собой. — Ничего страшного, если я побуду здесь пару недель. — Мне правда не нужно… — Нет, нужно, — перебивает Казуя, вспоминая, как сам восстанавливался после операции. Ему повезло, что, когда он вернулся в общежитие, рядом был Окумура, который выполнял мелкие поручения с вечно недовольным выражением лица — даже тогда, когда Казуя упорно отказывался просить о помощи, стараясь справляться сам. Он почти уверен, что Окумуру на это подбил Канемару, если не Маэдзоно или Курамочи. Но суть в том, что помощь ему тогда действительно была нужна, а ведь он был моложе. — Доктор Мисима уже говорила со мной об этом. Я вернусь домой и приберусь там, потому что не хочу, чтобы ты перенапрягался и разошлись швы. Или подхватил инфекцию и помер, или что-нибудь в этом духе. — Он легонько пинает сумку. — Я принёс кое-что из твоих вещей. Гигиенические принадлежности, вещи для сна. Хватит на пару дней. — Не думаю, что там есть пачка сигарет. Казуя прищуривается. — Тебе что-нибудь принести? — Не нужно. Меня завтра выписывают. Казуя кивает. — Я закажу такси к больнице. — Можешь просто взять мою машину, — говорит отец. — Ключи в шкафчике, вместе с остальными вещами. — Он едва заметно жестом указывает в сторону. Казуя поднимает бровь и даже не удосуживается посмотреть. — А с чего бы мне уметь водить? — Он цокает языком. — У меня нет денег на машину, да и кто бы меня учил? — Ох… — Отец проводит рукой по волосам, явно стараясь не поднимать локоть слишком высоко. — Точно. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но их прерывает медсестра, вернувшаяся с двумя маленькими контейнерами таблеток и стаканом воды. — Время принимать лекарства, Миюки-сан. — Она бросает на Казую извиняющийся взгляд. — Мне также нужно провести несколько стандартных тестов. Это займёт минут двадцать, так что, если хотите выйти, выпить кофе или… — Я как раз собирался уходить, — говорит Казуя, подхватывая сумку и относя её к столу рядом с металлической раковиной. — Оставлю его вещи здесь. — Отлично! Я прослежу, чтобы их убрали как следует. — Медсестра, похоже, не замечает напряжённой атмосферы, и Казуе это только на руку. — Ладно, — говорит он. — До завтра, пап. Не дожидаясь ответа, он выходит из палаты, засунув руки в карманы. Быстрым шагом проходит по коридору, спускается по лестнице на первый этаж и выходит на жаркое раннее солнце. Остаток дня уходит на то, чтобы привести в порядок дом в Тамагаве. Очевидно, что уборки здесь не было уже много лет, поэтому Казуя засучивает рукава и принимается за дело: моет полы, стирает пыль с полок, выбрасывает всё из холодильника и морозильника, разбирает шкафы. С мрачным удовлетворением он выливает в раковину открытые бутылки спиртного, выбрасывает банки и бутылки пива, а также наполовину пустые пачки сигарет. Единственное, что он оставляет, — это дорогой соджу, тот, что открывают на праздники или дарят в качестве подарка. Но и его Казуя убирает на верхнюю полку закрытой кладовки, подальше от того места, где он его нашёл. Он заканчивает только поздним вечером. Затем принимает долгий душ, смывая с себя пыль, и спускается на кухню, чтобы приготовить ужин из свежих продуктов, которые купил по дороге из клиники. Быть одному в этом доме, с одной сковородой на плите и скрипящими стенами, — это неправильная ностальгия. Но, в отличие от шестого класса, теперь Казуя достаточно высок, чтобы включить радио, не таская стул к дальнему концу кухни. Это всё ещё тот самый старый AM-FM Kakuya, который он помнит, со слегка погнутой антенной, поцарапанным черно-бежевым корпусом и треснувшей ручкой громкости. Включив ночную радиопередачу с советами слушателям, Казуя собирается вернуться к тушёным овощам, когда его телефон вибрирует в кармане. Он достаёт его, бросает взгляд на экран — входящий вызов от Савамуры. Казуя подумывает не отвечать и дать звонку уйти в голосовую почту, но в итоге мазохизм берёт верх, и его палец сам собой нажимает на зелёную кнопку. — Миюки Казуя! — Савамура орёт так оглушительно, что кухня вдруг перестаёт казаться такой уж пустой. Магия Савамуры работает даже через телефон. Впрочем, чему удивляться, думает Казуя, этот парень такой яркий, что способен разгонять тьму даже за сотни километров. — Шумамура, — отзывается Казуя, зажимая телефон плечом, пока сахар и соевый соус на овощах начинают подгорать. — Что может быть настолько важным, чтобы ставить под угрозу мой слух в такой час? — Для тебя ещё не так поздно! — Савамура явно негодует. — Ты ещё минимум пять часов не ляжешь! Наверняка сидишь за столом и анализируешь результаты летнего турнира! Или, как сварливый старик, хмуро смотришь спортивные новости! — Не угадал! Я даже не дома, — отвечает Казуя, убавляя огонь. — А где ты тогда?! — слышится звук открывающегося дверного замка. — Любопытный ты, — фыркает Казуя. — А что, если я на свидании в Роппонги с милой девушкой? На другом конце провода наступает полная тишина. Казуя мгновенно жалеет о своей шутке, когда слышит этот едва уловимый, раненый звук, который издаёт Савамура. — Ты же прекрасно знаешь, что я не на свидании, Савамура, — быстро говорит он в эту тишину. — К тому же, ты правда думаешь, что у меня хватило бы терпения ехать на Роппонги ночью? Я даже командные вечеринки еле выношу. Савамура шумно сглатывает, потом с трудом возвращается в разговор, почти вернув себе прежний задор: — Я не знаю! Я вообще не знаю, где этот твой Роппонги, не говоря уже о том, что там творится, Миюки Казуя! — Это прямо в центре Токио, парень из Нагано. Там куча клубов, а после девяти вечера в пятницу — толпы пьяных людей. Из рисоварки, которая старше самого Казуи, доносится знакомая мелодия таймера, и он позволяет себе на секунду отвлечься на этот металлический звук. — Ты хоть раз видел, чтобы я ходил на свидание с девушкой, Савамура? — Он устало потирает глаза, случайно сбив очки. — Я в Тамагаве. — Что? И зачем ты там?! — Савамура резко вдыхает, и этот звук больше похож на икоту. — Подожди, с твоим отцом всё в порядке?! Ты же переживал за него! Что-то случилось?! Ты… — Спокойнее. — Казуя откладывает палочки, которыми мешал овощи. — Старик перенёс операцию на сердце, — говорит он. — Теперь за ним нужен уход. — И кроме тебя некому? — спрашивает Савамура, но в голосе у него нет ни капли сомнения. — И кроме меня некому, — подтверждает Казуя. — К сожалению. В трубке раздаётся тяжёлый вздох. — Мне жаль. — Из-за чего? Это же не твоя вина. — Казуя коротко усмехается. — Наверное, я паршивый сын, раз мне хочется, чтобы это была чья-то ещё проблема. Как же это неуважительно, верно? — Я же говорил тебе раньше! Такие вещи нужно заслужить! Отношения между людьми — это нечто особенное! В его голосе нет осуждения — только та же самая праведная ярость, что вспыхнула, когда Казуя взял Савамуру с собой на тот злополучный приём. Савамура никогда не осуждал его за это, осознаёт Казуя с тихой, но ошеломляющей благодарностью. Этот парень как будто всегда видел его худшие стороны и принимал их, даже когда сам Казуя не мог их понять. Он облизывает губы. — Ты и твои сады. Конечно, помню. Казуя прочищает горло и берёт телефон в руку, ставя разговор на громкую связь. Укладывает его на стол рядом с разделочной доской, усыпанной кожурой, и идёт к холодильнику. Достаёт оттуда стеклянный контейнер с маринованными овощами, которые сделал ещё в Новый год. — Зачем ты мне позвонил, Савамура? На другом конце провода Савамура раздражённо фыркает, и Казуя смеётся, хотя этот до боли знакомый звук, заполнивший кухню благодаря громкой связи, заставляет его сердце сжаться. — Может, я просто хотел сам сказать тебе, что на следующей неделе сыграю свою первую игру за Ханшин! — Ты в стартовом? — Казуя смотрит на овощи, которые всё ещё шипят в раскалённой сковороде. — Они уже поняли, что их новичок середины сезона до сих пор не умеет отбивать? — Я пока только в буллпене! Не знаю, буду ли начинать! — Савамура вздыхает. — Основной кетчер… хороший, но он не просит столько разных фастболов, как ты! — Дай ему время выучить твой репертуар, сопляк, — отвечает Казуя. — Ты необычный питчер, знаешь ли. Твоя подача — это кошмар для кетчера, который видит её впервые. — Ты же никогда не боялся ловить мои подачи! — Голос Савамуры становится ниже. — А… значит, всё так, как я думал? Ты правда единственный подходящий кетчер для меня, Миюки Казуя? Казуя, уже протянув руку к полке за тарелкой, замирает. Сердце сбивается с ритма от этого его мечтательного тона. И в этот момент он впервые чувствует облегчение от того, что это всего лишь телефонный разговор — что он не видит Савамуру. Потому что он знает: выражение его лица вонзилось бы в края той зияющей раны, что даже не начала заживать. — Савамура, — говорит он медленно, с подчёркнутой неторопливостью. — Зачем ты мне позвонил? — Потому что я хотел услышать твой голос, — Савамура признаётся без малейшего намёка на ложь. — У меня сердце вот-вот выскочит из груди, и даже если сейчас всё… странно, оно всё равно слушается только тебя. У Казуи неприятно сжимается живот. И он на долгую, затянувшуюся секунду задаётся вопросом, сколько ещё они будут обладать такой властью друг над другом. — Я смотрел твою трансляцию вчера, — вдруг выдаёт он, хотя должен был придумать, как поскорее свернуть этот разговор. — Ну, часть. — О. Савамура явно не ожидал этого, потому что делает редкую паузу, прежде чем добавить: — Я даже не думал, что ты узнаешь. Я ведь выкладывал её только в LINE. Казуя прижимает ладонь к животу, будто так сможет успокоить бурю внутри. — Я живу с Курамочи, помнишь? Он хотел посмотреть. — Он опускает взгляд, разглядывая стёртый линолеум под домашними тапочками. — Зачем ты это сделал? — Что именно? Трансляцию? Овада-сан попросила, а она очень вежливая, так что… — Галстук, — перебивает его Казуя, и сердце начинает глухо стучать в ушах. — Зачем ты надел галстук? Пять глубоких, шумных вдохов в трубке. Потом Савамура вдруг выпаливает: — Потому что мне не разрешили надеть пиджак! Я спрашивал, а они сказали… Так что я.! — Как ты вообще можешь быть таким?! — Казуя издаёт в горле короткий, измотанный звук раздражения. — Ты бросил универ, подписал контракт с командой на другом конце страны, чтобы уйти подальше от меня! Мы уже почти не друзья, Савамура! — Мы всегда будем друзьями, ублюдок! Голос Савамуры больше не дрожит — теперь в нём абсолютная решимость. Казуя даже не нужно видеть его, чтобы знать: его глаза пылают этим своим львиным золотом, тонкие губы сжаты в длинную, упрямую линию, брови нахмурены в центре лба. Он горит. — И я всё ещё люблю тебя, и это больно, но просто потому, что нам было лучше побыть врозь какое-то время, это не значит, что я перестал быть твоим другом! Будто Савамура уже здесь, в комнате. Казуя шумно вдыхает. — Ты слышишь меня, придурок?! — Кажется, тебя услышали даже на Гавайях, Савамура, — пытается пошутить Казуя, но голос предательски срывается, руша всю попытку. Савамура на том конце провода делает громкий, судорожный вдох. — Я знаю… — Теперь его голос дрожит. — Я знаю, что ты не хочешь меня в своей жизни так, как я хочу тебя в своей, но я никогда, никогда не откажусь от тебя! Чёрт. Казуя отступает на два шага назад, от стола, от телефона, спиной упираясь в кухонный стол. Он хватается за край, чтобы сохранить равновесие. — Дело не в том, чего хочу я, — выдавливает он. — А должно быть! Казуя сглатывает. — А если я хочу, чтобы ты разлюбил меня? — Это не так просто! Ты…! — У Савамуры подрагивают кончики пальцев, будто он крутит мяч в поисках швов. Казуя думает, что его голос всегда поднимается вот так. Пальцы дергаются, уголки губ едва опускаются вниз, лицо заливает розовым румянцем, и веснушки становятся еще заметнее. — Я так или иначе зациклен на тебе уже шесть лет! Я не могу представить, как разлюблю тебя, когда всё, о чём я думаю, — это то, что я уже нашёл человека, с которым хочу провести свою жизнь! Он звучит так уверенно, и Казуя понимает, что ошибался, когда думал, что его сердце уже не может разбиться сильнее, потому что сейчас оно словно раскалывается на части. — Ты не можешь говорить такие вещи, — говорит он, крепче сжимая край стола. — Нам по двадцать лет, идиот. Как ты вообще можешь… — Мои родители влюбились во втором классе старшей школы! — перебивает его Савамура, почти крича. — И они до сих пор счастливы! А родители Ваканы влюбились в двадцать семь, и они тоже счастливы! Дело не в возрасте! Я знаю, что мы ещё растём и меняемся, Миюки Казуя! Но разве плохо, что я хотел расти вместе с тобой?! «Мои родители влюбились в университете», — хочет сказать Казуя. Или, может быть: жизнь — это не романтическая комедия с обязательным «жили долго и счастливо». Или даже: почему ты не понимаешь, что для таких, как мы, всё никогда не будет так просто? Но вместо этого наружу прорывается другое: — Однажды, Савамура, ты бы проснулся и понял, на какой риск пошёл… и это было бы… Невыносимо, думает Казуя. Уже почти невыносимо. — Я ничего не делаю наполовину! Когда я решил отдать тебе своё сердце, я отдал его полностью! Теперь оно твоё, даже если… — Он тяжело дышит. — Даже если ты его не хочешь, и мы в любом случае будем друзьями! — Я же говорил тебе, что дело не в том, что я тебя не хочу! Ты знаешь, почему мы не можем… — Знаю! — Савамура вдруг говорит тише. — И хотя часть меня понимает, что это глупо, я не могу перестать думать, что если бы ты хотел меня так же сильно, как я тебя, ты бы нашёл способ, несмотря на страх перед тем, что о нас узнают. — Это отвратительно наивно! — В груди у Казуи вспыхивает ярость. — Мой страх — это не просто препятствие, которое нужно преодолеть! Он не бессмысленный! Это не «ничего», когда всего несколько лет назад главного питчера страны просто проигнорировали на драфте только потому что… — Он давится словами. — Неважно, насколько мы хороши! Ты вообще понимаешь?! — Я знаю, что это наивно! — кричит в ответ Савамура. — Но именно так я себя чувствую! — Дело не в том, что мне нужно меньше бояться, а в том, что ты должен бояться больше! Почему ты не можешь понять, что если о нас узнают, ты можешь потерять свою карьеру, друзей, или… — Конечно, я это понимаю! Мне всегда немного страшно! Я знаю, что мир — дерьмо в этом плане, и что для бейсболистов всё ещё хуже! Я не полный идиот и не безрассудный! И я понимаю, почему ты боишься, и большей частью… большей частью я не могу тебя за это винить, потому что ты всегда думаешь наперёд, и это одна из тех вещей, которыми я в тебе восхищаюсь больше всего! — В его голосе слышны слёзы, и глаза Казуи тоже начинают жечь. — Но, Казуя, больше всего на свете я боюсь другого! Я боюсь прожить всю жизнь, думая только о самом худшем, что может случиться! Я так не могу! Ничего… ничего для меня не изменится! Не в этом! Я не проснусь завтра и не полюблю Вакану! Или, не знаю, Такараду вместо тебя! Этого никогда не случится! Быть геем — это моя жизнь, и мне страшно жить её вот так! Я — это я, со всеми плюсами и минусами, но это не значит, что я не смогу двигаться вперёд! Казуя тысячу раз обдумывал свои страхи, знал каждую их грань, каждое лезвие, способное ранить. Но, похоже, в своих страхах он настолько застрял, что совсем забыл подумать о страхах Савамуры. А теперь, когда они разложены перед ним, они кажутся пугающе логичными. Разница между ними никогда не была такой очевидной, да? Казуя — тот, кто боится, что недостаточно защищает себя. Савамура — тот, кто боится, что защищает себя слишком сильно. Ещё одна причина, почему, несмотря на все желания мира, Казуя никогда не был готов к чему-то такому. — Так ты просто прогнёшь мир под себя? — Другие могут иметь всё, и я тоже этого хочу! Даже если мне придётся быть осторожнее! Но я не… Ты же практичный, Миюки Казуя! Ты всегда готов, знаешь все шансы, планируешь, как решить любую проблему на поле, и я всегда бросаю лучше, когда доверяю тебе! И, как я сказал, я не… я не буду игнорировать твои знаки! — Ты абсолютный идиот. — И что с того?! — Голос Савамуры дрожит, потому что он всё ещё плачет. Казуя закрывает глаза, но от этого перед ним ещё чётче встаёт образ Савамуры, сидящего рядом с ним на ступенях храма. — Мне так нормально, разве нет?! — Надеюсь, ты никогда не изменишься, — признаётся Казуя, чувствуя ком в горле. Это звучит слишком честно. Он резко отталкивается от кухонного стола, решая закончить разговор, пока не сказал ещё чего-нибудь лишнего. — Ладно, Савамура, мне пора. Я сжигаю ужин. — Спасибо, — вдруг бормочет Савамура. Казуя моргает, его палец завис над кнопкой завершения вызова. — За что? — За то, что пытался, — говорит Савамура. — Несмотря на страх, ты пытался! Я благодарен, Миюки Казуя! — Благодарен? — Казуя снова чувствует жжение в глазах. Он закрывает их, потому что уже однажды позволил себе расплакаться, и не хочет делать этого снова. В детстве он проплакал целый год. Хватит с него слёз на всю жизнь. — Благодарен? — Да! Потому что какое-то время ты считал Савамуру Эйдзюна достойным того, чтобы попробовать! Он чертовски яркий. Казуя с трудом сдерживает рыдание. — Идиот, — говорит он как можно ровнее. — Это я недостоин того, чтобы за меня боролись. Он сбрасывает вызов и опускается на кухонный стол, выжатый, усталый, пустой. Телефон вибрирует — сначала вызов, потом серия сообщений. Казуя не может сейчас их прочитать. Когда, наконец, всё стихает, он глубоко вдыхает, выпрямляется и механически раскладывает еду по тарелке. Овощи переварены, соус подгорел, сахар частично застыл, частично сгорел. Но в конце концов это неважно. Он всё равно почти ничего не чувствует на вкус, кроме горечи на языке.

⚾

— Ты выглядишь усталым, — говорит отец, когда Казуя ведёт его под локоть в дом. — Не такой усталый, как ты, — отвечает Казуя, осознавая, что его волосы, даже собранные, представляют собой гнездо из растрёпанных прядей, а тёмные круги под глазами выглядят трагично. — Я только что перенёс операцию, — осторожно стягивает обувь отец. — У меня есть оправдание. — Может, и у меня есть, — Казуя облизывает губы, внимательно наблюдая, как отец медленно идёт в гостиную. — Хочешь что-нибудь поесть? Или сначала принять душ? Отец останавливается и медленно оборачивается, стараясь не задеть швы, чего Казуя не ожидал от человека, который даже не удосужился перестать пить, пока не заработал сердечный приступ. — Ты правда останешься здесь, чтобы заботиться обо мне? — спрашивает он. Сначала он смотрит куда-то чуть мимо плеча Казуи, как обычно, но потом его взгляд смещается и встречается с глазами сына. Казуя вздрагивает от удивления, но скрывает это пожатием плеч. — Похоже на то, — поправляет очки. — Так что выберешь? Еда или душ? Отец не отводит взгляда. — Душ. От меня пахнет больницей. Это как-то… — Прилипает к тебе, да, — Казуя ухмыляется. — Помню. Я пару лет назад лежал на операции, когда заработал растяжение мышцы третьей степени. Отец хмурится и поворачивается к лестнице. — Я приезжал тебя навестить, знаешь ли. — Что? — Когда у тебя была та операция. Твой тренер, Катаока, позвонил мне и сказал, что тебя будут оперировать, так что я приехал, — он кладёт руку на перила. — В итоге я даже не стал дожидаться, пока ты отойдёшь от наркоза, и сразу вернулся на работу. Казуя прищуривается, не зная, что думать о сутулых плечах отца. — Почему? — У тебя были порезы на щеках и подбородке, — отец ставит ногу на первую ступень, проверяя, держит ли равновесие. Казуя делает два шага ближе, на случай, если придётся его подхватить. — Тогда я понял, что никогда не учил тебя бриться. Никогда не учил тебя ничему. С чего бы тебе вообще хотеть, чтобы я был рядом? Казуя смеётся. — Так ты решил, что лучший способ загладить вину за отсутствие — это отсутствовать ещё больше? — Я уже слишком много пропустил, — Казуя с первого года старшей школы был выше отца, но никогда тот не казался ему таким маленьким. — Уже было слишком поздно. — Он делает ещё шаг. — Твой тренер был рядом. И та женщина, что приезжала к нам домой, чтобы спросить, можешь ли ты поступить в их школу… Такашима-сан? К тому же, судя по всему, твои товарищи по команде тоже ждали новостей. Ты не был один. Ты не был один. Казуя крутит эти слова в голове, переворачивает их. Отец вздыхает и продолжает подниматься по лестнице, оставляя Казую смотреть ему вслед. — Ты всё больше похож на свою мать, — говорит он двадцать минут спустя, когда сидит на кровати, а Казуя стоит перед ним на коленях, аккуратно меняя повязку. — С длинными волосами. — Забавно, — Казуя замирает с влажной тряпкой в руках и поднимает взгляд. К его удивлению, отец снова смотрит прямо на него, внимательно, — Она говорит, что я похож на тебя. — Это, наверное, из-за твоего характера, — говорит отец. — В этом ты с детства больше походил на меня. Мне всегда было жаль. Казуя осторожно продолжает промывать послеоперационную рану, стараясь не давить слишком сильно на швы. — Ты вообще о многом сожалеешь, да? — Полагаю, да, — отвечает отец. — Почему… — Он бросает влажную тряпку обратно в миску с тёплой водой и берёт сухую, чтобы аккуратно промокнуть остатки влаги. — Почему ты вообще завёл ребёнка, если единственное, что собирался делать, — это жалеть об этом? Отец резко втягивает воздух, от чего Казуя случайно задевает его руку. Быстро убирает её, поднимает взгляд и видит, что отец закрыл глаза. — Из-за твоей матери, — наконец говорит он. — Я думал, она будет достаточно хорошим родителем за нас обоих. — Ну да, отлично сработало, — горько замечает Казуя, беря стерильный пластырь. — Я… не умею выражать эмоции. Никогда не был тем, кто легко говорит о чувствах. А твоя мать говорила всё, что думала. Мне это в ней нравилось. Мне никогда не приходилось гадать, что я для неё значу. Она была честной, открытой и, как правило, доброй. Казуя помнит её совсем не такой, но в этом всё же есть что-то болезненно знакомое. — Она должна была стать хорошим родителем, а мысль о том, что в мире будет больше людей, похожих на неё… Что ж, мне это казалось неплохой идеей. Казуя отклеивает защитный слой с пластыря и аккуратно прикладывает его к швам. — Понимаю, — говорит он. — Может, тогда и мне стоит извиниться. Он встаёт, берёт миску с водой и грязные тряпки, поворачивается к отцу спиной. — Я совсем не похож на неё. Я — бесполезная половина. Как и ты. — Бесполезная половина чего? — спрашивает отец. Казуя замирает, кладёт свободную руку на дверную ручку. — Да, в общем-то, ничего, — отвечает он и закрывает за собой дверь, оставляя отца одеваться. За ужином они сидят друг напротив друга и почти не разговаривают. Отец медленно пьёт воду вместо пива, а Казуя сосредоточенно смотрит в тарелку, чтобы не видеть этой мрачной картины. Тишину прерывает звонок мобильного телефона отца. Он извиняется, медленно поднимается и, покачнувшись, хватается за край стола, чтобы восстановить равновесие, прежде чем уйти в гостиную, чтобы ответить. Через несколько минут он возвращается и тяжело опускается на стул. — Нужно было ответить, — говорит он. — Это компания, которая покупает завод. Казуя откладывает палочки. — Чем ты будешь заниматься? Без завода? Отец кладёт телефон на край стола экраном вниз и, впервые за весь день, распрямляет плечи. — Меня уже несколько раз просили выдвинуть свою кандидатуру на пост председателя Союза металлургов и строителей. Казуя наклоняет голову в сторону, разглядывая неожиданно твёрдое выражение лица отца. — То есть ты продолжишь делать то же самое, что и раньше? Все эти интервью, переговоры и прочее? — Верно, — отвечает отец. — Я больше не могу работать на заводе. Врачи сказали, что не выдержу прежней физической нагрузки. Но у меня были неплохие успехи в борьбе за справедливое налогообложение и… ну, в умении работать с общественным мнением. Он поднимает руку, но прежде чем провести пальцами по волосам, замирает, поморщившись от натяжения швов. Опускает руку, берёт ложку и зачерпывает тонкий бульон, который Казуя весь день держал на медленном огне. — Может, если у меня будет на это всё время, я добьюсь большего. Он криво улыбается — так же лукаво и по-мальчишески задорно, как и сам Казуя на бесчисленных фото в бейсбольных журналах, — и отпивает бульон. — У тебя хорошо получается, — говорит Казуя, а затем, не особо задумываясь, продолжает: — В ночь гала-вечера я сказал Савамуре, что рад, что у тебя это действительно хорошо выходит. Что мне стало легче от того, что ты положительно влияешь на жизни других людей своим присутствием… потому что, возможно, это хоть как-то оправдывает то, что на мою жизнь ты повлиял отрицательно своим отсутствием. — Так ли это? — Отец опускает ложку обратно в суп, его обаятельная улыбка увядает. — Оправдывает что-то? — Нет, — отвечает Казуя. — Просто приятно, что среди всех вещей, которые мне в тебе не нравятся, есть хотя бы одна, которая нравится. Он снова берёт палочки. — Не ешь один суп. В памятке по уходу сказано, что тебе нужно больше клетчатки. На удивление Казуи, отец легко смеётся. — Ты явно привык отдавать приказы, Казуя. Казуя смущённо опускает взгляд. — Я кетчер, — говорит он. — Половину жизни провожу, присматривая за питчерами. — Как за своим Савамурой, — замечает отец. Казуя хотел бы забыть, как его имя выглядит, растянутое по широкой спине Савамуры, или как в последний раз, когда он был в доме в Тамагаве, Савамура крикнул ему в трубку: «Я тоже твой!», когда Казуя позвонил ему в новогоднюю ночь. От этих слов его пробрала дрожь, и дело было не в холоде. Но забыть он не может. И всё, что ему остаётся — это подавлять охватывающее его чувство собственничества всякий раз, когда кто-то называет Савамуру своим. Потому что, даже если он когда-то и был его, Казуя сам от него отказался. Он сам его отпустил. И неважно, что Савамура всё ещё носит следы этой привязанности, словно ошейник, с сердцем, полным чувств в глазах. Всё это неважно. Казуя глотает эмоции и заставляет себя говорить спокойно. — Его заметили и взяли в профессиональную команду. Теперь он в Ханшине. Его кетчер — Умено. — Жаль, — говорит отец. — Ну, для него, конечно, хорошо, но жаль, что вы больше не играете вместе. Казуе кажется, что кожа на лице стала ему тесна. — Так бывает в бейсболе. В профессиональных лигах игроков обменивают так же часто, как их карточки. Особенно в MLB. Я и не ожидал другого. Отец замирает, словно хочет что-то сказать, но вместо этого опускает ложку на стол и берёт палочки, набирая немного липкого риса. Прожевав и проглотив, он делает длинный глоток воды, а затем снова смотрит на Казую. — Ты планируешь играть за американскую команду? Казуя вспоминает прохладную весну, ветер, обжигающий его щёки у залива Сан-Франциско, и чёрно-оранжевые бейсболки Джайентс, которые делали Савамуру похожим на неостановимую силу. «Мы могли бы играть здесь», — сказал тогда Савамура, и Казуя позволил себе наивно поверить, хоть на мгновение, что каким-то чудом, наперекор трансферам, контрактам и заграничному рекрутингу, это могло бы случиться. Просто пустая мечта. — Я подумаю, — отвечает Казуя. — Если ко мне поступит предложение. Но я почти не говорю по-английски, а здесь, дома, и так полно отличного бейсбола. Поля другие. Мячи тоже… — Он вдруг останавливается. — Зачем я объясняю? Ты ведь ничего не знаешь о бейсболе. — Не знаю, — соглашается отец. — А если бы я сказал, что готов научиться, ты бы поверил? — Нет, — говорит Казуя. — Потому что прошло пятнадцать лет, а ты так и не начал. Он ковыряет палочками тонко нарезанную свинину на тарелке. — Доедай ужин. — Ладно, — отвечает отец, и оставшуюся часть трапезы они проводят в молчании.

⚾

Дни, которые Казуя проводит в доме в Тамагаве, пока его отец восстанавливается, тянутся бесконечно в тишине, напоминающей ему первые несколько недель после того, как его мать впервые ушла. Они с отцом занимают одно и то же пространство, но никогда не бывают в нём одновременно, словно два корабля, обходящие друг друга стороной в узких коридорах и комнатах. Каждое утро Казуя просыпается поздно и отправляется на пробежку, зная, что каждый пропущенный день сделает первые предсезонные тренировки в конце лета невыносимыми. Когда он возвращается и принимает душ, уже пора готовить обед. Он готовит, оставляя еду на столе для отца, который бесцельно слоняется между гостиной и татами-комнатой, перебирая пальцами от скуки — так же, как это делает сам Казуя, нетерпеливо желая вернуться к чему-то менее бездействующему. Каждый день он меняет отцу повязку, наблюдая, как под марлей появляется всё больше новой кожи. Каждый раз, когда он видит швы, его злость вспыхивает с новой силой — он всё ещё зол на отца, всё ещё раздражён тем, что тот сидел напротив него в Новый год, содрогаясь от кашля, и ничего не сказал. Но самое неприятное, думает Казуя, это то, что, несмотря на всю свою злость, он понимает его. Потому что они так похожи, что сам, возможно, поступил бы точно так же. В конце концов, большую часть времени Казуя проводит в своей старой комнате, разглядывая постер Номо Хидео или голые стены, мысли уносят его в прошлое, когда он жил здесь, в этой пустой комнате, и делал вид, что всё в порядке. Иногда ему пишет Курамочи, сначала присылая пугающие фото кулинарных экспериментов, которые он устраивает в отсутствие Казуи, а потом — снимки себя и братьев, когда едет домой. Где фотки твоей мамы? — пишет Казуя спустя несколько дней, когда его ответы не выходят за рамки короткого «ахаха», а пальцы неловко зависают над клавиатурой в нерешительности, к которой он не привык. Пошёл ты, — мгновенно отвечает Курамочи, и что-то внутри Казуи, что он даже не позволял себе осознать, неожиданно отпускает. Он боялся, что их дружба изменится, но этот ответ… успокаивает. Придаёт устойчивости. Через несколько дней Казуя пишет Фуруе письмо, длиннее, чем любое за последние несколько месяцев. Скоро начнётся сезон обменов в американских лигах, и, судя по блогам, которые он читает, Фуруя считается одним из главных питчеров-проспектов в Альбукерке, где он играет за Изотопов — фарм-клуб Колорадо Рокиз. Казуя почти уверен, что его обменяют на свободного агента, который поможет укрепить слабый аутфилд Рокиз, но он никогда не был хорош в прогнозировании американских трансферов. И хотя он сомневается, что Фуруя стал лучше замечать что-то за пределами питчерской горки, стоит проверить, куда тот может в итоге попасть. На удивление Казуи, ответное письмо Фуруи оказывается значительно длиннее обычного. Первые две трети — это ответы на его наводящие вопросы и подколки насчёт тренировок и статистики AAA. Казуя буквально видит перед собой, как Фуруя раздражённо выдыхает и раздувает ноздри, читая его насмешливые комментарии, а сам отвечает детскими фразами с неверными кандзи и кучей опечаток. Но последняя треть… Почему Савамура решил уйти в профессионалы, не закончив университет, если он поступал ради тебя? Вопрос затерян среди рассуждений о предстоящем сезоне NPB и списка японских блюд, по которым Фуруя скучает. Два кандзи написаны неправильно, но слова выделяются так, словно их подчеркнули жирным. Даже когда Казуя закрывает ноутбук, валится лицом вниз на кровать, зарывается в подушку, а очки больно впиваются в щёки, этот текст всё ещё стоит перед глазами. Как обвинение. Даже если Фуруя, скорее всего, не имел в виду ничего подобного. Внезапно его переполняет слишком много энергии, тело дрожит, тревога смешивается с тоской, которая не даёт ему покоя, жжёт изнутри, словно расплавляя. Он жаждет выйти на поле, снова почувствовать азарт — обыграть бэттера, перехитрить раннеров на базах. Он хочет играть в бейсбол, как всегда, когда жизнь выходит из-под контроля. Он хочет играть в бейсбол, где ошибки не ведут к немедленной катастрофе, а даже самые сложные решения — это нечто, к чему он готов. Когда он выходит из дома, идёт сильный дождь, а отец дремлет, сидя на диване в гостиной. Но погода совсем не освежающая, несмотря на изматывающую жару, мучившую Казую всю неделю. Стоит ему выйти за порог, как пот сразу начинает струиться по спине — каждый раз, когда приходилось идти за овощами или заглядывать в магазин у дома. Влага, смешиваясь с жарой и влажностью, делает кожу липкой, неприятной, и он только рад, что ему не нужно тащить с собой биту, когда он сходит с автобуса и привычной дорогой направляется к цели. Примерно в двадцати минутах езды от дома в Тамагаве есть бейсбольная клетка, куда Казуя сбегал ещё в средней школе, когда хотел отработать удар в одиночестве — подальше от завистливых взглядов товарищей по команде и тяжёлых ожиданий тренера по отбиванию. Он берёт биту напрокат и идёт в клетку в самом конце, одну из тех, что отгорожены от остальных, — ему сейчас не хочется, чтобы на него кто-то смотрел. Легко становится в стойку, пальцы сжимают не самую удобную рукоять, тело напрягается для дальнего удара. Мячи здесь не кожаные, как в настоящем бейсболе, а резиновые, но даже если они летят дальше, чем должны, контролировать удар всё равно необходимо. Машина для подачи предлагает разные скорости и вращения, имитируя броски питчеров NPB. В детстве Казуя выключал на экране отображение питчеров и часами пытался угадать, кто бросает, ориентируясь только на стиль подачи, пока не начал угадывать в восьми случаях из десяти. Сейчас, стоя на импровизированной площадке, он видит, насколько ограничена эта симуляция. Машина не так точна, как казалось раньше, когда его удары были ещё неуклюжими. Он с равномерным ритмом отправляет мячи в конец клетки, один за другим, пока напряжение последних дней не уходит с каждым движением биты в его руках. Частично дело в самой тренировке, но главным образом, думает Казуя, — в том, как хорошо у него получается отбивать. Напоминание о собственной компетентности успокаивает, когда уже несколько дней подряд он сталкивается только с тем, в чём чувствует себя слабым. Бейсбол всегда остаётся. И привычный, отточенный до идеала замах. Когда его тело покрыто потом, а руки и бёдра горят от нагрузки, он возвращает биту управляющему и выходит обратно под дождь, уже наполовину размышляя, что приготовить на ужин без соевого соуса и соли. Теперь дождь приятен — холоднее его кожи, смывает липкость, пусть и промачивает волосы насквозь. По пути к автобусной остановке он останавливается у уличной лавки с овощами, перебирая помидоры и летние кабачки, пока старик в пожелтевшей майке и бейсболке, которая совершенно не спасает его от дождя, что-то возбуждённо рассказывает о сладости дынь. — Казуя? Он всё ещё держит в руках по переспелому помидору, когда поднимает взгляд и видит Маки — жрицу из святилища Рокушо. Над головой у неё большой прозрачный зонт, а на ней не привычная форма, а обычная одежда — розовая блузка с рюшами и джинсы. Волосы, как всегда, собраны в низкий хвост, подчёркивая плавный изгиб её челюсти. — Что ты делаешь в этом районе? — Маки-чан, похоже, у тебя сегодня счастливый день, — усмехается Казуя, протягивая помидоры продавцу, который кладёт их в тонкий полиэтиленовый пакет, пока Казуя достаёт кошелёк. Маки подходит ближе и подставляет зонт над его головой. — Ты весь мокрый. — Она хмурится. — Даже летом тебе стоило бы заботиться о здоровье. — Забавно, — говорит Казуя. — По какой-то причине я думал, что уже прошёл церемонию совершеннолетия, а ты всё равно обращаешься со мной, как с ребёнком! — Ничего не могу с собой поделать. Когда вижу, как молодёжь делает глупости, у меня возникает непреодолимое желание их отчитать. — Она наклоняет голову. — Ты уже выглядишь больным. Ты вообще спал? — Всё в порядке. Я просто был в бейсбольной клетке. — Казуя улыбается ей и протягивает продавцу деньги за помидоры. — Не волнуйся, я уже иду домой. Обещаю высохнуть. — Что-то опять изменилось, — замечает она, когда они отходят от лавки, идя в одном направлении. Зонт поднят высоко, укрывая их обоих. Казуя смотрит вниз и замечает, что она пристально смотрит на него, нахмурив брови. — В твоих глазах. — Да ну? — Он забирает у неё зонт, держа его над их головами так, что ему, с его ростом, гораздо удобнее. — Мы никогда не были особенно близки, но у меня к тебе всегда была слабость. — Она легонько толкает его плечом. — Даже когда ты был совсем ребёнком. Ты был ниже всех мальчишек своего возраста, но глаза у тебя всегда были старше. И грустнее. — Старше и грустнее? Вот уж спасибо, Маки-чан, ты умеешь сделать комплимент! — До его автобусной остановки остаётся всего ничего, а автобусы здесь ходят часто. — Когда я видела тебя на Новый год, ты… казался счастливее. Он останавливается и протягивает ей зонт обратно. — Может, так и было, — произносит он. — Но нам пора расходиться. — Он поднимает влажный пакет с помидорами. — Я пойду домой. — Пойдём в храм, выпьем чаю, — предлагает Маки, но зонт не берёт. — У тебя есть время? — Смотря как посмотреть, — ухмыляется Казуя. — Ты ведь не собираешься устраивать допрос по вопросам, которые меня не касаются? Она смеётся. — Нет, — отвечает она. — Я просто напою тебя чаем, потом попрошу перетащить несколько коробок, а может быть, в процессе всего этого тебе станет чуточку легче. Казуя некоторое время молча её изучает. Она смотрит прямо на него, её лицо открытое, спокойное. Разве что шум дождя и проезжающих мимо машин отвлекает его. — А почему перетаскивание коробок должно помочь? — Когда у меня на душе неспокойно, — отвечает Маки, в уголках её глаз появляются лёгкие морщинки, единственная примета возраста, — иногда пребывание в храме успокаивает. Когда Казуя поднимает на неё скептический взгляд, уголки её губ чуть дёргаются в сдержанной улыбке. — Это не какое-то мистическое влияние, я не говорю, что боги лично заботятся о моём беспокойстве, — поясняет она. — Просто я думаю, что храмы изначально созданы для того, чтобы люди искали в них внутренний покой. И прости, если ошибаюсь, Казуя, но, похоже, сейчас тебе это нужно больше всего. Казуя сглатывает, крепче сжимая рукоять зонта. — Да, — с кривой усмешкой признаёт он. — Вреда точно не будет. В итоге он таскает тяжёлые коробки чуть меньше часа, пока дождь не усиливается, барабаня по каменным ступеням, ведущим в храм. Затем они садятся пить чай на длинной веранде, выходящей на лес, в котором Казуя когда-то прятался. Их ноги свешиваются вниз, касаясь влажного от духоты дерева. — Ну, — Маки делает глоток чая, — нашёл ты свой покой? — Скорее я так вымотался, что теперь точно смогу заснуть. — Он обхватывает ладонями тёплую чашку. — В принципе, почти то же самое. — Тебе стало бы легче, если бы ты поговорил об этом? — Нет, — отвечает Казуя. — Думаю, я уже наговорился на сегодня. — Он облизывает губы, глубоко вдыхает. — Никогда не умел говорить о своих проблемах. Да и с эмоциями у меня не очень. Не думаю, что это вдруг изменится. Слишком долго привыкал. — Я ужасная кулинарка, — вдруг говорит Маки. Казуя поднимает взгляд от плавающих в чашке чайных листьев. — Мне тридцать шесть, и я ужасно готовлю. — Это многое объясняет про этот чай, — Казуя с усмешкой ставит чашку рядом с собой. — Но какое это имеет отношение к нашему разговору? Маки делает ещё один глоток, прежде чем ответить. — Я записалась на курсы. Мне тридцать шесть, и я собираюсь учиться готовить с нуля. — Ну, молодец, — Казуя проводит рукой по мокрым волосам. Пора бы их подстричь. — Но к чему это? — Учиться никогда не поздно. Тебе сколько, двадцать? Думаешь, ты уже не можешь измениться? Это так не работает, — Маки цокает языком. — Ты не единственный человек в мире, которому не довелось вовремя узнать что-то важное. Ты понимаешь это, да? — Она откидывается назад, опираясь на ладони, и смотрит на балки крытой веранды. — Поздно учиться только тогда, когда ты мёртв, — она бросает на него взгляд и подмигивает. — Хотя, наверное, я могла бы сказать что-нибудь религиозное на эту тему. Казуя снова думает о Савамуре: Савамура в пятнадцать лет, его лицо в упрямой гримасе, когда он настойчиво пытается правильно разместить пальцы на мяче, решив освоить брейкинг-бол за один вечер. Савамура в девятнадцать, с горящими глазами, заявляющий, что «в том, чтобы стараться изо всех сил, нет ничего постыдного!» — Знаю одного человека, — голос Казуи чуть срывается, — который бы с тобой отлично поладил, — он поднимает чашку с чаем и делает долгий горький глоток. — Мне скоро нужно домой, проверить отца, но… — Но? — На твоих кулинарных курсах пусть сперва научат тебя нормально заваривать чай. Маки усмехается. — В таком случае, — отвечает она, — я тоже дам тебе домашнее задание, — Казуя смотрит на неё поверх очков. — Что бы ты там ни нашёл, что смогло стереть часть печали из твоих глаз, попробуй найти это снова. Казуя выдыхает и закрывает глаза. — Кажется, задание, которое я дал тебе, было не таким сложным. — Ты ведь пьёшь тот же чай, что и я? — с любопытством спрашивает Маки, и из груди Казуи вырывается лёгкий смешок, застрявший в горле вместе с привычной тяжестью. Когда он возвращается домой, он мокрый до нитки, его очки запотели, а рубашка липнет к телу, становясь почти прозрачной от влажности. Он стягивает промокшие ботинки и в мокрых носках плетётся на кухню. Ставит пакет с помидорами на стол, затем тут же снимает одежду, развешивая её на узкой верёвке для сушки у кухонного окна. После этого спешит наверх, натягивает чистую футболку и мягкие спортивные штаны, а затем спускается в гостиную проверить отца. Когда он заглядывает в комнату, вытирая полотенцем волосы, то видит, как отец смотрит матч, нахмурив брови и записывая что-то в блокнот дрожащей рукой. Листки полны вопросительных знаков, аббревиатур и английских словосочетаний, знакомых Казуе до боли. На экране третий бейсмен Йомиури ловко подхватывает мяч, ставит аут пятнадцатому номеру и отправляет мощный пас на первую базу, ловко выводя ещё одного игрока. Толпа взрывается аплодисментами. Отец смотрит в экран, замирая, и Казуя колеблется, не зная, стоит ли ему зайти и разрушить этот момент. Но в голове вдруг всплывает голос Маки: поздно учиться только тогда, когда ты мёртв. Сердце его отца уже останавливалось, но снова начало биться. Казуя прикусывает губу и говорит в полумраке: — Это дабл-плей. Отец оборачивается, удивлённый. — Бэттер отбил граундер в сторону третьей базы. Третий базовый подхватил его, поставил аут раннеру, а затем перекинул мяч на первую базу, чтобы вывести из игры и следующего игрока. Таким образом, защита получила два аута из трёх, необходимых, чтобы закончить пятый иннинг и вернуться в атаку в шестом. — В таком случае, разве для Джайентс не хорошо, что он отбил? Я думал, страйки — это самое лучшее? Казуя нерешительно садится рядом с отцом на диван. — Иногда да, — отвечает он. — Но когда на базах уже есть раннеры, живая игра может быть полезнее. Именно поэтому существуют питчеры, которые бросают так, чтобы бэттер попадал по мячу. Как Савамура. — Звучит сложно, — говорит отец, облизывая губы. — Ты можешь рассказать мне, какие бывают питчеры? — Да, — говорит Казуя, наблюдая, как тренер «Карпов» оспаривает судейский аут на первой базе. — Я могу. Я научу тебя бейсболу. Но при одном условии. — И каком же? Казуя смотрит ему прямо в глаза. И когда отец не отводит взгляда, слова даются легко: — Ты должен бросить курить и пить. Я позволю тебе узнать меня, думает Казуя, даже если ты этого не заслуживаешь. Я позволю тебе узнать меня, если ты постараешься остаться рядом достаточно долго, чтобы это имело смысл. Отец в искреннем удивлении чуть приоткрывает рот, и Казуя понимает, что сам не раз выглядел так же, замечая на его лице знакомую тень собственного удивления. — Ну? Договорились? — Это будет непросто, — тихо отвечает отец. — Я… уже пытался раньше. — Вникать в детали бейсбола тоже непросто, — отвечает Казуя, сжав челюсти. Его ладони вспотели, и он вытирает их о штаны, не разрывая зрительный контакт. Левая сторона губ отца чуть приподнимается в крохотной ухмылке. — Ты ведёшь жёсткие переговоры, — говорит он. — Но у нас сделка. — Хорошо, — говорит Казуя, берёт пульт от старого телевизора и прибавляет громкость, а затем тянется за блокнотом в руках отца. — Начну с самого начала. Позже он смотрит на ответ, который написал Фуруе, дольше, чем собирался. Он намеренно добавил туда кандзи, которые тому придётся искать в словаре, потому что Казуя — если не что иное, то уж точно злопамятный. В самом конце, сразу после своего имени, он добавляет ещё пару строк. По поводу Савамуры, пишет он. Я облажался. Но… ты же не дашь ему халтурить, верно? В конце концов, было бы обидно, если бы ты обошёл его только потому, что он не выкладывался на полную. Он отправляет письмо. А когда ложится в постель, продолжая смотреть в потолок, прямо на свой постер Номо Хидео, он представляет, как бы выглядел плакат с Савамурой — его широкие плечи в полосатой форме Ханшина, пылающий взгляд льва, сияющий даже на фотографии.

⚾

Он не уверен, что именно одна вещь заставляет его отправиться в Ичиномию, чтобы увидеться с матерью и бабушкой с дедушкой, меньше чем через час после возвращения в свою квартиру. Возможно, это то, как его отец схватил его за плечо, когда он уезжал из дома в Тамагаве, с ясным взглядом, даже если его рука дрожала. Или фотография, которую Курамочи отправил ему: он и его мать перед горшком с подозрительно выглядящим тушёным мясом, с подписью «я пытался». Возможно, это простое сообщение от Криса, отправленное два дня назад: «Как дела?» Или письмо Ичиносе всей команде с фотографией его новой формы для внутриуниверситетской бейсбольной команды и его милой невесты. Возможно, это всё вместе, цепляющееся за него, как паутина, в которую попало насекомое, только он больше не хочет вырываться. Это связи, которые он никогда не представлял себе возможными, и всё же за год их стало больше, чем он может сосчитать. И хотя каждая из них липкая и опасная, он думает, что, возможно, они делают его лучше. Когда Маки сказал ему найти «что-то», что приглушило бы печаль в его глазах, его первой мыслью было, что найти Савамуру снова, чтобы превратить открытые раны в шрамы, — это то, что он не сможет сделать. Он отпустил его, и хотя он сожалеет об этом, он не может притворяться, что мог поступить иначе. Но… Савамура, пока был с ним, подарил Казуе что-то — странное, неописуемое мужество, которое позволило Казуе впервые в жизни протянуть руку к людям вокруг и ухватиться за них. Он дал Казуе силы разрушить стены, высокие как небо, и увидеть, что по ту сторону есть люди, которым он небезразличен. Год назад Казуя был одиночкой; одиноким и, возможно, несчастным, без каких-либо причин думать, что это может измениться. А потом появился Савамура, посмотрел прямо на Казую и увидел его. И каким-то образом, каким-то образом он помог Казуе увидеть всех остальных, кого он отталкивал, потому что думал, что это единственный способ спасти себя от того, чтобы снова стать тем маленьким, брошенным ребёнком. И хотя это страшнее — знать, что вокруг Казуи есть люди, которые увидели те части его самого, которые он годами скрывал, — он не хочет возвращаться к тому, как было раньше. Даже с той болью, которую он чувствует, думая о Савамуре и о том, как сильно он его любит, он не хочет возвращаться к онемению, которое было прежде, потому что мир теперь стал намного ярче, даже если солнце так далеко. И… Казуя, возможно, не сможет удержать Савамуру, но он может сохранить немного этого света. Немного той отчаянной смелости, которая позволяет Савамуре каждый раз протягивать руку без страха, что это будет больно, наивного и доверчивого в лучшем смысле. Казуя никогда не сможет быть таким, не после той жизни, которую он прожил, но он хочет держаться за этот кусочек безрассудной, незапятнанной храбрости, которую Савамура ему подарил, потому что, как и Савамура, это изменило его жизнь во что-то большее, чем он когда-либо думал, что сможет иметь. В детстве он научился не доверять и не желать. Теперь, будучи взрослым, он понимает, что, возможно, это был неверный урок. Что, возможно, его протянутая рука будет отброшена, но и так же вероятно, что её схватят — крепко и уверенно — на другом конце. Он думает о своей бабушке, которая выглядит намного старше своих лет, о тихом чувстве вины дедушки и о том, как его мама улыбалась ему и Савамуре, когда они сидели напротив неё за завтраком, с такой сильной тоской в глазах, что это обожгло его. Казуя давно списал их со счетов, и он всё ещё считает, что не был неправ, но… В конце концов, если ничего не получится с бабушкой и дедушкой или с отцом, который заставил его самого о себе заботиться, когда всё пошло наперекосяк… Если ничего не получится, это будет нормально. Не только потому, что у Казуи есть бейсбол, но и потому, что у него есть и другие люди. Казуя может позволить себе попробовать, потому что это больше не разобьёт его. Он уже сам разбил своё сердце сильнее, чем кто-либо другой мог бы это сделать, и он пережил это благодаря людям, которых каким-то образом нашёл на своём пути. — Правда не думал, что ты приедешь, — говорит его дедушка, ожидая у старой машины перед станцией. — Бабушка сказала, что ты был довольно твёрд в своём решении не приезжать, когда говорил по телефону. — Ну, — говорит Казуя, — вот я здесь. — Вот ты здесь, — повторяет дедушка, и затем улыбается, более искренне, чем Казуя видел за последние несколько лет. — Вот ты здесь. Позднее лето превратило поля фермы его бабушки и дедушки в идиллию. Несколько наёмных работников, несмотря на палящее солнце, стоят на лестницах, собирая последние вишни с высоких деревьев с длинными ветвями. Бабушка Казуи сидит на веранде с его мамой, обе одеты в старые футболки и мягкие хлопковые брюки, закатанные до середины икр, перебирая собранные ягоды руками и сортируя их по разным корзинам для продажи или приготовления сока. Казуя выходит из машины и медленно подходит к ним, бросает свою дорожную сумку на нижнюю ступеньку и садится напротив них. Его волосы распущены, падают на лицо, скрывая его, когда он протягивает руку и берёт мешок с несортированными вишнями. Он ставит его между коленями, зачерпывает ягоды руками, как будто черпает воду из реки, и начинает сортировать их сам. — Казуя, — начинает бабушка, — тебе не обязательно… — Я раньше дразнил Савамуру тем, что он из деревни, — говорит Казуя. — Тем, что он может потеряться в Токио, что он любит охотиться на жуков и играть на улице в грязи, снегу и слякоти. — Он сухо усмехается. — Но знаете, некоторые из моих лучших детских воспоминаний связаны с этим местом, где я учился делать такие вещи. Его мама издаёт тихий, сдавленный звук, и Казуя решается взглянуть на неё. Она смотрит на него так, будто видит впервые, или, может быть… Казуя сглатывает, может быть, так, будто думала, что больше никогда его не увидит. Руки бабушки, покрытые морщинами, замирают, стебли вишен застряли между её опухшими суставами, а глаза тёмные и печальные. — У этой старухи ещё есть чему тебя научить, — говорит бабушка, а затем смотрит мимо Казуи туда, где его дедушка поднял его сумку и наблюдает за ними с края ступенек. — И у этого старика тоже. — Я не прощаю вас, — говорит Казуя, наблюдая, как глаза бабушки закрываются. Его мама сжимается, её руки хватаются за собственные брюки. — Я был всего лишь ребёнком, и если бы вы хоть немного заботились, вы должны были бы присматривать за мной, когда мама не могла. Вы должны были заметить, как много всего шло не так. — Он бросает лучшие ягоды в контейнер для продажи, а остальные — в мешок для других целей. — Но… — Казуя откидывает волосы с лица, позволяя соку вишен на пальцах окрасить его волосы. — Я тоже причинял боль людям, а они всё ещё… — Взгляд бабушки возвращается к нему, и сквозь морщины, пигментные пятна и усталость в плечах, вызванную обстоятельствами, а не возрастом, Казуя вспоминает женщину, которая сажала его к себе на колени и учила, как отличить хороший баклажан от плохого, и этот урок служит ему хорошо даже сейчас. — Кто-то недавно напомнил мне, что учиться и меняться поздно только тогда, когда мы мертвы. Если вы сможете научиться смотреть на меня… — он думает об отце, впервые за годы встретившем его взгляд, а затем о Крисе, Курамочи и Савамуре, боже, Савамуре, который ни разу не отводил взгляд, — …то, может быть, я смогу научиться прощать людей за то, что они меня подвели. Его бабушка не тянется к нему. Вместо этого она берет за руку его мать, осторожно сжимая её, пока смотрит на него прямо. — Это звучит… правильно, — говорит она. Его дедушка снова ставит сумку Казуи на пол, прямо у двери, снимает свою старую, выцветшую бейсболку LA Dodgers и, точно так же, как делает сам Казуя, откидывает волосы с лица, прежде чем вернуть кепку на место. — Даже более чем справедливо, — хрипло отзывается он, в то время как мать Казуи вновь выдергивает свою руку и начинает перебирать вишни. Когда бабушка уходит на кухню готовить обед, а дедушка возвращается в сад собирать вишни, Казуя остается с матерью на веранде. Тишину между ними нарушает лишь звук ток-шоу, доносящийся из старенького AM-радио на узком подоконнике кухни. — А как же я? Казуя поднимает взгляд. Мать снова замерла, больше не сортирует вишни, только смотрит на него. Губы у неё бледные и сухие, как это давно стало привычным, глаза едва темнее кругов под ними. — Что? Её губы трогает крошечная, невозможная в своей печали улыбка. — Возможно ли, что ты когда-нибудь простишь меня? — Это… — слова застревают у него в горле, но он сглатывает и заставляет себя продолжить: — Это другое. — Другое? — с печальной задумчивостью переспрашивает она. — Или от меня просто осталось слишком мало, чтобы можно было простить? Руки Казуи дрожат, и вишни выпадают из его пальцев, катясь по пледу. — Это не одно и то же, — говорит он ровным голосом. — Ты знаешь, что это совсем не одно и то же. Это не твоя вина. Звучит почти механически, как что-то, что он повторял себе настолько часто, что теперь говорит это автоматически. Она вздрагивает, и у него скручивает желудок. — Я никогда не хотела тебя бросать, Казуя. — Она бледно улыбается ему, и он вдруг хочет откинуть её волосы назад, чтобы лучше запомнить этот осознанный взгляд. — Я люблю тебя. — Я знаю, — отвечает Казуя и постукивает себя по виску. — Здесь. Я знаю это здесь. Но… — Он опускает руку к груди, и её улыбка исчезает. — Хотела бы я, чтобы у меня было больше времени, вот так, — говорит она. — Чтобы быть лучше, вот так. Я хотела… — Казуя слегка поднимает бровь, и она отводит взгляд к полю. Кожа на её шее такая тонкая и бледная, что он видит голубоватые прожилки вен. — Я хотела увидеть, как ты играешь, Казуя. Я хотела… Я хотела увидеть, как ты играешь в профессиональный бейсбол, с твоим именем и номером на спине, и вспомнить того маленького мальчика, который умолял меня задержаться на улице ещё немного, чтобы попрактиковаться в замахе. Она закрывает глаза и протягивает руку. Он позволяет ей взять свою ладонь в её холодные пальцы. — Это… — Тебе не нужно говорить, что всё в порядке. Очевидно, что это было совсем не так. Это не то, что я бы выбрала сделать с тобой. Ты должен в это верить, Казуя. — Её хватка неожиданно крепкая. — Ты должен в это верить. — Я долго не понимал. Никто мне ничего не объяснил. Дедушка и бабушка, отец… Все молчали, когда твои вещи исчезали из дома после тебя. Я чувствовал себя мебелью, которая больше никому не нужна. Почему ты даже не попыталась мне объяснить? Она отпускает его руку. — Ты был таким маленьким, Казуя! Как я могла объяснить своему девятилетнему сыну такое? — Дети не глупые, — говорит Казуя. — Я не был глупым. Тебе не следовало… Тебе не следовало просто уйти, вот так, не сказав ничего. — Я не хотела… Я думала, что всё будет в порядке, если найду подходящее лекарство. — Она смеётся, и её смех звучит хрипло, с надломом. — Я и правда нашла, только вот это заняло годы, и мне всё равно не позволят его принимать, потому что мы живём в обществе, которое предпочитает притворяться, будто меня не существует, вместо того чтобы признать реальность. Она смотрит вниз на свои руки, кончики пальцев испачканы красным. Тяжело вздыхает. — Но я всё равно чувствую себя такой реальной, что это даже больно. — В этом я тебя, по крайней мере, понимаю, — тихо бормочет Казуя, а потом прикусывает нижнюю губу, пожалев о сказанном, и поправляет очки, поднимая их на переносице. — Забудь. Она поднимает на него взгляд из-под ресниц, чуть колеблется. — Из-за твоего парня? По телу Казуи пробегает волна жара, сменяющаяся ледяным холодом. Он смотрит на неё широко раскрытыми, непонимающими глазами. — Что? — Эйдзюн, — говорит она. — Вы смотрели друг на друга, как… — У меня нет парня, — резко отвечает Казуя. Она вздрагивает, и он стискивает зубы, закрывает глаза. — Это не… Профессиональные спортсмены не заводят себе парней. — Ох, — тихо произносит мать. — Он был очень хорошим мальчиком. Она сутулится, скрестив руки на груди. — Он мне понравился. — Мне тоже, — отвечает Казуя. Это звучит слишком слабо. Недостаточно. Всё недостаточно. — Было приятно видеть тебя счастливым, особенно после того, как сильно я испортила твою жизнь. — Ты не… — Казуя запинается и на несколько долгих секунд застывает, глядя на её профиль, в котором читается поражение. — Что сделано, то сделано. — Да, — кивает мать. — Думаю, ты прав. Казуя подаётся вперёд и снова берёт её за руку. — Ты спрашивала, смогу ли я когда-нибудь тебя простить, — говорит он. — Я не стану врать, что никогда не злился на тебя, что никогда не винил тебя. Я иногда бываю жестоким. И беспощадным. Даже к самому себе. Он коротко, сухо смеётся. — Особенно к себе. Но я… — Он запинается, проводит языком по зубам. — Единственное, за что мне вообще есть смысл тебя прощать — это за ложь. А если смотреть в масштабах всей жизни, это не так уж много. — Казуя… — Даже если ты забудешь этот разговор, — продолжает он, — или меня… Я хочу… — Он моргает, отгоняя жжение в глазах. — Я хочу, чтобы ты не сдавалась. Потому что ты обещала мне, когда я приезжал к тебе прошлым летом, что придёшь на одну из моих игр. Она выдыхает, дрожащими губами. — Ты сам сказал мне не давать обещаний, которые не смогу сдержать. — Тогда и не обещай. — Он чуть крепче сжимает её руку. — Сделай это целью. — Я не могу контролировать… — Она облизывает пересохшие губы. — Целью? Может, мечтой. — Иногда смотреть в будущее очень сложно, — говорит Казуя, — когда кажется, что всё вокруг — сплошная бессмысленная чушь. Он знает. Именно поэтому выбрал бейсбол. Из-за вызова, ради алмазного поля под его наблюдением, ради признания, которого он добился только собственным мастерством. — У нас с тобой не одно и то же. Я не… Я не могу понять, что значит быть тобой. Я просто предлагаю тебе что-то, за что можно держаться, наверное. — Поход на бейсбольный матч? «Что бы ты там ни нашёл, что смогло стереть часть печали из твоих глаз, попробуй найти это снова». — Нет, — говорит Казуя. — Немного оптимизма. — Он хочет заплакать, но он уже устал от слёз. Вместо этого он думает о Савамуре, лежащем рядом с ним в постели в Сан-Франциско, о руках и сердцах, связанных вместе, и о страхе, отброшенном перед лицом настоящего, всепоглощающего счастья, которое превратило невозможное в ничто. Он держится за этот яркий, солнечный момент из памяти, настолько близко, насколько может, не позволяя ему выжечь его изнутри. — Немного надежды. — О, — говорит она, и на её лице появляется дрожащая улыбка. — Хорошо, тогда. Я постараюсь запомнить это. Его бабушка нарочито не смотрит в окно, когда он через минуту заходит на кухню. Вместо этого она пристально смотрит на травы на подоконнике, аккуратно срывая несколько красных листьев шисо. — Это растение уже слишком большое для горшка, — говорит она, и её голос слегка дрожит. Казуя слышит, как за стеклом плачет его мама. Но это не звучит печально. — Мне нужно взять горшок побольше, в сарае, — продолжает бабушка Шинода, бросая только что сорванные листья в кастрюлю с водой, которая быстро закипает. — Может, взять ещё один маленький горшок? — спрашивает Казуя, и она поднимает глаза, чтобы встретиться с его взглядом. В хрупкой радости, которую он видит в них, он впервые замечает сходство с самим собой. — Чтобы разделить растение. Я мог бы взять один себе, чтобы выращивать его у себя в квартире. — О, ты любишь садоводство, Казуя? — Она вытирает руки о футболку, испачканную вишнёвым соком, а под ним — остатками граната. — Нет, — говорит Казуя, — но я… я пытаюсь научиться. — Он протягивает руку к ней, начинает отводить её, но она не позволяет, хватает его за запястье и тянет за собой к задней двери, к дорожке, ведущей к сараю. — Тогда пойдём возьмём тебе горшок, — говорит бабушка Шинода, и Казуя, с громко стучащим сердцем, следует за ней на улицу.

⚾

В команде первогодок оказалось три питчера и кетчер. — В прошлом сезоне Мэйдзи был топовым бейсбольным университетом, — говорит Такарада, когда Казуя с лёгким удивлением отмечает этот факт. — Чего ты ожидал? — Я ничего не ожидал, — отвечает Казуя и делает долгий глоток воды. Волосы липнут к шее, жарко и неуютно. — Ты и Савамура в прошлом сезоне прилично разогрели интерес к Мэйдзи. Вы оба всё ещё здесь. Это логично. — Логично, да? — усмехается Казуя. — Ну, жаловаться на обилие питчеров я точно не буду! Кетчеру нужно как можно больше практики! — Не каждый кетчер — это будущий звёздный номер один Миюки Казуя. — Вот этого, — Казуя весело смеётся, — я уж точно не ожидал! Такарада морщит нос, едва сдерживая смешок. — Будь с ним помягче, Миюки. Он вроде славный парень. — О, так это время для новой влюблённости в первогодку? — Заткнись, идиот, — фыркает Такарада. — Они ещё дети. Кстати, ты собираешься на матч Ханшин через пару недель? Остальные твои школьные дружки вроде как идут. Казуя на мгновение задерживает дыхание, но маскирует это коротким покашливанием. — Какой матч? — Он стягивает с запястья резинку для волос и собирает влажные пряди в узел на макушке. Надеется, что лёгкая дрожь в пальцах можно списать на жару или усталость. — Через пару недель… Это же будет серия игр против Сваллоус на Мэйдзи Дзингу? — Верно, — кивает Такарада. — Кумай говорила, что Ширасу собирается пойти вместе с ребятами из Сейдо. Я подумала, что ты тоже будешь с ними. Наверное, что-то обсуждали в чате, куда Казуя принципиально не вступает. Скорее всего, Крис или Курамочи скоро сообщат ему, если его действительно звали. Он уверен, что звали. Он задумывается, каково будет сидеть в зрительском ряду и смотреть, как Савамура подаёт другому кетчеру. Тот самый фастбол, который они оттачивали вместе весь прошлый университетский сезон. От одной мысли становится муторно, и это глупо, потому что так или иначе всё должно было прийти к этому. Даже если бы между ними ничего не случилось. Контракты не подписывают парами. Драфты не проходят таким образом. Двух высоко котируемых игроков никогда бы не выбрали в одну команду. — Я… не знал, что они планировали. Я вообще не особо слежу за своими старыми школьными друзьями. Казуя переводит взгляд на поле, где Нумамото уже в четвёртый раз подряд гоняет первогодок по изнурительной полосе препятствий, проверяя их выносливость. Один из питчеров выглядит так, будто сейчас рухнет, но кетчер с посредственной реакцией улыбается, стиснув зубы, даже несмотря на то, что пот градом катится по его лицу. — А что? Намекаешь, что ждёшь приглашения? — Мне не нужно приглашение, — Такарада протягивает ему полотенце. — Это Мэйдзи Дзингу. Я могу пойти, если захочу, и у меня полно друзей, которые тоже с радостью составят компанию, особенно с учётом студенческих цен на билеты. Но если ты всё же решишь идти, я бы не отказалась пойти с тобой. — Ладно, — отвечает Казуя. — Буду держать в курсе. — Отлично! — Она весело улыбается и суёт ему в руки ледяную бутылку с водой. — Гидратация, капитан! Казуя приподнимает бровь, но делает долгий глоток, пока Такарада уходит к Учиде, который прикладывает лёд к руке после бросков в сетку. Он уже выглядит сильнее, чем в прошлом году. Не так силён, как Савамура в это же время прошлым летом, но прогресс есть. С этим можно работать, особенно если среди первогодок найдётся кто-то с потенциалом стать хорошим фастбол-питчером. Раздаётся шлепок полотенца, удар по пояснице, и Казуя оглядывается. Курамочи, насквозь мокрый от пота, ухмыляется. — Ну, что думаешь? Как тебе новички? — Сгодятся, — отвечает Казуя, вытирая шею своим полотенцем. — Есть перспективные филдеры? — Болтливый паршивец, играл за Инаширо в прошлом году, — усмехается Курамочи. — Определённо сторонник школы Савамуры: чем громче орёшь, тем больше энтузиазма! — Кстати о Савамуре, — Казуя прищуривается, — что там за история с матчем Ханшина? Улыбка Курамочи слегка меркнет. — Ах, да… Ну… Я как раз думал, как лучше спросить, хочешь ли ты пойти. — По-моему, всё просто, — отвечает Казуя и отводит взгляд. Самый младший питчер раскинулся на земле, тяжело дыша. — Тьфу, козёл, да не в этом дело… — Курамочи взъерошивает волосы и становится рядом, понижая голос. — Я просто не хотел, чтобы ты чувствовал, будто обязан идти или типа того. Если ты ещё не готов… Я знаю, что ты всё ещё… Они больше не говорили о Савамуре. С тех пор, как три недели назад Казуя рухнул на него с эмоциональным срывом перед отъездом к отцу. Казуя не был уверен, не хочет ли Курамочи обсуждать это или не знает как. Выходит, он всё понял неправильно. Курамочи просто не хотел его ранить, потому что, хотя у него и мало такта, добрым он был всегда — столько, сколько Казуя его знал. — К чему тут нужно быть готовым? — Казуя пожимает плечами. — Это просто игра. Курамочи фыркает: — Как скажешь, Миюки. Так что, идёшь? Мне надо во вторник сказать Танбе, он бронирует билеты блоком. — Такарада тоже хочет пойти, — говорит Казуя. — Так что добавь ещё два. Курамочи тяжело вздыхает и тыкает Казую в плечо. — Эй, Миюки, ты уверен? Казуя снова смотрит на него, встречаясь с прищуренным взглядом Курамочи. — Не нужно изображать вид, что ты крутой. — Я ничего не изображаю, — отвечает Казуя. — Что, ты правда думаешь, что я буду реветь вечно? Он укоризненно покачивает перед Курамочи пальцем. — Это был разовый случай, Мочи. Не привыкай. — Да мне и не хочется привыкать! — Курамочи скрещивает руки. — Но это не значит, что надо держать всё в себе, понятно? Это просто значит, что я не хочу, чтобы ты страдал. Грубоватая забота его успокаивает, и Казуя, чтобы скрыть улыбку, тянущую уголки губ, ухмыляется: — Ах, Курамочи, да ты прямо-таки… — Пошёл ты, я закончил! — Лицо Курамочи заливает краской. — Ты невыносим, знаешь это? Улыбка Казуи становится мягче. — Да, знаю, — отвечает он. — Спасибо. Но не переживай. Не из-за этого, ладно? Я всегда знал, что когда-нибудь мне придётся увидеть, как он подаёт кому-то другому. Таков бейсбол. Команда — это команда, но только на сезон. Он хорошо закрывает игры за Тайгерс в этом сезоне. Было бы трусливо с моей стороны не смотреть. — Это не трусость, — тихо говорит Курамочи. — То есть… я не знаю, каково это — иметь бывшего- Казуя вздрагивает прежде, чем успевает себя сдержать, и Курамочи тихо чертыхается. — То есть… я вообще-то мало что понимаю в бэттери, потому что сам никогда в такой не был… особенно в такой… эм… близкой, как ваша. Я даже представить не могу, каково тебе будет увидеть, как он играет с кем-то ещё. — Но я хочу это увидеть. Это не комфортно, но я хочу. Казуя улыбается искренне. Ему больно, но это правда. — Хочу увидеть, как парень, который впервые бросил фастбол в землю, когда я поднял для него перчатку, выходит на поле в высшей лиге. — Осторожнее, — говорит Курамочи и мягко толкает его плечом. — Ты начинаешь звучать сентиментально. — Упаси боже, — усмехается Казуя и снова смотрит на поле, точно зная, что ни один из этих новых питчеров не попросит покидать с ним мяч после тренировки.

⚾

Тренировки есть тренировки, и изнуряющий график, вместе с полной нагрузкой по учёбе, — это то, к чему Казуя давно привык. Быть капитаном значит лишь больше встреч с Маэдой и Нумамото, а также официальное разрешение вести записи обо всех игроках, вместо того чтобы заполнять задние страницы тетрадей, которые он годами хранил в ящиках своего стола. Ответственности теперь больше, чем когда он был капитаном в Сейдо, но у него есть на это время. Часы, которые он привык выделять для Савамуры — между занятиями в бэттинг-кейдже, работой с питчерами и разбором учебных материалов, — теперь зияли пустотой, и заполнять их дополнительным бейсболом было даже в каком-то смысле облегчением. — Я просто звоню узнать, как ты, — говорит Крис, когда звонит Казуе через две недели после начала нового семестра. Звонок раздаётся в тот момент, когда Казуя разглядывает листья своего нового шисо. Тонкие стебли наконец начали расти, и теперь он почти уверен, что растение не погибнет, прежде чем пустит корни. — Ты что, мой новый отец? — Казуя проверяет почву кончиками пальцев. Она ещё слегка влажная. Бабушка предупреждала, что не стоит переливать воду, но Казуя до сих пор не до конца понял, что именно это означает. Простой поиск в интернете не дал особой ясности. — Нет, — отвечает Крис, и Казуя легко представляет его невозмутимо-раздражённое выражение лица. — Я твой друг. — Ты за всеми своими друзьями так следишь? — Казуя решает, что шисо не погибнет, если он не польёт его ещё день. — Или я особенный? — Конечно, слежу, — безразлично отзывается Крис, не реагируя на поддразнивание. — Я только что разговаривал с Танбой. — И я следующий в твоём списке? — Казуя потирает лицо. — Или это насчёт игры Ханшин Тайгерс? — И то, и другое. — Если ты с Курамочи будете так обо мне беспокоиться, я скоро сам начну думать, что выгляжу хрупким. — Ты не выглядишь, — спокойно говорит Крис. — Просто… Савамура всё ещё… Он не заканчивает фразу, но Казуе это и не нужно. — Я тоже, — тихо отвечает он. — Но это всего лишь игра. Крис усмехается: — Разве для таких, как мы, Миюки, это когда-нибудь просто игра? Он не даёт Казуе ответить, вместо этого задаёт ещё один вопрос: — Курамочи переживает? — Я рассказал ему, — говорит Казуя, оставляя своё внимательное изучение шисо. — О Савамуре. О многом, думаю. — И? Казуя выходит в гостиную и падает животом на подушку, которую ни он, ни Курамочи так и не убрали. По телевизору идёт вечерний выпуск новостей, но Казуя смотрит на экран, не вникая в изображение. — Всё прошло… лучше, чем я мог ожидать. — Мне кажется, ты вообще редко представляешь себе положительные исходы чего-либо, если это не касается игры, — тихо говорит Крис. Казуя закрывает глаза, позволяя оправе очков вдавиться в висок. «Я боюсь провести всю жизнь, думая о худшем, что может случиться!» — сказал бы Савамура. Казуя выдыхает: — Да, пожалуй, ты прав. — Думаю, будет хорошо, если ты пойдёшь, — Крис прочищает горло. — На матч Ханшин со всеми. — Почему? — Потому что это будет важно для него, — отвечает Крис. — И для тебя тоже. — Может быть, — соглашается Казуя, а затем переворачивается на спину и спрашивает Криса про его собственный сезон, который проходит стабильно и с хорошими шансами на осенний плей-офф. Перед сном, когда Курамочи уже давно вернулся домой, недовольно ворча после дополнительной тренировки, и доел оставленный для него ужин, Казуя наконец берёт телефон. Он старается не смотреть на длинную цепочку непрочитанных сообщений с их последней ссоры, чувствуя, как неприятно сжимается желудок. Если я приду, пишет он, ты обязан меня впечатлить, Савадурок. Ответ приходит через пару минут, как раз когда Казуя уже собирается сдаться и надеть маску для сна. Я впечатлю тебя за первые десять подач! Буквы размыты без очков, но они тянут его за собой, прямо в прошлое — в тот самый год назад, когда Савамура стоял перед ним в футболке, явно меньшей нужного размера, упрямый до последней черточки в лице, готовый бросить мяч ему в перчатку после долгого перерыва. Казуя помнит, как его тогда развеселило это зрелище. Как он присел, подавая знак, внимательно оценивая изменения в стойке Савамуры. Помнит ожидание. Помнит тот едва уловимый, спрятанный в уголках губ всплеск нежности, который чуть не выдал его с головой. Я думал, тебе не нужно десять, — пишет он перед тем, как закрыть окно чата и натянуть маску на глаза, не зная, сможет ли заснуть, пока перед закрытыми веками стоит призрачное, но слишком живое выражение упрямства на лице Савамуры.

⚾

Стадион Мэйдзи Дзингу никогда не бывает по-настоящему пустым. Даже в дождливые дни, даже на университетских матчах, которые считаются наименее популярными в верхнем эшелоне бейсбола, здесь всегда собирается приличная толпа. Но сегодня — первый вечерний матч серии против ведущей команды NPB — и зрители заполнили трибуны до отказа. Чёрно-жёлтая волна болельщиков разлилась за третьей базой, а остальной стадион залит оттенками тёмно-синего, красного и белого. В воздухе витает напряжённая энергия, которую Казуя не ощущал уже давно. Он нечасто сидит в зрительском ряду — большую часть времени он проводит на поле в самой игре. Но в ожидании матча есть что-то электрическое. Может быть, это просто волнение толпы, которое действует на его и без того оголённые нервы. Он весь день не находил себе места, зная, что снова увидит Савамуру вблизи, впервые за несколько месяцев наблюдая за его сосредоточенным взглядом на питчерской горке. Казуя сидит между Ширасу и Такарадой, игнорируя жест Курамочи, предлагающего место рядом с ним в следующем ряду. Их компания почти полностью состоит из его бывших школьных товарищей по команде, и у большинства из них есть хотя бы один флаг в поддержку Ханшина. Когда объявляют состав Тайгерс, они кричат и шумят так громко, что Казуя уверен — Савамура их услышал. И действительно, выходя на поле, Савамура поднимает голову и оглядывает их небольшой угол трибун. Потом машет обеими руками и радостно выкрикивает: — Оши, оши! В тот же миг вся фан-зона Ханшина дружно вторит ему громогласным «Оши, оши!». Савамура тут же отшатывается, словно напуганный щенок, и Казуя запрокидывает голову, хохоча, держась за живот. — Этот парень, — выдыхает он сквозь смех, — всегда был уморительным. — Ага, — усмехается Ширасу. — Настоящее шоу, правда? — Он скользит взглядом по Казуе. — Честно говоря, удивлён, что ты всё-таки пришёл. — Да ну? — Думал, ты будешь слишком занят тем, чтобы притворяться, что не скучаешь по Савамуре. Казуя застывает, но быстро одёргивает себя, переводя взгляд на Савамуру, который начинает разминку, сжимая меловые пальцы вокруг мяча. Филдеры расходятся по своим местам, и второй базовый — уже опытный игрок — выкрикивает что-то через всю площадку. Савамура, весь в своей неизменной энергичности, кричит что-то в ответ и размахивает руками с возмущением. — В любом случае, я бы никого не смог обмануть, да? — Не смог бы, — подтверждает Ширасу и лениво поднимает свой флажок с таким безразличием, будто его силой притащили на стадион. Казуя снова смеётся, встаёт и прячет руки в карманы — у него нет никакой символики Тайгерс. — Ты выглядишь так, будто тебя сюда притащили насильно, — фыркает Такарада, наклоняясь ближе. — Хватит изображать заключённого, болей нормально! Она суёт ему в грудь пластиковую трещотку, и Казуя успевает перехватить её одной рукой. — Давай, веселись! — Ладно, ладно, — ухмыляется Казуя. — Надеюсь, ты понимаешь, что команды я слушаюсь только от тех, с кем встречаюсь~! — Враньё, — тут же парирует Такарада. — Ты бы не выполнил приказ даже под угрозой смерти, псих, помешанный на контроле. Наверняка и в постели команды раздаёшь. Она осознаёт, что сказала, только когда замечает, как кровь приливает к щекам Казуи. — Не верю, что ты заставил меня это произнести вслух! — Это не я, — отводит взгляд Казуя, чтобы она не увидела его румянец. — Ты сказала это сама! Он машет у неё перед лицом трещоткой, и Такарада визжит от неожиданности. А затем Савамура кланяется аутфилдерам и инфилдерам, занимает позицию и начинает замах, ровно на семь часов. Казуя забывает обо всём остальном, следя за этим до боли знакомым движением ноги и идеальной подачей, когда мяч слетает с кончиков пальцев с едва заметной задержкой. Он пересекает зону страйка и с идеальной точностью оказывается в ловушке кетчера. — Страйк один! — раздаётся голос ампайра, и трибуны за Казуей взрываются ликующим ревом. Игра начинается мощно. Савамуре требуется всего одиннадцать подач, чтобы выбить первых трёх бэттеров, ловко сочетая прямые фастболы и чейндж-апы. Две подачи отбиваются в фол, но никто не выходит на базы, а толпа шумит так, что, кажется, стадион дрожит. Савамура выходит с поля с румянцем удовольствия на щеках, и Казуя провожает его взглядом, когда тот скрывается под трибунами, направляясь в дагаут. Интересно, не растирает ли он сейчас руку маслом с эвкалиптом, чтобы держать мышцы в тонусе между подачами. Игра не слишком напряжённая. Нападение Ханшина давит Ласточек, чей питчер никак не может разыграться, а разрыв в счёте только растёт. Савамура и его новый кетчер продолжают выбивать одного бэттера за другим. Долго это не продлится — соперники постепенно привыкают к его скорости и траектории броска. Это… хорошее выступление, и толпа за спиной Казуи наслаждается матчем. Канемару и Маэдзоно спорят, смогли бы они отбить подачу Савамуры, а Набэ ведёт оживлённую дискуссию с Кумай о шорт-стопе Ханшина, время от времени вмешивается Ширасу. Танба молча сидит с телефоном, скорее всего, следит за матчем Драконов, где играет Крис. Курамочи держит Каваками в мягком захвате, и они смеются над чем-то, на чём Казуя не может сосредоточиться. Но, несмотря на уверенную победу Ханшина, внутри Казуи растёт недовольство. — Ты не выглядишь довольным, — замечает Такарада, легко постукивая его по ноге. — Почему? Савамура же хорошо играет, разве нет? — Конечно, — отвечает Казуя. Правда почти готова сорваться с губ, но он сдерживается. — Можно сказать и так. — Что это значит? Такараде даже не нужно смотреть на него — она не отрывает взгляда от питчерской горки. Казуя тоже, сжимая в руках банку холодного кофе, купленного после четвёртого иннинга. Она уже давно нагрелась, а алюминий слегка смят в его пальцах. Кетчер хорош. Он уверенно ведёт праворукого сайдармера от страйка к страйку одной и той же подачей. Это впечатляет, но… Савамура никогда не был бы лучшим, избегая биты. То, в чём он действительно силён, в чём он живёт, так же, как Казуя, — это разнообразие. Он любит подачу на контакт, вынуждая бэттеров отправлять мяч в лёгкие полёты или прямо в ловушку шорт-стопа. Он любит обманывать соперника, заставляя махать битой по мячу, который даже близко не проходит по зоне страйка. Он любит смотреть, как бэттеры отшатываются от подачи, а мяч влетает точно в центр над тарелкой. Савамура сейчас, в форме Ханшина, с его именем и номером двадцать на спине, демонстрирует свою выстраданную точность и возросшую скорость подачи. Он всё ещё держится уверенно, не показывая признаков усталости, несмотря на свой необычный стиль броска. Но в его глазах не бушует пожар — лишь тлеют отдельные языки пламени, и Казуя чувствует, будто наблюдает за диким зверем в клетке, пойманным и прирученным. Скучно. Нет ни одной из его действительно захватывающих подач. Если бы соперник был хоть немного сильнее, он бы давно проехался по Савамуре катком. Казуя задаётся вопросом, понимает ли кетчер, что Савамура раскрывается по-настоящему, только когда может использовать весь свой арсенал. Бэттеры даже не успевают к нему привыкнуть, если ни разу не видят один и тот же мяч. В этом всегда была его сила — наряду с нестандартной техникой подачи. Это было тем, что Казуя каждый раз вытягивал из него, едва натягивал маску и подавал сигнал с домашней базы. И это же он сам разрушил, для них обоих. — Это значит, — произносит он медленно, — что всё это — пустая трата времени. Он делает долгий глоток кофе и снова сосредотачивается на игре. — Не переживай. Ханшин и так победит. В седьмом иннинге с Савамуры выбивают три хита, и его снимают в восьмом, заменяя одним из популярных клоузеров Ханшина. Оставшуюся часть игры Казуя смотрит, будто сквозь туман. Когда всё заканчивается со счётом шесть-два, они вместе с толпой выливаются со стадиона. Казуя выбрасывает пустую банку в контейнер для переработки и хлопает Курамочи по плечу. — Туалет, — коротко говорит он. Ждёт, пока тот кивнёт, и пробирается через толпу к менее загруженной уборной. Опустошившись, он подходит к раковине, моет руки и поднимает глаза. В зеркале на него смотрит тот же Казуя — очки, отросшие лохматые волосы. Но выражение лица выдаёт его с головой: разочарование и злость читаются, как на ладони. — Бля, — бросает он своему отражению. Мужчина рядом бросает на него недовольный взгляд, но Казуя лишь пожимает плечами и выходит наружу. Курамочи всё ещё ждёт его там, где он его оставил. Остальные ушли. — Они пошли к Савамуре, — сообщает Курамочи. — Я не был уверен, что… — Нет, — перебивает Казуя. Он не может. Не сейчас. Не тогда, когда в голове звучит лишь одна мысль: именно он должен был ловить подачи Савамуры в этом году. Савамура взглянул бы на него — и сразу понял бы, что Казуя мечтает выйти на поле, забрать перчатку у этого кетчера и выжать из Савамуры всё его солнечное сияние. Именно этого он не хочет, чтобы Савамура знал. Курамочи понимающе кивает. — Ладно. Придумаю для тебя оправдание. Несварение? Или, может, неконтролируемая диа— — Скажи Савамуре, — перебивает Казуя, — что хватило всего одной. — Что? — Курамочи кривится. — Как-то загадочно, чувак. — Он поймёт, — отвечает Казуя, а затем разворачивается и уходит прочь, теряясь в потоке людей, направляющихся к метро, к автобусу, который довезёт его почти до самой квартиры. Когда он наконец добирается домой, то заваривает себе чай, садится на край стола и, делая неспешные глотки, вспоминает сегодняшний матч, иннинг за иннингом. Каждый знак, который он бы подал, всё ещё живёт в кончиках пальцев. Казуя не может не думать о том, какие чудеса он бы вытянул из Савамуры в этом сезоне, когда его подача стала ещё сильнее. Он знал, что будет тяжело — смотреть, как Савамура подаёт кому-то другому. Потому что Савамура был прав: то, что они значат друг для друга, неразрывно связано с тем, что значит для них бейсбол. Но Казуя не предвидел, что видеть, как кто-то другой ловит мячи Савамуры, но не раскрывает его потенциал, окажется настолько болезненным, словно нож под рёбра. Глупо, что он так себя чувствует. Всё равно ничего нельзя изменить. Когда чашка пустеет, беспокойство не утихает. Курамочи ещё не вернулся, и Казуя, не раздумывая, надевает кроссовки, хватает спортивную сумку, которую до сих пор не разбирал, и выходит. Уже за полночь, улицы вокруг кампуса пустынны. Он направляется к тренировочным полям Мэйдзи. Подходя к воротам у зала C, Казуя замедляет шаги, его сердце глухо стучит в горле. В свете фонаря он замечает знакомую фигуру в ярко-жёлтой куртке для разминки. — Ты не студент, — негромко произносит он в тёплый ночной воздух. Савамура вздрагивает, поворачиваясь к нему. Конечно же, думает Казуя, в своей ветровке Ханшин Тайгерс с броским сочетанием жёлтого и чёрного, он отсюда больше всего напоминает какого-то огромного шмеля. — Собираешься незаконно проникнуть на территорию? — Хотел побегать круги, а рядом с нашей гостиницей мне нигде не нравится! — Понимаю, — Казуя поднимает ключ и встряхивает им, звон разносится в темноте. — Так мне впустить тебя? Или ты собираешься перелезть через забор? — Не будь придурком! — возмущённо выкрикивает Савамура, и его голос звучит резко и отчётливо в ночной тишине. — Прости, — усмехается Казуя. — Это невозможно. Ты ведь уже должен был это понять? Савамура недовольно выдыхает и подходит ближе, вступая в круг света. Лампа отбрасывает на него мягкое сияние, и Казуя облизывает пересохшие губы, не в силах отвернуться. — Ты даже не пришёл поздороваться! — Савамура сверкает глазами. — Мы пошли поесть после игры, а тебя не было! Он сглатывает. — Курамочи передал твоё сообщение, сказал, что у тебя болел желудок! — Савамура резко тычет в него пальцем. — Но это ложь! Ты просто не захотел меня видеть! — Вот это и есть ложь, — Казуя спокойно опускает его палец. Жар от одного единственного касания пронзает его насквозь, и Казуя осознаёт, как сильно скучал по этому. Темнота, одинокий фонарь между ними — он не отдёргивает руку, позволяя их пальцам медленно разъединиться. — Хотя если ты продолжишь на меня кричать, Савамура, я могу передумать~ — Я еще не кричу! — Очередная ложь. Казуя проскальзывает мимо Савамуры, направляясь к воротам, и с дрожащими пальцами вставляет ключ в замок. Пытается провернуть его, но Савамура стоит слишком близко, и он слишком отвлечён. Связка ключей выскальзывает из рук и падает в траву. — Чёрт, — шепчет Казуя и приседает, чтобы поднять их, ставя рядом свою сумку. В тот же момент Савамура тоже опускается на корточки, пытаясь помочь, и внезапно они оказываются лицом к лицу, почти без расстояния между ними. От Савамуры пахнет газировкой, его щеки красные, чуть обветренные. — О, эм… — Савамура внезапно смущается, голос его становится тише, а взгляд Казуи сам собой падает на его губы. Даже в темноте он замечает, какие они потрескавшиеся. Оставляя ключи на земле, Казуя протягивает руку и берёт Савамуру за подбородок, большим пальцем проводя по сухим губам. — Ты же никогда не пользовался бальзамом, — шепчет он. Глаза Савамуры смягчаются, в них читается приглашение. А затем он облизывает губы. И в этот момент Казуя забывает обо всём. Мир исчезает, остаётся только Савамура — с его покрасневшими щеками, мягким взглядом, и ночная темнота, окутывающая их, словно отдельный карман времени. Казуя скользит рукой по его щеке назад, запуская пальцы в волосы, чувствуя, как они струятся меж них. Савамура широко раскрывает глаза, когда расстояние между их лицами сокращается. Его неровное дыхание обжигает Казуе подбородок. — Миюки?.. Казуя притягивает его ближе, наклоняя голову, их губы почти касаются… Но в следующий миг Савамура резко дёргается назад. Казуя застывает, ощущая на губах привкус несостоявшегося поцелуя. Перед ним — Савамура, растрёпанный, его локоны примяты кепкой, губы дрожат. — Нет, — глухо говорит Савамура, сидя в траве, мелко дрожа, несмотря на тёплую ночь. — Нет, не так. Эти слова ударяют в Казую с той же силой, что и бешеная подача Савамуры в его ловушку, столь же неожиданно. Воздух выбивает из лёгких, оставляя его бездыханным, а сердце — саднящим. — Савамура… — Ты сказал… Ты сказал, что у нас этого не может быть. И ты это имел в виду, — голос Савамуры дрожит, его золотистые глаза поблёскивают от слёз, которые он ещё не пролил. Казуя достаточно близко, чтобы рассмотреть веснушки на его носу, облупившуюся кожу у переносицы. Достаточно близко, чтобы сосчитать его ресницы. Но он уже делал это сотни раз. — Ты не можешь так со мной, Миюки Казуя! Ты не можешь!.. Его голос ломается, и вместе с этим разрывается сердце Казуи. Забавно, думает он. Он был уверен, что его сердце уже разбито вдребезги, когда дело касалось Савамуры. Но, кажется, оно может разбиваться снова и снова, когда он смотрит, как Савамура съёживается, отворачивается от него. Казуя тяжело опускается на пятки. — Ты прав, — тихо произносит он. — Я не хотел… — Я думал, что всё будет в порядке… — перебивает Савамура. Его лицо искажено болью, по щекам текут слёзы. — Увидеть тебя снова, после стольких месяцев… Я так этого хотел, что мне казалось, будто я умираю! Казуя закрывает лицо руками. — Знаю… — Когда ты сказал, что придёшь на игру, даже не напрямую… Я… Я подумал, что смогу справиться! Что увижу тебя, и это будет больно, но это будет нормально! — Он шмыгает носом, а Казуя не может заставить себя поднять голову. — Но нет, потому что я всё ещё… я всё ещё… — Ты не одинок в этом, — тихо говорит Казуя, нарушая тишину. Он наконец поднимает взгляд. — На самом деле ничего не изменилось. В глубине души я это знал. Именно поэтому я не остался после игры. Савамура трёт лицо рукавом куртки. — Миюки Казуя, как, по-твоему, я должен отпустить тебя вот так?! — Не знаю, — отвечает Казуя, и его голос предательски дрожит. — Я не всегда… Это не… — Он прикусывает язык, обрывая фразу, затем быстро поднимает связку ключей и отпирает ворота. — Всё. Теперь не нужно незаконно проникать. Он поднимает свою сумку, закидывает её на плечо и отворачивается от поля. — Ты помнишь, как закрыть калитку, когда будешь уходить? Савамура смотрит на него в полном недоумении. — Ты просто… уйдёшь? — Да, — Казуя оборачивается. Савамура всё ещё сидит в траве, раскинув ноги, его губы приоткрыты, брови нахмурены, слёзы теперь текут без остановки. Это разрывает Казую на части. Всё, чего он хочет прямо сейчас, — стереть расстояние между ними и целовать Савамуру, пока тот не перестанет плакать. — Но… Казуя откидывает волосы назад. — Я должен уйти, потому что не знаю, что сделаю, если останусь! Я никогда… — Никогда ещё не желал чего-то так сильно, как забрать Савамуру с собой, стереть эти месяцы разлуки. Он делает глубокий вдох и понижает голос. — И не звони мне. То, что происходит между нами сейчас, не работает. — Значит, ты больше даже не хочешь быть моим другом?! — крик Савамуры разносится по тёплому ночному воздуху. — Ты бы мне этого не позволил, — усмехается Казуя, но улыбка выходит слабой, и он закрывает глаза. — Просто дай мне время понять, как поступить лучше всего, хорошо? — Лучше всего?.. — Савамура рассеянно дёргает за бегунок молнии на своей куртке, и этот звук громче, чем стрекот летних сверчков. — Лучше для кого? — Для нас обоих, — отвечает Казуя и уходит, оставляя Савамуру там, с каждым шагом прочь его сердце всё сильнее требует обернуться. Губы всё ещё покалывает от несостоявшегося поцелуя, а каждый вздох даётся тяжелее, чем должен быть. Позже, когда он возвращается в свою пустую квартиру, пальцы сами пишут сообщение: Может, просто будем переписываться по почте. Пока что. Савамура не отвечает, и позже, стоя под душем, Казуя не может отличить — слёзы это или вода.

⚾

На следующий день Казуя чувствует онемение. Он плывёт сквозь свои обязанности, словно в тумане, присутствует на всех встречах и лекциях, но не запоминает ничего из сказанного. Наконец, после последнего занятия, он покупает американо в маленькой кофейне на кампусе и садится за один из тех столиков, где Такарада и Савамура обычно раскладывали свои учебники по английскому. Обессиленный, он опускает лоб на прохладный металл. Кто-то садится напротив, и Казуя нехотя поднимает голову. Это Такарада. Волосы собраны в небрежный хвост, под глазами тёмные круги — такие же, как у него. — Ужасно выглядишь, — говорит она. Казуя пытается улыбнуться: — Ты тоже. — Да уж. — Она кладёт руки на стол. — Мне нужно задать тебе вопрос. Казуя заставляет себя сесть ровно. В её взгляде есть что-то серьёзное, но внутри него самого уже ничего не осталось, чтобы на это отреагировать. Он выжат досуха. — Если это не о команде, может, подождёт? — Нет. Казуя прикусывает губу. — Ладно. Спрашивай. — Вчера вечером, — говорит Такарада, — после того, как ты ушёл, мы пошли ужинать. — Она раздвигает пальцы по металлической поверхности стола, демонстрируя облупившийся фиолетовый лак. — Савамура сказал, что хочет пробежаться после ужина, а я в шутку предложила ему побегать на нашем поле. Она делает паузу. — А потом, уже по дороге домой, я подумала: а что, если он воспринял мои слова всерьёз? Что-то похожее на тревогу пробивается сквозь апатию, и Казуя чувствует, как челюсть медленно ослабевает. Такарада пристально смотрит на него, и он не может отвести взгляд. — Так что я решила проверить. Просто посмотреть, не нужно ли его впустить. Могла бы, конечно, просто позвонить, но ты же знаешь, как он — ни звонки, ни сообщения не проверяет, так что это был бы пустой номер. — Такарада… — начинает Казуя, но она резко сжимает руки в кулаки. — Ты и Савамура… Вы геи? — спрашивает она ровным, почти шёпотом, голосом. Но этот голос звучит слишком громко. Рука Казуи дёргается, он случайно опрокидывает стакан, и горячий американо разливается по столу, заливая его джинсы. Ни он, ни Такарада не двигаются, чтобы убрать беспорядок. Она просто смотрит ему в лицо, затем сглатывает. — Понятно, — говорит она. Потом встаёт и уходит, а Казуя провожает её взглядом, пока кофе пропитывает ткань его брюк. — Чего с тобой случилось? — шутит Курамочи, когда Казуя входит в квартиру, пахнущий кофе. Тот просто смотрит на него. Улыбка медленно сползает с лица Курамочи. — Ладно, нет, серьёзно. Что случилось? — Такарада спросила, гей ли я, — говорит Казуя. Он опускается на стул, словно ноги больше не держат его. — Я не смог ничего ответить. Я просто… не смог. — Чёрт, Миюки… С чего она вообще это взяла? — Курамочи качает головой. — Хотя, какая разница. Она никому не расскажет. — Дело не в этом, — глухо говорит Казуя. Курамочи нахмуривается. — Тогда в чём? Он делает осторожный шаг вперёд. — Это же Такарада. Она твой друг, — его голос вдруг звучит настороженно. — Чувак, ты меня пугаешь. Ты в порядке? — Нет… — едва слышно произносит Казуя. В ушах звон. — Я не в порядке. — Чёрт, Миюки, только не паникуй… Этого достаточно, чтобы прорвать ледяное оцепенение, державшее его весь день. И вот теперь вместо пустоты он чувствует слишком многое — эмоции обрушиваются на него волнами. — Не паниковать?! — он роняет свои вещи. — Как, чёрт возьми, мне не паниковать?! Ты не видел её лицо! — Она никому не скажет, Миюки! — Это ещё один человек! — Казуя сжимает челюсти. — Ещё один, кто знает! И чем больше становится это число, тем менее безопасно мне становится! — Ты уверен? — Курамочи хмурится. — Твои друзья не отвернутся от тебя, даже если узнают! И не забивай себе голову, но ты талантлив, Миюки! Ты лучше всех, кто играет на твоей позиции на твоём уровне сейчас! Я уверен, что есть команда, которая не стала бы- — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — Казуя презрительно фыркает сквозь накатившую тревогу. — Да, я хорош. Но если это всплывёт, никакой талант не заставит это исчезнуть, Курамочи. — Так не должно быть! — Но так и есть! Это важно! Все живут в какой-то альтернативной вселенной, где обычно всё заканчивается хорошо! Но это… Это не… Потому что Казуя видел, как рушились карьеры, такие же многообещающие, как его. И это не плод воображения, не его выдумки. Он слишком давно знает, кто он, чтобы не замечать, как мир на это реагирует. Он изучил каждый возможный сценарий для таких, как он, и ни один из них не заканчивался победой. Можно до хрипоты спорить, что Тадано, один из лучших питчеров своего поколения, не был вычеркнут из драфта NPB из-за подозрений в гомосексуальности. Что, возможно, это был скандал, связанный с фотографиями откровенного характера, который привёл к тому, что ни одна команда не выбрала его на драфте. Но если Казуя сравнит историю Тадано с историей звездного бэттера Инори, который тоже оказался в центре скандала с порнографическими материалами, но с молодой актрисой, то станет очевидно: Инори всё равно выбрали во втором раунде, а Тадано пришлось уехать из страны, чтобы получить хотя бы призрачный шанс играть в бейсбол хоть где-то. Казуя видел репортажи о скандале с Тадано по телевизору и наблюдал, как заголовки, описывающие Тадано Казухито как сексуального девианта, не сходили с первых полос неделями, в то время как новости о провинившемся Инори, которому, вероятно, выпишут штраф от бейсбольной комиссии за нарушение общественного порядка, быстро исчезли из эфира. И если Казуя сейчас потеряет бейсбол, после того как он уже отказался от Савамуры, который до сих пор не ответил на его сообщение, отправленное прошлой ночью… — Так это не работает, — наконец говорит он. — Всё было бы просто, если бы это работало так. Мне наплевать на мнения или на то, считают ли меня злым или грубым! Всё, что меня волнует, — это надеть форму и выйти на поле, чтобы сразиться в сложных играх! Но мы живём не в таком мире… Курамочи, наконец, подошёл достаточно близко, чтобы положить руку на его плечо, и твёрдость этого прикосновения возвращает Казую к реальности. — Такарада не станет распространять это, — снова говорит он. — Она твой друг. — Пока что? — спрашивает Казуя, а затем заходит в ванную и запирает дверь. Густой утренний туман был куда легче, чем этот удушающий груз поражения.

⚾

На следующее утро он появляется на тренировке в последнюю минуту, и Такарада ждёт его у ворот. — Почти опоздал, — спокойно говорит она, не отрывая взгляда от планшета. — Почти не считается, Такарада, — отвечает Казуя. Он пытается пройти мимо, сердце его сжимается, но она хватает его за запястье. — Эй, — осторожно произносит она. — Я кое о чём подумала. — О, — говорит Казуя, хотя обоим очевидно, что его рука в её хватке слегка дрожит, выдавая его. Она с удивлением смотрит на него, а он в ответ выдаёт неглубокую улыбку. — О чём? — Ты действительно был в сложной ситуации, да? Тебе пришлось слушать, как я говорю о твоём… — Дело было не в этом, — перебивает её Казуя. — Савамура хотел сказать тебе, но я… — Он закрывает глаза. — До недавнего времени я никому не говорил. До Савамуры я никогда не ставил себя в положение, в котором кто-то мог бы узнать. Я… я просто боялся. Это… Это будет звучать паршиво, если я скажу, что дело было не в тебе, да? Но так и есть. — Нет, — отвечает Такарада, встречая его взгляд. — Так даже лучше. Это облегчает, что дело было не во мне. — Ты мой друг, — говорит Казуя, и голос его дрожит, зацепившись за это слово, но он всё же произносит его. — Я не хочу тебя ранить, даже если, похоже, постоянно это делаю. — На самом деле, всё это, — Такарада отпускает его запястье, чтобы закрыть ворота, —расставляет всё по местам. Все твои решения, твои подколки в мой адрес… Всё было из-за этого? — Да, — срывается у него. — Из-за этого. — Тогда я могу понять. — Она запирает ворота, прижимая папку к груди. — Я не отстраняюсь, видишь? Но, Господи, Миюки, как ты вообще справляешься с таким секретом? — Когда нет выбора, это просто. — Он криво улыбается. — Привыкаешь. — Правда? — Она замирает. — Миюки, Курамочи сказал… Ты знаешь, что я никому не скажу, да? Я… Я думаю, что именно осознание того, какой риск для вас обоих всё это несёт, заставляет меня меньше злиться. — Это хорошо, — говорит Казуя. Он знал это. Он доверял ей. Но услышать это вслух всё равно оказывается облегчением. — Спасибо, Такарада. — Да… Ладно. — Она разворачивается и направляется туда, где Нумамото отчитывает игрока из второго состава за опасный хват биты, способный привести к травме. Но, сделав пару шагов, останавливается и оборачивается. — Но знаешь, Миюки… Это кажется неправильным. Он словно получает удар. Он не ожидал этого. — Что? — спрашивает он, преодолевая внезапную боль. — Что ты и Савамура больше не вместе, — говорит Такарада, и боль трансформируется во что-то другое, менее резкое, но более глубокое. — Я думаю… — Она задумчиво сжимает губы. — Думаю, если смотреть назад, Савамура постоянно напоминал тебе, каким весёлым может быть бейсбол. Казуя моргает, а она улыбается. — Разве ты не считаешь, что вы оба показываете свою лучшую игру, когда можете позволить друг другу блеснуть? — Она смеётся. — То же самое и с вашими характерами. Вы раскрываете друг в друге лучшее. Я думала, что дело в вашей мощной бэттери, но… Партнёры, как вы, ведь не так уж и распространены, да? Казуя не отвечает, но по удовлетворённой улыбке Такарады видно, что ему и не нужно. Если он отвлекается на тренировке, то остаётся надеяться, что никто этого не замечает. Он бегает круги, отбивает мячи и думает о том, что, возможно, больше никогда не найдёт человека, который сумеет не порезаться обо все его острые грани так, как это умел Савамура Эйдзюн.

⚾

Вот так ты разговариваешь с Фуруей, да? гласит тема первого письма между ними. Казуя долго смотрит на него, сжимая свитер у самого сердца. Он может представить голос Савамуры, изгиб его улыбки, беспорядочные пряди волос. Как он тянулся к Казуе, но останавливался. Как он отталкивал Казую со слезами на глазах. Казуя наводит курсор на письмо и, немного помедлив, нажимает, чтобы открыть сообщение. Все в порядке, думает Казуя, читая бессвязное, глупое письмо от Савамуры — о его товарищах по команде, жизни в Нисиномии и о том, что в ближайшем к его квартире магазине не продают нужные марки упакованного хлеба на пару. Этого достаточно. Он встает из-за стола, поливает крошечный кустик шисо на кухонном окне, и мир не останавливается.

⚾