crossfire

Ресторан, который отец Казуи любит больше всего, сегодня переполнен. На телевизоре у входа в кухню идет игра по гандболу, и большинство посетителей сгрудилось вокруг экрана, окруженное пустыми пивными бокалами, расставленными в примитивный круг, повторяющий форму всех пластинок на стене. Но отец Казуи, как обычно, занял свой столик в глубине зала. Перед ним разложены бумаги, и он сосредоточенно изучает одну из них, перемещая взгляд вверх и вниз, чтобы рассмотреть мелкий шрифт через разные части своих бифокальных очков. Его руки, покрытые шрамами и мозолями от многолетнего физического труда, слегка дрожат, когда он большим пальцем ведет по строке, стараясь не сбиться. Когда Казуя садится напротив, отец поднимает голову и одаривает его легкой, сдержанной улыбкой. Глаза у него ясные и внимательные. Казуя до сих пор не до конца верит, что перед ним тот же человек — человек, который смотрит на него без тумана алкоголя в глазах и без запаха сигаретного дыма. — О, Казуя, — говорит он. — Ты рано. — На самом деле поздно, — поправляет Казуя. Отец опускает взгляд на часы, затем снова поднимает его, едва заметно смущенный. — Тренировка затянулась. Один питчер второкурсник попал в основной состав, а я его пугаю. — Он ухмыляется. — Как и положено. — Ты действительно можешь быть пугающим, — сухо смеется отец, собирая бумаги в аккуратную стопку. — Я потерял счет времени. — Он постукивает пальцем по верхнему листу, и Казуя замечает следы масла под его ногтями. — Читаю предложения по местным налоговым законам. Союз сталелитейщиков и строителей будет выступать на собрании на следующей неделе. — Ты был на заводе сегодня, — говорит Казуя, расстегивая куртку. В этом году в Мэйдзи выдали новые — с фиолетовыми манжетами и поясом в рубчик и темно-фиолетовой V-образной вставкой, на фоне которой золотые буквы выглядят особенно ярко. Теперь на спине его куртки вышито Miyuki K. латиницей. Старая куртка с именем Савамуры лежит сложенной на дне ящика с футболками, под выцветшими клетчатыми рубашками, которые он носит с первого года старшей школы и которые до сих пор пахнут стиральным порошком Arau, которым он пользовался в Сейдо. Он не доставал ее уже несколько месяцев, но каждый раз, убирая постиранные вещи, проводит пальцами по вышивке. — Он уже не твой, помнишь? — Просто решил посмотреть, как там все, — отец трёт грудь ладонью, прямо над шрамом от операции. — Не волнуйся, я не делал ничего тяжелого. — С чего бы мне о тебе волноваться? — Казуя поднимает бровь. — Мне просто любопытно. Отец поднимает бровь в ответ, в уголках его глаз мелькает легкая насмешка, и Казуя едва заметно улыбается. — Ну да, просто любопытно, — повторяет отец. И в этот момент Казуя видит в нем проблеск того самого человека, который когда-то наматывал на палец длинные пряди волос матери и улыбался маленькому Казуе, который еще не мог сам забраться на диван перед телевизором. Того человека давно уже нет, и ничто его не вернет, но редкие вспышки его суховатого юмора заставляют Казую задуматься: а вдруг внутри этого человека осталось что-то, что стоит узнать? Эта мысль, как всегда, кажется ему чужой и тревожной. Он столько лет убеждал себя, что в Миюки Току не осталось ничего, что могло бы его заинтересовать. — Чтобы утолить твое любопытство, скажу — я просто решил заглянуть в знакомые места, — продолжает отец. — Хотел проверить, как поживают сотрудники, которые остались после смены руководства. — И что? Все так же, как и в прошлый раз, когда ты наведывался туда месяц назад, верно? Губы отца сжимаются с легким смущением. — Верно. Казуя возится с молнией на куртке, по нескольку раз поднимая и опуская ее всего на пару сантиметров, создавая ритмичный звук, который, к счастью, тонет в громогласных криках — кто-то забил гол. — А ты? — спрашивает он. — Я? Кривясь, Казуя отпускает молнию. — Ты… так же хорошо себя чувствуешь, как месяц назад? Отец моргает, словно не ожидал такого вопроса. Впрочем, Казуя и сам не ожидал его задать, так что в этом они, наверное, в расчёте. — Я не думал, что буду, — отвечает отец, делая глоток воды, чтобы смочить губы. — Я никогда не знал ничего, кроме работы на заводе. Когда впервые почувствовал себя плохо, я… — Он замолкает. — Мне казалось, что единственный выход — просто не обращать внимания. В конце концов, что бы я делал, если бы не управлял бизнесом своего отца? Казуя молча наблюдает за ним, не зная, что сказать. Эти слова слишком тяжелы. И слишком знакомы. — Но, — продолжает отец, ставя стакан на стол, — в конечном итоге, разве я не цеплялся за завод, как всегда? — Он проводит рукой по волосам. — Потому что всё остальное — твоя мать, ты — было слишком большим, слишком пугающим? Он смотрит Казуе прямо в глаза, без намёка на сомнение, и Казуя поражается этому. — Невозможно сделать свою жизнь посвящённой лишь одному и при этом быть счастливым, я так думаю. Потому что тогда ты рискуешь всё потерять, и если это случится… — Отец тяжело вздыхает. — Для меня страх остаться ни с чем без завода стал постоянной, невыносимой реальностью. Я выстроил вокруг него всю свою жизнь, исключив из неё всё остальное. Я становился всё больнее, и всё, что меня ждало впереди, — это пустота. О… — думает Казуя, и его желудок болезненно сжимается. Он вдруг вспоминает, как широко распахнулись глаза Уэхары, когда она увидела у него на телефоне фотографию, где он целуется с Савамурой. Как сотня ужасных возможностей — быть разоблачённым, быть сломленным — выплеснулась наружу, словно перевёрнутый до краёв наполненный стакан, расползаясь быстрее, чем он мог их осознать. Он помнит и то, от чего отказался, чтобы задушить этот страх, запереть его обратно в коробку, которую создал ещё в тринадцать лет, когда был маленьким и ставил на несбыточную мечту, а не на уверенность в завтрашнем дне. Бейсбол или честность. Бейсбол или Савамура. Никогда не вместе. Не на том уровне, на котором хочет играть Казуя. — Пустота, да?.. — Под столом его руки сжимаются в кулаки. Обрезанные коротко ногти всё равно больно впиваются в ладони. — А что, если… — он начинает, но слова застревают в горле. В конце концов, это он отводит взгляд, позволяя ему скользнуть в сторону, туда, где дочь хозяина, балансируя с подносом пива, проливает пену из бокалов, добавляя к общему аромату зала ещё больше горьковатого запаха. — Что, если позволить себе хотеть чего-то ещё означает увеличить риск потерять самое важное? Он осторожно бросает взгляд на отца, который теперь смотрит в окно на оживлённую вечернюю улицу. Тишина между ними становится густой, тяжелой. — Что ж, — наконец говорит отец, — жертвы иногда идут рука об руку с успехом. Казуя фыркает. — Только иногда? — Не всегда, — спокойно отвечает отец. — Всё сводится к тому, о чём ты будешь сожалеть больше всего, так ведь? — Он снимает очки, аккуратно складывает их и кладёт на стол между ними. — Ты и так знаешь, о чём сожалею я. — Он резко вдыхает. — Так что, через десять лет, через двадцать… Когда ты обернёшься назад, на решения, которые принимаешь сейчас, и на те, что будешь принимать ради самого главного… о чём ты будешь жалеть? Казуя закрывает глаза. Это не мешает образу Савамуры вспыхнуть перед мысленным взором: он весь светится золотом, его нога поднята высоко — готов подать что-то невозможное. Казуя почти чувствует фантомный удар мяча в центр своей перчатки и болезненное осознание того, что они с Савамурой так и не успели покорить вместе — ни на поле, ни за его пределами. Его желудок сжимается в такие тугие узлы, что он сомневается, сможет ли когда-нибудь их развязать. О чём ты будешь жалеть? Казуя делает вдох. Кое-как. — Кто знает? Может, я вообще ни о чём не жалею. Он заставляет себя откинуться на спинку стула, пока дочь хозяина подходит к их столу с новым стаканом колы для него и миской арахиса, чтобы они с отцом могли разделить её. Она принимает их заказ, а когда снова уходит, ловко лавируя между людьми, которые шумно реагируют на судейский свисток у телевизора, отец Казуи прочищает горло. — Когда у вас снова начинается турнир? — Через три недели, — отвечает Казуя. — Первая игра с Кейо. У них сейчас период перестройки. — По телевизору рекламировали турнир. Билеты дорогие. — Не на места на трибунах, — Казуя почесывает шею. — Но да, Big6 популярен. — У тебя есть бейсбольная карточка. Отец произносит это с лёгким недоумением. — Я заходил в спортивный магазин, и там сказали, что твою карточку трудно найти — люди их быстро раскупают. Казуя никогда особенно не увлекался бейсбольными карточками. В средней школе другие ребята из команды покупали их десятками на карманные деньги и менялись между собой, собираясь кучкой у скамеек в тесной раздевалке. Он наблюдал за ними со своего места у шкафчика, удивляясь, как быстро меняются их предпочтения. У Казуи любимые игроки никогда не менялись. У него было две карточки Хидео Номо — одна старая, ещё до его рождения, когда Номо играл за Kintetsu Buffaloes, в идеальном состоянии, подарок деда на тринадцатилетие, и вторая — из сезона 2004 года, когда он играл за Dodgers. Он никогда не хотел собирать карточки с новыми игроками или участвовать в мелочных спорах товарищей, кто лучше — этот бэттер или тот. Казуя уже тогда решил, что оставит это тем, кто сам не собирается стать лицом бейсбольных карточек. Он надевает самодовольную улыбку. — Такой я популярный. — Ты настолько хорош, да? — Отец снова проводит рукой по шраму на груди. — Мне стоит сходить на игру. Всё-таки твоя последняя весна в Мэйдзи. — Да, — Казуя разглаживает ткань своей ветровки. — Последняя. А потом — профи. Он теребит ребристый край ткани на рукаве. — Как твой Савамура, — кивает отец. — Его карточки тоже распроданы. Как думаешь, тебя возьмут в его команду? В Ханшин Тайгерс? В голосе слышится осторожность. Несмотря на все усилия, отец Казуи так и не понял до конца, как работает драфт. Казуя облизывает губы. — Вряд ли мы будем играть вместе в ближайшее время. Ты мой первый выбор на драфте! — кричал Савамура. — Смиренно прошу тебя принять меня в команду до конца твоей карьеры, Миюки Казуя! — Особенно теперь, когда Ханшин выиграли Японскую серию. Меня выберут раньше, если я вообще пойду на основной драфт, — Казуя хмурится. — Я же тебе говорил, в профессиональном бейсболе нельзя выбрать команду самостоятельно. В конечном итоге, думает Казуя, единственное, что ты по-настоящему выбираешь, — это играть в бейсбол. Всё остальное выбирает тебя. Если ты достаточно хорош, чтобы выступать на крупнейших аренах, тебя забирают, надевают на тебя нужную форму, и ты выкладываешься в каждой игре. Ты сталкиваешься с вызовами на поле, переигрываешь соперников и делаешь всё, что нужно, чтобы победить. И пытаешься, напоминает себе Казуя, не жалеть ни о чём. — Ты точно в этом уверен? В профессиональном бейсболе? — Долгое время это было единственное, в чём я был уверен. Казуя берёт горсть арахиса и кладёт его в рот. Это помогает не дать вырваться чему-то другому, чему-то более беспорядочному. — Я рад, — говорит отец, — что, несмотря ни на что, ты сумел проложить для себя путь. Он усмехается. — Надеюсь, он принесёт тебе счастье. Казуя слизывает соль с уголков губ. — Счастье никогда не входило в мой список приоритетов. — Ты точно мой сын, — качает головой отец. — Яблоко от яблони недалеко падает, — говорит Казуя и делает долгий глоток содовой из стакана.

⚾

За последний год одинокий куст шисо на кухонном подоконнике Казуи и Курамочи превратился в целый сад свежих трав — и все они начали перерастать крохотные горшки, в которых он привёз их из Ичиномии. В моменты задумчивости, когда Казуя срезает листья для бульона или поливает землю водой из-под крана, он говорит себе, что это именно тот вид метафоры, который особенно бы понравился Савамуре, если бы он решил с ним поделиться. — Тебе стоит спросить у хозяина дома, можно ли занять кусок крыши под твой маленький проект, — говорит Курамочи, едва ворочая языком за зубной щёткой. Сейчас почти семь утра, через две недели стартует весенний турнир Big6. Белая пена собирается у него на губах, и Казуя с трудом удерживается от того, чтобы поддеть его за сходство с бешеной собакой. — В этой коробке для обуви, которую мы называем квартирой, не так уж много места на подоконнике, знаешь ли. Я не хочу, чтобы тут начался Джуманджи, пока мы не получили обратно залог. — Ты ещё будешь скучать по этой коробке, когда придётся выживать в одиночку, Мочи. — Не знаю, не знаю, — тянет Курамочи. — Своя комната, никто не притворяется моей мамой… Казуя выгибает брови. — Единственное, что у твоей мамы и меня общего — это то, какие мы горячие. Он делает паузу. — Ну и ещё мы оба тебя кормим, чтобы не рисковать своей безопасностью. — Для того, чтобы врезать тебе, утро не бывает слишком ранним, — сообщает Курамочи, разбрасывая капли зубной пасты. Он вернулся поздно вечером, и Казуя видит это в тёмных кругах под глазами и в том, как даже не делает попытки стукнуть его кулаком по плечу. — В любом случае, это все травы, которые я использую в готовке, так что нет смысла держать их подальше от кухни, — Казуя отщипывает ножницами тонкую веточку. — Бабушка делает так же. — Что тебя вообще на это сподвигло? Курамочи сплёвывает в кухонную раковину, ставит щётку на край и зачерпывает ладонями воду, чтобы прополоскать рот. — Это из-за твоей бабушки? — Ты отвратителен, — Казуя смотрит на него поверх очков. — Для этого у нас есть ванная. — Раковина есть раковина, — отмахивается Курамочи. — И не уходи от ответа. До прошлого года ты вообще ничем подобным не интересовался. — Это… — Казуя усмехается, и где-то глубоко в груди отзывается тупая боль. Отчасти из-за бабушки, но на самом деле… — Это метафора. Курамочи смотрит на него так, будто Казуя только что назвал дважды два пятью, а тот лишь усмехается ещё шире. — Ой, извини, я не хотел прибегать к концепциям, выходящим за пределы твоего примитивного пещерного мышления… — Ой, извини, но я не слышу тебя за звуками своего полного отсутствия удивления от того, что ты настолько, блядь, зажатый, что взялся за садоводство, чтобы выразить свои чувства. Казуя смеётся неожиданно искренне, и тугой узел между рёбер немного ослабляется. — Что-то в этом есть, — признаёт он, подрезая последние засохшие листья с шисо и смахивая их на край стойки, чтобы позже вынести в контейнер с органическими отходами. Позже Казуя застаёт Курамочи перед ноутбуком — тот ищет, что символизирует шисо на языке цветов. И смеётся до колик в животе, пока Курамочи лупит его по ногам и боку старыми подушками с пола их гостиной. — Спасибо, — выдыхает Казуя, когда Курамочи наконец выматывается, шумно переводя дыхание рядом. Его крашеные в зелёный волосы торчат в разные стороны, спутанные после душа и ещё не уложенные гелем. — Мне так, так нужна была возможность тебя помучить. — Ха-ха, — фыркает Курамочи. — Придурок. — Всегда, — ухмыляется Казуя. Курамочи в последний раз стукает его кулаком по плечу. — Повезло тебе, что я тебя терплю. Казуя намеренно не отвечает «Повезло», но за годы дружбы Курамочи научился слышать многое из того, что Казуя не говорит вслух. На мгновение выражение его лица смягчается, но затем он снова хватает Казую в болезненный захват. — Сейбу против Софтбанка через двадцать минут, придурок. Ты с нами? — Естественно, — Казуя уже выскальзывает из захвата, тянется за пультом. Этого достаточно. На самом деле, всего достаточно. Казуя почти счастлив. — Я буду скучать, — вдруг говорит Курамочи, когда они уже усаживаются перед телевизором. Между ними — пакет сушёного кальмара и открытая семейная бутылка Milkis. — По квартире? — усмехается Казуя. — По тебе, — отвечает Курамочи, и рука Казуи замирает на полпути к пакету. — Буду скучать по тебе. Ты… чёрт, наверное, ты мой лучший друг, Миюки, и после семи лет будет, блядь, очень странно не слышать твои мелкие подколки каждый день. Казуя смотрит на него. Это странно — наблюдать, как что-то прорастает вот так, прямо у него на глазах. — У меня нет ничего маленького, — замечает он, когда тишина затягивается слишком надолго. Курамочи закатывает глаза. — Просто не… — Он отхлёбывает прямо из бутылки, несмотря на то, что Казуя принёс им обоим чашки. — Не забывай, что у тебя есть я, ладно? Даже если окажемся в разных командах, в разных городах — у тебя есть я. Казуя переводит взгляд на экран, внимательно следит за тем, как питчер Софтбанка замахивается перед подачей. — Знаю, — говорит он. И каким-то образом действительно знает. Он думает об отце, о его словах о сожалении, и понимает, что даже если случится худшее, у него всё равно останется это — лёгкость дружбы, которую он, возможно, не заслуживает, ещё один якорь в пустом море.

⚾

Крис выглядит уставшим. Он сидит напротив Казуи в хрупком, не предназначенном для его габаритов стуле на тонких ножках, то и дело задевая коленями столешницу, и нехотя откусывает от сэндвича, который явно ему не нравится. — Не высыпаешься, да, Крис-сан? Это не удивительно: Крис приехал в Токио на стартовую серию сезона Чуничи против Сваллоуз. Драконы проиграли первый матч 7:4, но отыгрались накануне со счётом 8:2. Казуя сидел рядом с Исашики Джуном, который большую часть первых шести иннингов орал на судей, которые его даже не слышали, а оставшиеся три — с энтузиазмом вскидывал кулак при каждом ауте. Это было неожиданно забавно. Исашики Джун всегда умел его развеселить. Казуя даже не думал, что будет скучать по нему — впрочем, он и вообще старался ни по кому не скучать. В том числе по Сейдо. — Примерно так же, как и ты, — легко отзывается Крис, улыбаясь усталой, привычной улыбкой. — Сам знаешь, как это бывает в начале сезона: всё немного хаотично. — Ага, ещё бы, — кивает Казуя. Он сам удивляется, что позволяет себе вот так сидеть без дела, но прошло уже несколько месяцев с их последней встречи, и их графики никак не совпадали — разве что удавалось урвать пару минут по телефону, когда Крис звонил и притворялся, будто просто болтает, а не проверяет, как у него дела. Это одновременно раздражает и трогает. Казуе не нужны няньки, но всё же удивительно осознавать, что у него вообще есть люди, которым не всё равно. — Завал по самое не хочу, — добавляет он, накручивая край салфетки на палец. — У меня теперь есть малыш-кетчер, которого нужно натаскать, чтобы он меня заменил. Он задумчиво качает головой. — По крайней мере, он симпатичнее Окумуры. — Ты имеешь в виду, что его проще довести до бешенства, — уточняет Крис. Казуя пожимает плечами. — Разве ты не должен быть примером для своей команды, капитан Миюки? — О? Да я отличный пример для подражания! — заявляет он, постукивая носком кроссовки по металлическому основанию стола. — Образец преданности спорту, без всяких сомнений. Крис, до этого слегка усмехавшийся, теперь смотрит на него чуть иначе. — Никто, кто хоть что-то о тебе знает, не сомневается в том, как сильно ты любишь бейсбол, — говорит он и по привычке дёргает воротник. — Но только самые близкие понимают, сколько ты уже ради него отдал. — Ах, Крис-сан, — протяжно тянет Казуя, уставившись на его несчастный сэндвич, лишь бы не задумываться над смыслом этих слов. — Какой комплимент~ Крис отщипывает кусок хлеба, делает паузу и тяжело вздыхает. — Ждёшь встречи с Васэдой? — Естественно. Выигрывать осенний турнир без Мэя было не так весело — травма вывела его из строя. Но теперь он выйдет на тропу войны, так что добыть кубок для Мэйдзи поверх его гниющего, яростного трупа будет особенно приятно. — Красочно, — сухо замечает Крис. — Выпасть из строя в выпускной год — особенно паршиво, учитывая, что скауты как раз активно искали питчеров. Это эффект Савамуры, — Крис не произносит это вслух, но оба знают: влияние дебютного сезона Савамуры в NPB ощущается всякий раз, когда скауты приходят наблюдать за Казуей в Мэйдзи. «Казуя годами помогал Савамуре тренироваться как питчеру», — произносит Нумамото каждый раз, когда скаут появляется на тренировке или задерживается после игры. Казуя с трудом удерживается от того, чтобы не добавить: «А всё это время, оказывается, Савамура тренировал меня как кетчера». Это, пожалуй, даже ближе к истине. В старшей школе он был уверен, что уже видел от Савамуры всё, на что тот способен. Но тот заставил его научиться смотреть глубже, читать игру наперёд. И теперь Казуя стал лучшим кетчером благодаря этому. Он возвращает внимание к разговору и лениво машет рукой: — У Мэя впереди вся весна. Его с самого школьного бейсбола пытались заполучить в профессиональную лигу, и не сказать, чтобы он не оправдывал надежд. Он увеличил скорость подачи и отточил контроль — теперь это стало его главным оружием. Крис кивает. — Ему нужно было больше времени, чтобы физически дорасти. — Не та проблема, с которой сталкивался ты, да, Крис? — Казуя отбрасывает волосы назад, пальцы путаются в узлах, которые он даже не пытался расчёсывать, когда опаздывал на встречу за обедом. — Интересно, насколько вырос Фуруя. Он говорил, что наконец-то научился стабильно держать скорость своих фастболов. — Как у него вообще дела? Я не следил за весенними тренировками Падрес. Танба всё последнее время залипает на Астрос, вот про них я наслышан, ну и про любимую команду Савамуры тоже. — Сан-Франциско Джайентс, да? — лениво усмехается Казуя, хотя сердце стучит быстрее. — Они были отвратительны в прошлом сезоне. Некоторые матчи под конец вообще напоминали хоррор. — Согласен, они явно не оправдали ожиданий, учитывая состав, — Крис пристально на него смотрит. — Ты следишь за Сан-Франциско? — Не особо, — отвечает Казуя. Это даже почти правда. — Понятно… — Крис отводит взгляд. — Тогда, выходит, Савамура держит тебя в курсе? — Он шлёт мне письма раз в месяц, — голос Казуи остаётся ровным, без малейшего колебания. — Как по расписанию. Он растягивает ухмылку ещё шире. — Когда он несёт свою ахинею вживую, хотя бы можно сказать ему заткнуться. В письмах так не выйдет. Крис быстро смотрит на него, задумчиво щурится. — Это… — Всё нормально, — перебивает Казуя, не желая испытывать этот знакомый тянущий укол в груди. Он шумно втягивает карамельный холодный кофе через трубочку, так что тот липнет к зубам. — Мы друзья, Крис. Или даже если бы не были, мне всё равно пришлось бы видеть его повсюду. От Ханшин Тайгерс никуда не деться. А уж если их главная звезда — Савамура Эйдзюн, человек, чья жизнь ещё полтора года назад была настолько тесно сплетена с его собственной, что Казуя даже не уверен, остался ли хоть кто-то, кто знал его, но не знал Савамуру… Это только усугубляет ситуацию. Он всё время видит его по телевизору. Из-за его взрывного характера и привлекательной внешности в обзорах и бейсбольных журналах он мелькает даже чаще, чем другие питчеры. Постеры с ним висят в спортивных магазинах, дети носят футболки с его именем на матчах Мэйдзи, сидят на трибунах и при этом болеют за команду Казуи. Его самого постоянно спрашивают о Савамуре в интервью. И он обычно знает, что ответить. Позволяет себе о нём думать — иногда. Например, когда даёт советы Кичиде, второкурснику-левше, который смотрит на него с тихим восхищением, но ни разу не требует от него ничего взамен. — Я знаю, — медленно произносит Крис. — Но это не значит, что всё в порядке. Он сжимает губы, словно хочет сказать ещё что-то, но понимает, что не стоит. — И не значит, что ты в порядке. Казуя сжимает в руках стакан, пожимает плечами. — Стоит увидеть парня голым пару раз, и все вдруг начинают допрашивать тебя о твоих чувствах, — шутит он. Но шутка проваливается в пустоту, голос спотыкается на последнем слове. — Миюки, — говорит Крис. Казуя не уверен, осуждает ли он его за слишком яркий образ или за то, что пытается спрятаться за ним. Вполне возможно, что за оба. — Что? — Казуя ловит между указательным и средним пальцами прядь волос, отросшую слишком длинной, и крутит на кончиках расщеплённые концы. — Я думал, ты хотел узнать, как там Фуруя, Крис. — Хочу, — Крис снова берёт в большую ладонь свой небольшой сэндвич, но задерживается, не откусывая. — Но мне хочется узнать и о том, как ты. — Я же сказал, — Казуя сутулится, прежде чем успевает себя остановить, — всё нормально. Прошло… достаточно времени. Не могу же я бесконечно страдать из-за решения, которое сам принял. И в самом деле, в основном он не позволяет себе страдать. Откладывает в сторону все эти сложные чувства, пока в почте снова не появляется письмо от Савамуры — и тогда они снова всплывают на поверхность. Сообщения от Фуруи приходят бессистемно, а Савамура отправляет их ровно раз в четыре недели — длинные, витиеватые, на несколько страниц. Даже в письмах он будто кричит. Он пишет о своих товарищах по команде, о поездках, о родителях, о подачах — особенно о подачах. И Казуя цепляется за каждое упоминание о том, как Савамура держит мяч, словно когда-нибудь снова будет ловить его подачи. Словно у него ещё есть право на это — после всего, что произошло и чего уже никогда не будет. Каждый раз он отвечает. Его письма почти так же длинны. И всякий раз он невесело задаётся вопросом, утихнет ли когда-нибудь эта потребность достучаться до Савамуры — через время, расстояние и невозможность. Крис молчит, продолжая изучать его с серьёзным выражением лица. — Кроме того, — Казуя усмехается, — такой, как Савамура… Вряд ли он был бы счастлив со мной в долгосрочной перспективе. Крис хмурится: — Ты по-прежнему не имеешь права решать это за него. — Теперь мне и не нужно, — Казуя глубоко вдыхает. От всех этих чувств хочется спать. Он снова проводит рукой по волосам. — Всё уже закончилось. Савамура переживёт. Если ещё не пережил. — А ты? — Крис ёрзает на месте, кресло под ним негромко скрипит. Его голос едва различим в шуме вокруг. — Ты переживёшь? — Кто сказал, что я ещё не пережил? — Миюки… — И чего ты от меня ждёшь? Признания, что я буду таскать это за собой всю жизнь? — Казуя невольно усмехается. Было бы слишком драматично думать, что его первая любовь окажется единственной, а боль от неё никогда не утихнет. Вся эта ситуация — будто из одной из нелепых любовных новелл Савамуры. Или из дорам, которые Куромочи смотрит по понедельникам, когда думает, что в квартире никого нет. Но правда в том, что Казуя слишком хорошо себя знает. Знает, насколько тяжело бывает отпереть замки, открыть засовы, срезать цепи и дать кому-то хотя бы заглянуть в его сердце. Савамура сумел раздвинуть пространство, втиснуться внутрь, а потом, чёрт возьми, разбил там лагерь, закрыл дверь за собой, и Казуя никак не может найти способ вытолкнуть его обратно. Это ужасно. Крис глухо вздыхает. — Я не знаю. — Я тоже, — отвечает Казуя. — И я не хочу… Не хочу сидеть здесь и разбирать по крупицам то, что уже давно закончилось. Крис молча кивает. — Так Фурую ещё не спустили обратно в AAA? Казуя выдыхает. Напряжение рассеивается вместе с воздухом. — Нет, он закрыл пять игр за последние три недели, пару раз выходил на седьмой и восьмой иннинг. Даже не жаловался на жару в Сан-Диего, но, возможно, просто блефует. Крис внимательно смотрит на него, затем чуть расслабляется, и их ноги сталкиваются под столом — словно в знак признания. — Впечатляет, — говорит он. — Похоже, он сможет закрепиться. Наверняка они видят потенциал его сплиттера против подходящих бэттеров, особенно если у них нет времени как следует его разглядеть. — Он постукивает костяшками пальцев по столу. — Хочешь поехать туда и посмотреть, как он играет в высшей лиге? — У меня не настолько слабость к нему. — Или, — продолжает Крис, — будешь сам снова ловить его подачи? — Я об этом особо не задумывался, — мгновенно отвечает Казуя, хотя в последнее время не раз лежал по ночам, изо всех сил стараясь не думать о том, что изменилось за прошедший год. — А ты? Собираешься дебютировать в MLB? Ты уже выучил английский. — Если бы мне предложили контракт? Определённо подумал бы, — Крис усмехается. — Пока я подписан с Чуничи только на этот год, но если всё сложится удачно, они хотят продлить контракт. А я доволен. Играю хорошие матчи, мне нравятся мои товарищи по команде, руководство, сам клуб. — Ты и даёшь такие высокие оценки! — Казуя подмигивает. — Может, мне снова прийти и занять твоё место? — Очень смешно, Миюки. — Ты слышал про Санаду Шунпэя? Он теперь в Хоккайдо, в Хаме. — Все снова сходятся в одну орбиту. Когда волосы в очередной раз падают на глаза, Казуя с раздражением срывает с запястья резинку — фиолетовую, потрёпанную, последнюю из упаковки, — и собирает их в небрежный узел на макушке. — Скоро снова будем играть друг против друга, — ухмыляется он. — Я не стану с тобой церемониться, Крис-сан. — Ты вообще ни с кем не церемонишься, — Крис качает головой. — Даже с самим собой, судя по всему. Думаю, ты просто не умеешь по-другому. — Это точно, — смеётся Казуя и поднимает стакан. — Зато именно так я оказался здесь. Крис усмехается. — Жду не дождусь, когда, наконец, сыграю против тебя, Миюки. — Он отодвигает тарелку. — Если, конечно, ты будешь играть в NPB. — А почему бы и нет? — Казуя пожимает плечами. — Ты же знаешь, что большинство японских игроков проводят несколько лет в NPB, даже если мечтают попасть в MLB. Уровень игры не тот. — Ты правда не думал об этом? О том, чтобы сразу уехать за границу? — Честно? — Казуя поправляет очки и глубоко вдыхает. — Я не хочу. Крис удивлённо отклоняется назад, и его маленький стул предательски скрипит. — Почему? — Потому что… — Казуя делает ещё один глоток ледяного кофе через широкую трубочку, и его пробирает дрожь. — Пару лет назад я был совсем один. — Ты не был… — начинает Крис, но Казуя качает головой. — Я чувствовал себя одиноким. — Он слизывает карамель с уголка губ. Он думает об отце, который больше не пахнет сигаретами. О матери — тихой, потерянной, сидящей на веранде в Ичиномии, её пустом взгляде, когда она держит за руку бабушку Казуи. О Курамочи, Такараде, Уэхаре, Ширасу… о Крисе. И о Савамуре. О Савамуре в жёлто-золотой форме Ханшина, чуть светлее его глаз. — Нельзя просто посадить семена в саду и уйти. Крис приподнимает бровь. — Всё зависит от того, что ты посадил…? — Он снова постукивает по столу костяшками пальцев. — Может, тебе стоит выпить ещё кофе, если уход за растениями — главный фактор при выборе будущего. Казуя даже не пытается сдержать смех, плечи ходят ходуном. Его стул тоже издаёт возмущённый скрип. — Не беспокойся, Крис-сан, это всего лишь один из факторов. Будут и другие. — Когда ты только пришёл в Сейдо, я сразу увидел это в твоих глазах, — Крис наклоняется вперёд, и две пряди его волос падают на лоб. — Что ты пойдёшь до конца. Точно так же, как позже увидел это в Савамуре, когда наконец взглянул на него по-настоящему. Он замирает, колеблется. У Криса есть заметные признаки, думает Казуя, когда тот вот-вот скажет что-то, что ему, Казуе, не понравится. — Как твой семпай, я хочу сказать тебе: выбери тот путь, который позволит тебе играть в полную силу. — Крис делает паузу, словно собираясь с духом. — А как твой друг… выбери тот, который позволит тебе жить в полную силу. Казуя хмыкает, сжимая и разжимая ладони на стакане. — Разве это не одно и то же? Крис медленно качает головой. — Разве? Ладони Казуи холодные. Сердце ещё холоднее. Он усмехается, немного криво. — Теперь? — он наклоняется вперёд, поднося трубочку ко рту. — Теперь я и не знаю.

⚾

— Хорошая тренировка сегодня, — говорит тренер Маэда Казуе, пока Нумамото делает последние пометки в своём блокноте. — Тренировки на следующей неделе станут хорошей возможностью испытать новых игроков в первом составе. — Согласен, — отвечает Казуя. — С подачей пока всё выглядит неплохо. Последствий травм не осталось. Если мои расчёты верны, мы без труда пройдём Кейо. — Хорошо, — Маэда делает движение, словно хочет похлопать его по плечу, но передумывает и опускает руку. — Я всё ещё не решил, кто станет капитаном команды в следующем году, когда тебя уже не будет. — Два года совершенства будет трудно превзойти, — усмехается Казуя, видя, как Маэда смотрит на него долгим, недовольным взглядом, так напоминающим Очиая, что приходится сжать челюсть, чтобы не расхохотаться. — Если вам интересно моё мнение, Хаягава был бы хорошим выбором. — Ещё один кетчер? — задумчиво бормочет Маэда, почесывая предплечье там, где манжета куртки задралась. — Посмотрим. Но раз уж мы заговорили о будущем… Ты вообще задумывался о том, что собираешься делать, Миюки? До выпуска осталось всего несколько месяцев. Казуя приподнимает брови. — Играть в бейсбол? Он знает, что Маэда спрашивает не об этом. Просто в последнее время кажется, будто все смотрят на него, ожидая, когда он бросит кости и примет решение. И он знает, что прежний решительный Миюки Казуя, которым он когда-то был — которым, в сущности, он остаётся, — уже давно бы определился. Но в нынешнем состоянии… Он не хочет оказаться в итоге таким же, как его отец, с пустотой внутри и пустой жизнью. — Это понятно. Я спрашиваю — где? — прямо говорит Маэда, и всякая игривость, которую Казуя ещё пытался сохранить, тут же исчезает. — Уже несколько месяцев ко мне поступают предложения от агентов и скаутов зарубежных команд. Помочь тебе разобраться с этим — негласная часть моей работы. — Что, ни одна японская команда меня не хочет? — складывая руки на груди, притворно разочарованно вздыхает Казуя. — Какая неудача! — Йомиури в тебе крайне заинтересованы. Им отчаянно нужен хороший третий бэттер, а ты к тому же отличный кетчер. Ты можешь стать лицом франшизы — с твоими навыками и… прочими факторами, — Маэда неопределённо машет рукой в сторону его лица, и Казуя едва удерживается от ухмылки. — Но есть много моментов, которые нужно учитывать. Драфт, например. И, конечно, американский бейсбол. В животе у Казуи неприятно сжимается. — Какие-то конкретные клубы? — Три, — подтвердил Маэда. — И у тебя ещё впереди все эти турниры, Дружественные матчи и Межлиговые игры, где на тебя будут смотреть международные скауты. Я скажу прямо, Миюки. С точки зрения бейсбола ты один из самых перспективных игроков университетского уровня. Внутри страны выше спрос только на нескольких старшеклассников. Конечно же, питчеров. Но зарубежные скауты либо уже хотят тебя заполучить, либо хотят посмотреть, как ты проведёшь пару сезонов в NPB, прежде чем заберут тебя в свою AAA-команду, чтобы подготовить к высшей лиге. Так что тебе нужно определиться, чего ты хочешь, чтобы мы могли начинать действовать. Казуя смотрит на поле. Первогодки из второго и третьего состава всё ещё собирают мячи. Их тренировочная форма, как и его собственная, испачкана землёй после долгой дневной тренировки. Такарада раздает воду, а Курамочи, стоящий рядом с ней, дразнит её, брызгается водой. Та пытается одновременно нахмуриться и улыбнуться первогодкам, но в итоге у неё выходит лишь нелепая гримаса. Всё это по-своему уютно. В какой-то мере — слишком уютно. Кажется, что думать об уходе отсюда ещё рано, но он провёл в Мэйдзи на год больше, чем в Сейдо. Пора Казуе решать, в каком направлении полетит его жизнь, когда пересечёт домашнюю базу. Он расплывается в широкой улыбке. — Тут есть над чем подумать. Маэда прочищает горло. — Тогда начинай думать. Это на тебя не похоже — не иметь плана на шесть шагов вперёд. — Верно, — улыбка Казуи чуть меркнет. — Спасибо, тренер. Маэда смотрит на часы, словно решая, что разговор окончен. — Звучало вежливо, Миюки, — в левом уголке его губ мелькает легкая усмешка. Казуя на секунду ошеломленно смотрит на него, а затем искренне смеется. — Бывает иногда. Маэда хмыкает, бросает на него последний взгляд и переводит взгляд на Нумамото, который сосредоточенно что-то обсуждает с Ширасу. — К слову, я думаю, у тебя получится. — Что именно? — Казуя проводит рукой по волосам. — Перейти в MLB, — спокойно отвечает Маэда. — Иногда разница в деталях мешает раскрыть талант, но ты сможешь. — Тренер?.. — Когда ты только пришел сюда, ты был самоуверенным, замкнутым и переполненным потенциалом, Миюки. Огромным потенциалом — как кетчер, как игрок, способный решать исход матча, как лидер. И был готов к этому ровно наполовину от того, что сам думал. — Маэда натягивает козырек бейсболки и фыркает. — А теперь… Теперь ты — наша звезда. Вся команда знает, что тебе суждено далеко пойти, если не случится чего-то неожиданного. Казуя чувствует, как сердце начинает бешено колотиться, словно оркестр на параде. — Чего-то неожиданного? — Ты уже дважды получал травмы. Вторая была настолько серьезной, что пришлось делать операцию, — напоминает Маэда. — Если ты продолжишь играть в защите так, как играешь сейчас, это может повториться. — Я сделаю всё, чтобы этого избежать, — Казуя поправляет очки, двигая их по переносице. — Мне, знаеnt ли, не слишком нравится получать травмы. — А вот не скажешь, глядя на те трюки, что ты выделывал в прошлом сезоне. Тебе вовсе не обязательно нырять за каждой базой, Миюки. Казуя цепляет палец за воротник компрессионной футболки и тянет темно-фиолетовую ткань, пытаясь ослабить давление на кожу. — Вы считаете, мне стоит быть менее безрассудным? — Нет, — отвечает Маэда. — Риск — одна из твоих лучших черт. Ты непредсказуем, ты ставишь соперников в тупик, шокируешь их своей смелостью. — Он коротко смеется. — Иногда ты шокируешь и тренерский штаб, конечно, но это даже неплохо. Ты держишь всех в тонусе. Я просто не могу представить себе Миюки, который не берет на себя рискованный бросок. — Это… — Казуя замолкает, не зная, что сказать. — Я просто хочу побеждать. Жадный в этом плане. — Такая жадность ведет тебя вперед, а не тянет назад. — Маэда хлопает его по плечу. — Главное, Миюки, если ты решишь уехать сразу, возможно, тебе придется провести какое-то время в младшей лиге, но я уверен, что ты сможешь там закрепиться. В его голосе звучит уверенность, от которой Казуя вспоминает, как Маэда когда-то предложил ему стать капитаном. Или даже раньше — когда позвал его в Мэйдзи строить команду, которая будет побеждать. Это та же самая уверенность, что всегда была у него самого, когда речь шла о бейсболе. Та, что ему приходилось взращивать в себе с чистого упрямства и бравады, когда в средней школе казалось, что весь мир хочет его сломать. Казуя не испытывал нехватки во внешнем признании своего таланта с тех пор, как пришел в Сейдо, но всегда гордился тем, что не нуждается в нем. И всё же почему-то слова Маэды что-то в нем задевают. Возможно, потому что тренер всегда требовал от него большего, не закрывая глаза на слабые места, даже если их было меньше, чем у других. Казуя плотно сжимает губы, а потом, не раздумывая, чуть склоняет голову перед Маэдой — впервые за долгое время, в знак уважения. Не дожидаясь реакции, он быстро стирает пот с ладоней о штанины формы и отворачивается. Когда он нагоняет Курамочи по пути к трибунам, где они оставили сумки, тот смотрит на него с приподнятыми бровями. — Это что сейчас было? — Насчет следующего года, — Казуя пожимает плечами, пытаясь избавиться от напряжения в мышцах. — Кто меня заменит в качестве капитана и всё такое. — Да ты просто завалишься на экзаменах и останешься! — Курамочи ржет, как гиена, заставляя Казую тоже смеяться. — Прости, Курамочи, но этот путь тебе придется пройти в одиночку! — Казуя ловко уклоняется от дружеского, но весьма чувствительного удара по плечу и хлопает ресницами. — Да и вообще, как я могу так подвести общественность? Все команды меня хотят~! — Да пошел ты, я вообще-то в этом семестре неплохо учусь, — бурчит Курамочи, но легко отпускает настоящую тему разговора. — Уже с агентами говоришь? — А ты? — Казуя хитро щурится. — Тебе, наверное, придется прыгать и махать руками, чтобы они тебя заметили там внизу, в тени моей славы… Это неправда. Курамочи — отличный шорт-стоп, один из самых надежных бэттеров на студенческом уровне. Учитывая его склонность к кражам баз, он, скорее всего, уйдет в первых раундах драфта, если кто-нибудь не выкупит его раньше, обменяв пик. Казуе действительно повезло. Он всегда играл с лучшими и против лучших, которых могла предложить Япония, на самом высоком уровне. Курамочи — часть этого, хотя Казуя, скорее всего, никогда ему этого не скажет. — Да пошел ты к черту! — выкрикивает Курамочи, а затем морщится. — Даже не знаю, это была шутка про мой рост или про мои навыки? — И то, и другое, — невозмутимо сообщает Казуя, игриво двигая бровями. — Такой высококлассный парень, как я, всегда бьет двух зайцев одним выстрелом. Курамочи смотрит на него с выражением крайнего отвращения. — Я тебя ненавижу. Почему мы вообще друзья? — Мой лучший вариант — ты находишь оскорбления невероятно эротичными, — Казуя задумчиво проводит пальцами по подбородку, цепляя небритую щетину, которую ему с утра было лень сбрить. — Пожалуй, добавлю это к твоему фетишу на кожаные ботинки, когда буду заводить тебе анкету на сайте знакомств. В порыве чистого альтруизма даже поставлю свою фотографию, ‘Мочи. Сможешь использовать меня для кетфишинга. Курамочи издает какой-то душераздирающий, подавленный звук и сжимает руки, словно ему больше всего на свете хочется свернуть Казуе шею. Тот смеется громко и от души, так что все, кто еще остался на поле и в дагауте, невольно оборачиваются в их сторону. — Да ты даже не знаешь, как создавать профили в интернете! Ты даже мессенджерами пользоваться не умеешь! — О, Курамочи, разница между «не умею» и «активно не хочу искать еще один способ с тобой общаться» довольно существенная! Курамочи в итоге просто хватает его за форму и потряхивает, что Казуе почему-то напоминает Савамуру. Впрочем, слишком многое напоминает ему Савамуру. — Ты вообще худший человек на свете, ты в курсе? — Спасибо, — невозмутимо отвечает Казуя. И откладывает вопросы Маэды о будущем на потом, предпочитая дразнить Курамочи, позволяя тяжести грядущего выбора стать чем-то, над чем можно подумать позже.

⚾

Телефон звонит чуть раньше шести утра, и Казуя, ворочаясь в темноте, на ощупь тянется к нему. Поднимает трубку, едва выдавливая хриплое: — Миюки. Голос Курамочи громко разносится в комнате храпом, а в динамике раздается тонкое, немного глухое: — Казуя? Он с трудом вырывается из последних объятий сна и садится в кровати, едва не ударяясь о раму верхнего яруса. — Что-то случилось? — Он сдергивает с глаз маску для сна и, спотыкаясь, движется к столу, где оставил очки. — С мамой все в порядке? Она не ранена? Она… не причинила себе вред? — Нет, с твоей матерью все хорошо, — отвечает дед. — Дело не в этом, Казуя. — Хорошо. — Пульс чуть замедляется, и он глубоко вдыхает, выходя из спальни на кухню. Утренний свет заполняет небольшое помещение, отбрасывая длинные тени от расставленных на подоконнике горшков с травами. — Тогда… — Это твоя бабушка, — говорит Шинода-сан. Теперь, когда под босыми ногами оказывается холодный линолеум, а вокруг больше нет посторонних шумов, Казуя слышит, как гулко стучит кровь в ушах. — Что? Дед тяжело выдыхает, и этот звук кажется Казуе шатким, неустойчивым. — Она умерла во сне. Вчера. — Что? — Он ошеломленно смотрит на стикеры, прилепленные к холодильнику еще со вечера — напоминания о том, что нужно купить у мясника и на рынке, чтобы приготовить еду на неделю. Буквы начинают расплываться перед глазами, и Казуя опирается на кухонный стол, когда ноги вдруг перестают справляться со своей задачей. — Как? Она ведь не болела. В этом он был почти уверен. Он начал навещать бабушку и дедушку на ферме раз в пару месяцев, когда график тренировок позволял выкроить пару дней. Бабушка всегда встречала его с улыбкой, выполняя какую-то очередную работу по хозяйству. Всего месяц назад мать и бабушка сидели перед домом с корзиной наноханы — едва появившихся в сезоне жёлтых соцветий. Бабушка обрезала стебли, готовя их для запекания с горчицей, а мать читала книгу, скрыв название длинными пальцами. Тогда бабушка выглядела и разговаривала так же, как всегда. — Врачи говорят, что это аневризма, — говорит дед. — Или, по крайней мере, так они предполагают. Казуя закрывает глаза. — В последнее время у нее болела голова, но мы оба думали, что это просто смена сезона. Ты же знаешь, как здесь скачет давление. — Да… — рассеянно отзывается Казуя. Он думает не о давлении. Он думает о бабушкиных руках — крепких, уверенных, протягивающих ему свежепересаженный побег мицубы. О том, как они вместе нарезали фрукты на десерт, как бабушка показывала ему, как правильно держать нож, когда он приезжал с Савамурой. О всех тех маленьких шагах, которыми она вновь протягивала ему руку, восстанавливая разрушенный когда-то мост между ними. — Мама знает? — Пока нет. — Дед снова вздыхает. — Сегодня… Она не совсем здесь, Казуя. — Понял. — Он проводит ладонью по лицу, сбивая очки. — Мне… мне приехать сейчас? — У тебя ведь игра? С Осака Сетсунан? — Через три дня, — отвечает Казуя. — Это всего лишь товарищеский матч, так что… За четыре года в Мэйдзи он не пропустил ни одной игры, даже тренировочной. Маэда простит ему это. Если вообще понадобится прощать. — Все в порядке. — Я знаю, что не имею права просить тебя об этом, — говорит его дед, — но если ты сможешь приехать… — Он колеблется. — Ты бы очень помог. Казуя крепко сжимает телефон, опускается в ближайшее кресло и наклоняется вперед, пока его лоб не касается прохладной поверхности стола. — Я знаю, ты считаешь меня черствым, — говорит он, — но я не… — Его следующий вдох сбивается на полудрожащем выдохе. — Я приеду, ладно? — Спасибо, Казуя, — тихо отвечает дед Шинода. — Дай знать, когда приедет твой поезд, я встречу тебя. — Я возьму такси до фермы, — бормочет Казуя. — Кто-то должен остаться с мамой, помнишь? — Верно, — отвечает дед, и в его голосе звучит потерянность. Казуя помнит это чувство. Пустой дом и груз ответственности, падающий прямо на плечи. — Да… Твоя бабушка всегда… — Он кашляет, и Казуя сжимает веки еще крепче. — Увидимся скоро. — Да, — отзывается Казуя. — Увидимся. Он сидит так несколько минут, очки медленно сползают по переносице, а волосы, как занавес, скрывают его от постепенно поднимающегося солнца. Мир кажется пугающе неподвижным. — Что случилось? Громкий голос Курамочи вырывает его из оцепенения. Казуя медленно поднимает взгляд сквозь пряди волос, слегка поворачиваясь, чтобы теперь щекой опираться на стол. — Моя бабушка умерла, — спокойно говорит он. Его голос звучит на удивление ровно. — Вчера. — Черт… правда? — Курамочи опускает руку ему на затылок. — Дерьмо… Тебе что-нибудь нужно? Я могу… — Можешь… — Казуя садится ровнее, стряхивая его руку, и откидывает волосы с лица. — Тренер Маэда. Скажешь ему сегодня на утренней тренировке? Я отправлю ему длинное письмо вечером. — Да, без проблем, — отвечает Курамочи. — Ты уезжаешь сейчас или…? — Он переступает с ноги на ногу. — Может, тебе нужно, чтобы кто-то поехал с тобой? Я мог бы… — Нет, — качает головой Казуя. — Не надо. Я не… — Он сглатывает. — Я не знаю, как себя чувствует мама. Не хочу знакомить ее с кем-то новым. Пока нет. Он задумывается, не ему ли придется сообщить ей новость. И должен ли он позвонить отцу? Курамочи пристально смотрит на него, словно пытаясь что-то прочитать в его глазах, а потом кивает. — Если поймешь, что я могу чем-то помочь, скажешь? — Подумаю об этом, — отвечает Казуя, и после долгой паузы добавляет: — Спасибо. Курамочи слабо улыбается. — Мне правда жаль, Миюки, — говорит он. Его взгляд скользит к подоконнику, где травы Казуи распускаются в преддверии весны, тянутся к солнечному свету. — Я знаю, ты только-только начал налаживать с ней отношения. Казуя пожимает плечами, заставляя себя подняться на ноги и поправить очки. — Мне нужно собраться, — говорит он. — Костюм, и… — Он делает неопределенный жест рукой, пытаясь охватить все, о чем еще не успел подумать. — Я поставлю рис, — говорит Курамочи. «Я думал, ты пытаешься поднять мне настроение», — Казуя пытается сказать, но почему-то не может выдавить из себя слова.

⚾

Казуя едет на поезде до станции Казуса-Ичиномия — с её старыми зелёными указателями и длинными, ничем не укрытыми платформами. Он прибывает незадолго до полудня. Сегодня поезд полон больше обычного — вместе с ним едет большая группа велосипедистов. Они гурьбой вываливаются из вагона и направляются в сторону большого, недавно отремонтированного магазина Patagonia с огромными стеклянными окнами, которые слишком выбиваются из общего пейзажа. Утро выдалось прохладным, и Казуя застегнул ветровку до самого горла, чтобы не замёрзнуть. Через несколько часов, когда солнце поднимется выше, весна почувствуется в полной мере. Таксист — старик, почти ровесник его деда. В салоне пахнет сигаретами и мятным освежителем, болтающимся под зеркалом заднего вида. Казуя откидывается на выцветшее бордовое сиденье, засовывает руки в карманы ветровки. В одном — телефон, в другом — мягкая хлопковая подкладка. С тех пор как он сошёл с поезда, телефон не переставал вибрировать. Казуя не хочет проверять, кто звонит. Он и так знает — скорее всего, Курамочи или Такарада, а может, и Ширасу, если Курамочи успел ему рассказать. Он ещё не разобрался до конца в своих чувствах, а значит, не готов выслушивать соболезнования и пожелания. Такси останавливается у фермы. С балок веранды свисает белый бумажный фонарь. Казуя не раз видел такие в детстве — их вешали перед домами, где недавно скончался старший член семьи. Но ни разу — перед домом, в который ему предстояло войти. Расплатившись с водителем, он выходит и замирает перед крыльцом, глядя на дверь. На секунду ему кажется, что на ступеньках сидит бабушка, рядом с ней — корзинка с только распустившимися цветками рапса, а в руке маленький нож, которым она аккуратно подрезает стебли. Казуя моргает — и видение исчезает. Там лишь его мать, закутавшаяся в потрёпанный плед. Волосы спутаны, не расчёсаны, взгляд расфокусирован, глаза лихорадочно блестят. — Привет, мама, — тихо говорит Казуя. Она не реагирует, лишь крепче кутается в плед, потом подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. — Ты меня помнишь? Иногда мать узнаёт его даже без таблеток. Кладёт ладонь ему на щёку, смотрит в глаза и называет по имени. А бывают и другие дни, как этот. Тогда Казуя напоминает себе, что это не навсегда, что бывают и светлые моменты. — Пора помыть маму перед похоронами, — вдруг говорит она. — Это мой долг. — Ритуальное агентство всё устроит, я позвоню и спрошу… — начинает Казуя, но мать отрицательно качает головой. — Ты ещё слишком мал, — говорит она и наконец поворачивается к нему. Щёки её раскраснелись, как в лихорадке. Глаза смотрят сквозь него. — Тебе всего тринадцать, Казуя, ты не можешь готовить человека к земле. — Мне двадцать два, — спокойно отвечает он. Точно так же, как в прошлый раз. — Пойдём в дом. Ты босая, простудишься. — Всё должно было быть не так, — шепчет она. — Моя жизнь… её жизнь… Всё должно было быть по-другому. — Это не… — он давится словами и, к своему ужасу, чувствует жжение в глазах. Все эмоции, в которых он до конца не был уверен, накатывают разом. Из дома выходит дед Шинода — в той же выцветшей кепке Доджерс и новом сером полотняном пальто. — Казуя, поможешь мне завести твою мать в дом? — Да, — кивает Казуя, поднимая повыше лямку сумки. Затем протягивает руку матери, пока дед берёт её за локоть с другой стороны. — Пойдём, мама. Я заварю тебе чаю. — Лимонный? — спрашивает она. Казуя сглатывает и, напрягая мышцы, помогает ей подняться. — Ты же знаешь, другой я не пью, — отвечает он, а дед начинает осторожно вести её в дом. Когда мать устраивается в комнате с татами, напротив алтаря, который недавно заклеили новой бумагой, Казуя оставляет перед ней чашку с чаем и старую, отколотую по краям пиалу, по цвету точь-в-точь как лежащая в ней спелая черешня. Затем он выходит на задний двор, следуя за дедом. Оба прислоняются к выцветшему дереву дома, глядя в небо — чистое, ничем не заслонённое. Казуя держит кружку чая обеими руками. Она слишком горячая. — Завтра похорон не будет, — спустя время произносит дед. — Неблагоприятный день. День, что тянет за собой друзей. — Не хотелось бы, чтобы кто-то ушёл вместе с ней, — усмехается Казуя. Дед фыркает. — Она бы этого не одобрила. Не так скоро. — Он поправляет кепку. — Нужно отвезти одно из бабушкиных кимоно в похоронное бюро. До прощальной церемонии она должна быть в чём-то приличном. Казуя делает глоток, обжигая нёбо. — Весна, — говорит он, закрывая глаза и вытаскивая из памяти старый, почти забытый образ. Ему было восемь или девять, он вцепился в ткань бабушкиного кимоно, ожидая гостей. — Должно быть то, что цвета мышиного розового. — Ты прав, — кивает дед. — У тебя хорошая память, Казуя. — Иногда это полезно, — отзывается он. Делает ещё один глоток — уже не так горячо. Солнце стоит высоко, и не верится, что уже день перевалил за середину. Скорее всего, время обеда. — Ты ел сегодня? Мама ела? — Я нет, ещё нет, — вздыхает дед. — Я… Отдал твоей матери последние варёные овощи из холодильника, немного риса, но… — Я позабочусь об этом. Надо будет съездить на рынок, закупить продукты. А потом приготовлю еды на несколько недель, ты сможешь просто разогревать. — Казуя ставит кружку рядом и поднимается. — Пока что посмотрю, что созрело в огороде. Дед шевелит пальцами, потом прячет руки в складках пальто, чтобы Казуя не видел. — Я… Я не готовился к такому. А кто готовится? — думает Казуя, чувствуя, как сжимается сердце. — Когда мама ушла, — произносит он вслух, — изменилось всё. Жизнь перевернулась с ног на голову. Дед Шинода кивает. — Знаю, Казуя. Мне жаль, что мы… — Дело не в этом, — перебивает его Казуя. — В первые же дни самой насущной проблемой стало то, что дома просто нечего было есть. Все были слишком заняты остальным. Дед морщится, а губы Казуи сжимаются в тонкую линию. — У отца был коллега, или, скорее, подчинённый, который иногда следил за тем, чтобы я ел, — говорит он, покручивая болтающуюся нитку на рукаве куртки. — Теперь я могу сделать это для тебя. Чтобы у тебя было хоть одной заботой меньше. — Прости, — говорит дед. Казуя смотрит на него поверх оправы очков, и тот потирает лицо, покрытое глубокими морщинами. Руки у деда потрескались, кончики пальцев побелели от омертвевшей кожи — следы долгих лет работы на ферме. — Когда я увидел тебя снова, после всех этих лет, когда мы едва разговаривали… Я думал, что уже нечего спасать. Что ты уплыл от нас, как когда-то твой отец, и однажды мы просто перестанем слышать о тебе. — Всё могло бы так и закончиться, — говорит Казуя. — Если бы кое-что сложилось иначе. — Нет, — качает головой дед Шинода. — Думаю, каким бы далёким ты ни казался, в тебе всё же оставалась часть, которая ждала, что мы постараемся вернуть тебя. — Может быть, — отвечает Казуя. — Но была и другая, большая часть, которая ждала, чтобы оттолкнуть вас, когда вы попытаетесь это сделать. — Он запускает пальцы в волосы, раздирая кожу на макушке прямо под небрежно завязанным узлом. — Так что… не знаю. — Для неё это было важно. То, что ты был здесь последний год, снова дал нам место в своей жизни… даже несмотря на то, что чувствовал, будто мы не дали места тебе. — Дед улыбается. — И то, что ты хотел у неё учиться, готовке и всяким таким вещам. Казуя сжимает губы в тонкую линию и смотрит на всполох жёлтых цветков рапса, раскачивающихся на ветру, точно пшеничные поля. Вдали виднеются бейсболки и соломенные шляпы наёмных рабочих, которые срезают длинные стебли, готовя их к отправке. — Ну, — произносит он, но продолжения не следует. Он замолкает, прикусывая губу. Через несколько минут он заходит в дом, чтобы найти корзины со свежими овощами, которые бабушка хранила в кладовке. Проходя мимо центральной комнаты, замечает мать — она сидит в той же позе, в какой он её оставил. Кончики пальцев у неё испачканы вишнёвым соком, взгляд устремлён в сторону алтаря. — Казуя, — произносит она, поднимая на него бледное, осунувшееся лицо. — Кто умер? Что-то внутри него с треском ломается. Он стоит в дверях, в слишком маленьных для него домашних тапках, глядя, как мать нахмурилась. — Бабушка, — говорит он. Мать сглатывает и опускает голову, позволяя волосам упасть на лицо, точно так же, как сам Казуя сделал этим утром, будто это могло её защитить. Он бы сказал ей, из личного опыта, что не могло. — Я знала, — шепчет она, так тихо, что Казуя едва слышит. — Просто… — Она снова поднимает взгляд, и на её щеках уже блестят слёзы, хотя голос остаётся ровным. — Я на секунду забыла. Она улыбается, и от этой улыбки Казуе становится невыносимо. Он не может на неё смотреть. — Ты такой высокий, Казуя. Сколько тебе лет? — Мне надо приготовить обед, — говорит он и делает шаг назад, потом ещё один, торопясь уйти в кухню и неловко врезаясь в стену. Я не справлюсь, думает он, и ему хочется, чтобы он позволил Курамочи поехать с ним. Или хотя бы… Телефон звонит в кармане, звук кажется далёким, пока Казуя упирается обеими руками в раковину. До этого были только сообщения, короткие вибрации, которые он проигнорировал, пытаясь убедить себя, что весь мир остановился, пока он пытается собрать себя заново. Он засовывает руку в карман, чтобы посмотреть, кто звонит, и едва не роняет телефон, увидев имя. Савамура. Казуя раздумывает, не ответить ли, но палец сам касается значка вызова, прежде чем он осознаёт, что делает. — Ты нарушаешь правила, — говорит он. Он не узнаёт собственный голос. — К чёрту правила, Миюки Казуя! — раздаётся в ответ. — Есть вещи поважнее! Савамура разговаривает всё так же, как герой сёдзе-манги. Казуя почти уверен, что лицо Савамуры сейчас раскраснелось от убеждённости, глаза сверкают, и от этой мысли у него что-то сжимается в груди. — Не ори, — говорит он, сутулясь. Включает кран, надеясь, что шум воды заглушит дрожь в голосе. — Слишком рано для криков. — Уже час дня! — возмущённо раздаётся в трубке. — Самое время для криков! Особенно когда мне приходится разговаривать с упрямыми засранцами! Казуя смотрит, как вода разбивается о дно раковины, позволяя реальности ускользнуть. Вот он снова на своей кухне, а Савамура сидит на столе, болтает ногами, с тестом для рождественского печенья на пальцах и улыбкой, которая так и ждёт, когда её сотрут поцелуем. — Так что же такого важного? Почему ты звонишь, Савамура? — спрашивает Казуя, проводя языком по зубам. — Потому что… — Савамура шумно выдыхает, и Казуя почти видит, как его ноздри раздуваются, а по веснушчатым щекам расползается румянец. — Я слышал от Такарады-семпая про твою бабушку! А Курамочи-семпай был с ней, и он сказал, что ты поехал в Ичиномию один! — Дедушка и мама здесь, — отвечает Казуя. — Так что я не совсем один, ты, любопытный коротышка. — Твоему дедушке придётся опираться на тебя! И маме тоже! — в голосе Савамуры вспыхивает возмущение. — Так на кого собираешься опираться ты, Миюки?! В горле у Казуи пересохло. — Это что, лекция, Савадурок? — Он сглатывает. — И что ты собираешься с этим делать, а? — Я могу приехать, тупой капитан! Я уже в Йокогаме, и у нас нет игр ещё три дня! — Ты бы… — Глаза Казуи широко раскрываются. — Зачем? — Курамочи-семпай сказал, что спрашивал тебя, стоит ли ему приехать, а ты ответил, что не хочешь знакомить маму с кем-то новым! — В трубке слышится гул голосов, объявление по громкоговорителю в какой-то закусочной, где называют номера заказов. — Но я не новый! Она уже меня видела, верно? И я знаю, как устроен дом твоих бабушки и дедушки, так что тебе не придётся об этом беспокоиться! — Значит, ты готов приехать только потому, что у меня нет выбора? — Казуя перекрывает воду, понимая, что шум уже не сможет скрыть того, как у него садится голос. Он старается не выдавать слишком многого, но… это же Савамура. — Это ненужно, идиот. — Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом, засранец! — голос Савамуры твёрд, уверенный, и у Казуи нет ни тени сомнения в его искренности. Хотя, впрочем, разве у него когда-нибудь были? Савамура всегда был таким — его честность словно дубина, и он размахивает ею, не разбирая, по кому попадёт. — Я готов приехать, потому что это ты! И… — И? — Казуя замирает. Несколько долгих секунд Савамура молчит, и каждое биение сердца отдаётся в ушах Казуи, как звук отбитого мячом флай-бола. — И, — наконец говорит Савамура, — неважно, сколько времени мы не разговаривали. Ты всё равно… Когда я думаю о людях, которые мне дороги, мало кто значит для меня больше, чем ты. — О… — Казуя выдыхает. И в этот момент он рад, что рядом никого нет. Никто не видит, как его бросает то в отчаяние, то в облегчение, как сердце вот-вот вырвется из груди, несмотря на то, что он стискивает зубы. — Я… — Так что… — Савамура запинается, но тут же берёт себя в руки. — Так что тебе нужно сказать мне прямо сейчас, если ты не хочешь, чтобы я приезжал, Миюки Казуя! Казуя сдавленно смеётся: — Ты хочешь сказать, у меня есть выбор, Шумамура? — Я тебе уже сто раз говорил! — фыркает Савамура. — У тебя всегда есть выбор, когда дело касается меня. Я слишком тебя уважаю, чтобы отнимать его у тебя. — И всё же ты так и не называешь меня семпаем! Где же тут уважение? Разговор идёт по знакомому сценарию, но в нём больше нет прежних нот. Как они могут быть, если Казуя так скучал по Савамуре, что сейчас, говоря с ним, чувствует себя так, словно, наконец, делает глоток свежего воздуха после вечности, проведённой без дыхания? — Делай, что хочешь, — говорит он, стараясь звучать устало, а не так, будто сердце вот-вот проломит рёбра от бешеного стука. — Это же у тебя лучше всего получается, верно? — Ты уверен? — голос Савамуры становится ниже, почти интимным, таким, каким он звучал в самые тихие их моменты, те, что определяли, кем они были друг для друга. — Я знаю, что между нами остались вещи, которые мы так и не разобрали. Но я не могу… — голос срывается, — не могу оставить тебя одного вот так, Миюки Казуя! Мне и так достаточно тяжело оставлять тебя одного всё остальное время! — Да… — Казуя произносит это и тут же думает, как сильно будет больно — снова быть рядом с Савамурой, а потом снова его отпустить. Будет ли это как незажившая рана, как сорванная слишком рано корка, которая тут же начинает кровоточить, стоит ей дать малейший шанс? Но сейчас у Казуи просто нет сил отказаться от этого утешения, когда каждая его частичка натянута до предела. — Да, я уверен. — Ну и отлично! Казуя смеётся. Смех вырывается прежде, чем он успевает его подавить или превратить во что-то другое. — Ты вообще знаешь, как сюда добраться? — Его взгляд метается по кухне в поисках чего угодно, что могло бы его отвлечь, и останавливается на пластиковой ёмкости с только что собранным удо из сада, толстые белые стебли овоща идеально готовы к приготовлению. Ответ Савамуры полон самодовольства: — Савамура Эйдзюн обладает безупречным чувством направления! — А как насчёт твоего тренерского штаба, ммм? Они просто так отпустят тебя? — Думаешь, я об этом не подумал?! — Ты вообще хоть когда-нибудь думаешь? — Казуя задыхается от странной смеси тревоги, горечи и радости. — Это моя работа — всё обдумывать. — В последнее время я справляюсь с этим сам, — отвечает Савамура неожиданно мягко. — Скоро увидимся, Миюки Казуя. — Ты правда собираешься… — начинает Казуя, но в следующий момент в трубке уже слышен короткий гудок — Савамура повесил трубку. Казуя ставит телефон на кухонную стойку дрожащими руками. — Я такой идиот, — говорит он в пустоту, позволяя тишине подтвердить очевидное, прежде чем пересекает кухню и берёт ёмкость с удо, обнаруживая под стеблями припрятанные побеги бамбука. Может, Савамура и не приедет. Это было бы логично — его команда должна готовиться к поездке в Кобе на следующий матч, у них тренировки, нагрузки, обязательства, которые отнимают большую часть времени даже в дни отдыха. Наверняка найдётся кто-то, кто образумит его. И часть Казуи надеется, что так и будет. Но большая часть его хочет увидеть Савамуру так сильно, что он готов пережить любые последствия, какими бы ужасными они ни были. Чтобы отвлечься, он отрезает корни у бамбуковых побегов, снимает жёсткую кожуру и опускает их в кастрюлю с кипящей водой и рисовыми отрубями. Простые кулинарные действия всегда его успокаивали, и пока он методично нарезает удо на ровные кусочки, чуть больше спичек, страх постепенно ослабляет хватку. Когда он заканчивает и запускает рисоварку, чтобы приготовить свежий рис, то, наконец, набирается сил и направляется в центральную комнату. Мать сменила позу — теперь она лежит на татами, раскинув руки, её волосы веером расплываются по полу, а взгляд устремлён в потолок. — Савамура, возможно, приедет, — говорит он, и его мать поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — Сюда, чтобы помочь. — Хороший мальчик, — отвечает она. — Он ведь один из твоих питчеров, да? — Он питчер, да, — подтверждает Казуя. — Но не мой. — Я думала, он твой, — говорит она, и губы Казуи чуть дёргаются в подобии улыбки. Он не пытается её переубедить. — Нам нужно привести тебя в порядок, раз у нас будет гость. — Он присаживается рядом и осторожно запускает пальцы в густые спутанные пряди её волос. Она склоняет голову к нему, встречаясь с ним взглядом. — Бабушка обычно расчёсывает тебе волосы? — Я могу и сама, — отвечает она, — но мне больше нравится, когда делает кто-то другой. — Хорошо, — говорит Казуя, поднимаясь на ноги. Из кухни доносится тихое бульканье — бамбук как раз начинает закипать. — Я принесу щётку. В её комнате царит относительный порядок. Футон всё ещё расстелен, одеяла сброшены к ногам, а единственная цилиндрическая подушка валяется на полу рядом. Взгляд Казуи скользит от футона к закрытому шкафу, затем к вещам, хранящим детские воспоминания его матери — старым куклам и плюшевым игрушкам, с которыми он сам любил возиться в детстве. Каждое посещение этой комнаты всегда ощущалось как проникновение в запретное хранилище. Отвернувшись от пейзажа прошлого, он замечает её щётку для волос — старую, ярко-жёлтую, из дерева цуге, ту самую, что была у неё ещё в доме в Тамагаве. Она лежит на низком комоде рядом с несколькими чёрными резинками без металлических вставок и небольшой баночкой увлажняющего крема Junmai, который, даже запечатанный, пахнет лилиями. Он берёт щётку и возвращается в центральную комнату, где воздух уже наполняется ароматом варящегося бамбука. Его мать снова села и теперь прихлёбывает чай, который, скорее всего, уже стал холодным. — Что ты готовишь? — спрашивает она, глядя в почти пустую кружку. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы готовить, Казуя? Пахнет, как такэноко. — Мне двадцать два, — снова напоминает он, устраиваясь позади неё, скрестив ноги и положив щётку рядом. — Я варю побеги, чтобы снять с них последнюю кожуру, потом потушу их со стручковым горошком. — М-м, — отзывается мать. — Току любит их в таком виде. Казуя уже взял в руки прядь её волос, аккуратно распутывая узлы пальцами, но при упоминании имени отца его пальцы замирают. — Я этого не знал, — тихо говорит он. — О нём вообще сложно что-то знать, — произносит она, ставя кружку на стол. Затем берёт отдельную прядь своих волос, проводит по ней пальцами, пока те не цепляются за очередной узелок, и распутывает его, даже не глядя. — Теперь, наверное, и о тебе так же. — Что ты хочешь этим сказать? — Казуя берёт щётку и, начиная с кончиков, осторожно поднимается выше, как делает со своими волосами, когда те слишком путаются. — Когда ты был младенцем, я никогда не знала, какая еда тебе нравится, потому что ты корчил гримасы на всё, что я пыталась тебе дать. Будто даже тогда ты не хотел, чтобы я узнала твоё любимое блюдо — вдруг я решу тебя им не кормить. Казуя смеётся: — Должно быть, тебе было непросто. — Единственное, что ты любил искренне и открыто, — это бейсбол, — говорит она. — Ну и меня. Ты любил меня и не скрывал этого. — Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на него через плечо. — А вот с ним всё было иначе. — Что ты имеешь в виду? — С твоим отцом. — Казуя прекращает расчёсывать, чтобы слушать внимательнее. — Он не часто говорил добрые вещи. — Она улыбается, и хоть её лицо по-прежнему бледное, угловатое, почти прозрачное, лёгкий румянец на щеках делает её живее в сотни раз. — Но он совершал добрые поступки. В голове Казуи всплывает голос Такарады: «На каждое грубое слово, которое ты говоришь, Миюки, приходится немало мягких поступков». — Это доброта? — спрашивает он. — То, что я сижу здесь и расчёсываю тебе волосы только потому, что кто-то может зайти в дом? — Доброта, — отвечает она, — в том, как ты это делаешь, Казуя. Осторожно, будто тебе действительно важно, больно мне или нет. Если ты хоть немного похож на своего отца, таких людей в твоей жизни немного. — Их действительно немного, — соглашается Казуя, и на этот раз, когда он проводит щёткой по пряди в своей руке, она проходит сквозь неё без единого зацепа.

⚾

Казуя стоит у кухонного окна спустя полчаса, смешивая в маленькой миске масло с чили и соевый соус для бамбуковых побегов с горошком, когда по длинной грунтовой дороге, ведущей к ферме, подъезжает машина. Это не местное такси — новая машина, синяя Toyota C-HR с йокогамскими номерами, напечатанными зелёным шрифтом, и свежим слоем воска. Она останавливается за стареньким многоцелевым Nissan’ом девяностых годов, и Казуя наклоняется ближе к открытому окну, чтобы лучше разглядеть. Савамура, вылезший со стороны водительского сиденья, всё ещё в тренировочной форме. Грязь тянется по левой штанине до самого пояса, а из-под жёлто-чёрной кепки Ханшина выбиваются мягкие растрёпанные кудри. — Мне не послышалось, к нам кто-то приехал? — раздаётся голос деда, и Казуя отворачивается от окна. — Это Савамура, — говорит он. — Он узнал про бабушку. Казуя ставит миску с соусом на стол и трет виски обеими руками. Дед Шинода хмурится, уголки губ опущены. — Разве у Ханшина не домашняя серия против Тойо Карп через несколько дней? Казуя снова бросает взгляд в окно — Савамура тем временем тянется на заднее сиденье, выуживает оттуда свой видавший виды лаймово-зелёный рюкзак, набитый до отказа, и выпрямляется. — Ага. Дед всё так же пристально смотрит на него, но Казуя упрямо избегает этого взгляда. — Что ж, — наконец произносит он, — хорошо, что он приехал. Тебе нужно, чтобы кто-то был рядом. — Это Савамура и сказал, — отзывается Казуя, наблюдая, как тот поднимается на крыльцо. Затем выходит из кухни, проходит мимо деда к двери и рывком распахивает её, когда Савамура только собирается ступить на ступеньку. — А! — взвизгивает тот, от неожиданности отступая назад и оступаясь. Казуя срабатывает рефлекторно — выходит за порог, хватается за мягкую выцветшую ткань его толстовки и резко тянет вверх. — Болван, — цедит он, сжав кулак у него на груди. — Не вздумай получить травму, когда ты даже не на поле. — Ты должен говорить мне не получать травмы вообще! Тёплый выдох Савамуры касается лба Казуи, запотевает на стёклах его очков. Осознав, насколько они близко, он мгновенно разжимает пальцы, отступает на добрые полметра. — Это говорит тот, кто заставил меня ловить его подачи, пока у меня руки не отвалятся, — лениво замечает он, откидываясь на дверной косяк и скрещивая руки. — Ты вырос. Какой у тебя рост сейчас, Савамура? Сто восемьдесят девять? — Важнее другое! — возмущается Савамура, тыча в него пальцем. — Ты меня напугал! — Я тоже тебя не ожидал. Савамура недовольно надувает губы, и Казуя жадно впитывает это выражение лица, задерживая взгляд на россыпи веснушек, знакомом загаре на переносице и скулах. — Я же говорил, что приеду! — Это… — Он не должен был действительно приезжать, думает Казуя. Проводит языком по губам. — Йокогама в двух часах отсюда, Савамура. Ты позвонил меньше часа назад. — Я уже ехал! — он надувает щёки, а потом шумно выпускает воздух. — Ну, не прямо ехал-ехал, потому что разговаривать по телефону за рулём очень опасно! И мне нужно было остановиться за обедом! Но! Я уже был в пути! Казуя моргает медленно, даже несмотря на то, что сердце его начинает биться быстрее. — А если бы я сказал тебе… — голос срывается, и он прочищает горло, прежде чем продолжить: — Сказал бы тебе не приезжать? — Тогда… — Савамура сутулится, смещая вес с ноги на ногу, и хмурится. — Не знаю! Курамочи-семпай рассказал мне про твою бабушку, и я просто сказал тренеру, что у меня срочное дело, арендовал машину и поехал! А потом он широко улыбается. — Эй! Зато теперь я могу быть здесь, чтобы поддержать тебя, верно?! — Ты сильно изменился за эти годы, Савамура. — Сейчас всё по-другому. Я… я не очень-то понимал тебя в школе. Даже когда поступил в Мэйдзи, всё равно не понимал. — Савамура снова улыбается ему — ослепительной, неуклюжей улыбкой, полной зубов. — Теперь понимаю. — Теперь понимаешь… — тихо повторяет Казуя и снова возвращается к сковороде, встряхивая горох и бамбук, чтобы ничего не пригорело. Блюдо почти готово. К позднему обеду к ним присоединяются мать Казуи и его дед. После бурного приветствия Савамуры мать лишь рассеянно улыбается и принимается за еду — сначала выбирает кусочки жира от бекона и лук, а только потом переключается на бамбук. Савамура наблюдает за ней, губы сжаты, а когда они остаются на кухне вдвоём, унося посуду к раковине, он кладёт руку между лопатками Казуи, медленно ведёт круги ладонью, задевая пальцами фланелевую рубашку, надетую под ветровку. — Без нужных лекарств всё совсем иначе. — Да, — отзывается Казуя. От его прикосновения по телу расходится тепло, струясь вниз по позвоночнику. — Это… Это как в тот раз, перед тем как она ушла из дома в Тамагаве. Она была точно такой же. Слонялась по первому этажу, как призрак. Он сглатывает, открывая воду, чтобы наполнить раковину. — Я думал, что сделал что-то не так. Смотрел на неё, говорил с ней, а она лишь улыбалась мне этой своей улыбкой. — Казуя трёт лицо ладонью. — Иногда она просто лежала на диване днями напролёт, пока по телевизору шли новости, а отец заходил, выходил и ни разу не замечал, что она не шевелилась с момента их последней встречи. Савамура не отвечает, что на него не похоже, и Казуя ловит себя на том, что хочет заполнить эту тишину — хоть чтобы отвлечься от собственного стучащего сердца, хоть от тихого, но непрекращающегося гула боли в голове. — Без бабушки тоже всё иначе, — добавляет он, окуная пальцы в мыльную воду. — Она умела возвращать маму в реальность. А я… Казуя соскабливает ногтем засохший вишнёвый сок с края миски, потом тянется за губкой. — Прямо перед твоим звонком мама посмотрела на бумагу над домашним алтарём у бабушки и спросила меня, кто умер. — Казуя… — негромко произносит Савамура. Его тепло, его ладонь напротив самого сердца — почти как объятие, окружающее его со всех сторон, наполняющее пустые, оледеневшие изнутри уголки горячей лавой. — Мне так— Дед прочищает горло, и рука Савамуры тут же исчезает, вместе с теплом, а сам он отходит дальше к столешнице, опираясь на неё локтями. Казуя сдерживается, чтобы не отстраниться тоже, и лишь сильнее трёт миску в руках. — Простите, что прерываю, — медленно произносит его дед. — Но, Казуя, если пойдёшь на рынок, купи по пути благовония. — Конечно. — Казуя ополаскивает миску и ставит её, ещё мокрую, в сушилку. — Что-нибудь ещё? — Нет, — отвечает дед. — Больше ничего. Казуя не оборачивается, вытаскивая из мыльной воды одно из блюд, но Савамура переступает с ноги на ногу, пока дед Шинода внимательно смотрит на них. — К ужину стоит сделать спринг-роллы. Ты… — Бабушка научила меня несколько месяцев назад, — отвечает Казуя, скребя тарелку. Остался упрямый кусочек соуса, который не хочет отмываться. — Не вопрос. Из своей комнаты окликает мать, и дед, кивнув, уходит посмотреть, что ей нужно. — Прости, — говорит Савамура. Но это не то же «прости», что раньше. Это «прости», как понимает Казуя, относится скорее к его прикосновению, чем к чувствам, которые заставили Савамуру прикоснуться в первую очередь. Казуя не может позволить себе слушать эти извинения, не тогда, когда до сих пор чувствует остаточное давление его пальцев. — Не надо, — говорит он. — Просто… не надо. Савамура запрокидывает голову, обнажая длинную линию горла. В солнечном свете, льющемся в окно, он словно очерчен сияющим золотом, таким же ярким, как его глаза. — Спринг-роллы? — спрашивает он. — Любимое блюдо бабушки, особенно с весенними овощами. Она делала… делала особые обёртки, добавляя в рисовую муку и крахмал катакурико рубленый зелёный лук. — Ты приезжал сюда после… — Савамура осекается, но Казуя только фыркает. — Жизнь у меня не закончилась, если ты об этом, — говорит он. — После того, как ты ушёл в профессионалы, я многое успел сделать. — Знаю! — Савамура трёт волосы, ещё взъерошенные после кепки. Под пальцами они пушатся, завиваясь. — Не то чтобы я ожидал обратного! Я просто… Я хотел сказать, что рад, что твоя бабушка научила тебя готовить то, что ей нравилось! Рад, что ты вернулся сюда, даже если это было трудно! Рад, что ты создаёшь важные связи, Миюки Казуя! — Важные связи? — Казуя закатывает глаза, хотя пальцы его чуть подрагивают, когда он ставит тарелку в сушилку. — Ты что, «Повесть о Гэндзи» перечитал? — Нет! — Савамура морщит нос в той редкой, очаровательной смеси искренности и раздражения, а кончики ушей его краснеют. — Хотя я согласен, что «Повесть о Гэндзи» — важное произведение с точки зрения истории японской литературы и значимый источник множества романтических тропов, популярных и после эпохи Хэйан, Гэндзи — далеко не лучший пример для подражания! Особенно для тебя! — И кто же тогда? Ты мне порекомендуешь какого-нибудь героя манги, Савамура? — Разумеется! — Савамура отталкивается от столешницы и ставит руки в боки. — Есть… — Нам стоит выдвигаться в город, — перебивает Казуя с кривоватой улыбкой, которую скрывает, отворачиваясь. — Переоденься, если не хочешь, чтобы за тобой увязались младшеклассники по дороге домой. — Я бы не возражал! — Савамура выходит из кухни, но уже через пару секунд возвращается с лаймово-зелёным рюкзаком за плечами. — Важно прививать любовь к бейсболу с юного возраста! Он почесывает щёку и заглядывает на Казую из-под ресниц. — Оставить вещи у тебя в комнате, как в прошлый раз? Казуя вынимает пробку из раковины, давая мыльной воде стечь. Вытирает руки о переднюю часть джинсов. — Да, можно. Он осознаёт, что продолжает тереть ткань гораздо дольше, чем нужно, и прячет руки в карманы. — Можно? — Ты теперь будешь переспрашивать каждый раз, когда я что-то разрешаю? — раздражённо бросает Казуя, но тут же нахмуривается и сжимает губы. — Я же сказал, можно. — Дело не в том, что я тебе не верю, — отвечает Савамура, потянув за завязки толстовки, прижимая капюшон к шее. — Просто я до сих пор не могу поверить, что сейчас нахожусь здесь с тобой и что ты позволяешь мне быть рядом, Миюки Казуя! Казуя опускает взгляд. — Может, я и правда мазохист, — бормочет он. — Что? — Ничего, — отвечает Казуя, отказываясь повторять сказанное, и отмахивается от Савамуры, прогоняя его вместе с его безвкусным рюкзаком в конец коридора, в сторону своей комнаты.

⚾

Через десять минут они садятся в арендованную Савамурой машину. На нём всё ещё толстовка и верхняя часть формы, но брюки он сменил на те самые выцветшие джинсы, которые сносил за одну осень в первый год в университете Мэйдзи. — Когда ты научился водить? — спрашивает Казуя, пока Савамура заводит машину и сворачивает с длинной грунтовой дороги на асфальтированную. — Мама научила меня ещё в средней школе, — отвечает Савамура. Он смотрит на дорогу перед собой так, будто это противник, с преувеличенной комичной сосредоточенностью, пока радио гремит задорной американской попсой. — Иногда ей нужна была помощь с перевозкой вещей по нашему участку, так что…! — В средней школе, да? — Казуя откидывается на спинку сиденья. — Ты в курсе, что официальный возраст для вождения — двадцать лет? — Он прижимает лоб к холодному стеклу. — Ты ведь теперь национальная знаменитость? Подаёшь дурной пример подрастающему поколению~? — Да замолчи ты! Я же не на дорогу выезжал! Только по нашему участку. Это было совершенно безопасно! — Савамура не отрывает взгляда от дороги. — Я, наверное, вожу лучше, чем ты! Ты, скорее всего, из тех, кто агрессивно подрезает, Миюки! Казуя замечает краем глаза, как Савамура уверенно кивает сам себе, и усмехается. — Я вообще не умею водить, так что не знаю, какой из меня был бы водитель. — Поэтому ты попросил подбросить тебя до рынка? — Я не могу оставлять мать одну дома, — отвечает Казуя. — Если бы ты не приехал, я бы просто вызвал местное такси. — Вот видишь?! Хорошо, что я здесь! — Это ещё вопрос, — лениво тянет Казуя и смеётся от души, пока Савамура сердится, но не снимает рук с руля, держа их строго на «десять» и «два» часа. Спустя двадцать минут они находят единственное свободное место на парковке у продуктового магазина, который Казуя отыскал в телефоне, недалеко от храма Тамасаки. — Он на реконструкции, — говорит Савамура, выходя из машины и оборачиваясь назад, в сторону, откуда они приехали. — Храм. — Он на реконструкции с тех пор, как мне было пять, — отзывается Казуя, вытаскивая из кармана мятую записку со списком покупок в магазине. — Ещё одна вещь в этом городе, которая никогда не меняется, как и старые рекламные плакаты на зданиях. — Он указывает на объявление о стоматологической клинике, облупившееся на белой стене. — В этом есть и что-то хорошее, — замечает Савамура. — Напоминает мне о доме. — Ты скучаешь по дому, Савамура? — спрашивает Казуя, когда тот, обогнув машину, встаёт рядом и заглядывает в список через его плечо. Дом для Савамуры, вспоминает Казуя, — это где-то в сельской глуши Нагано, в школе, где едва набирается команда на бейсбол, и где он научился водить, так и не найдя настоящих дорог. Дом для него, наверное, — это то, о чём Савамура думает так же, как Казуя когда-то старательно избегал думать о своём, сбежав в пансион со сплошным расписанием и людьми вокруг, которых всегда было много. — Я скучаю по людям больше, чем по местам, — губы Савамуры едва касаются уха Казуи, и тот, сглотнув, пихает его локтем назад. Савамура позволяет себя оттолкнуть, и только слегка краснеет, когда Казуя наклоняет голову, чтобы взглянуть на него. — Когда я приехал в Сейдо, я на самом деле не скучал по дому или лесам. Я скучал по родителям и друзьям, — Савамура улыбается ему. — И не по кампусу Мэйдзи тоже. Мне всё равно на это здание английского, но я скучаю по тем дням, когда мы с тобой и Такарадой сидели за столами прямо рядом с ним! — Как ты вообще успеваешь скучать, с таким расписанием профессиональных тренировок? — Казуя протягивает руку и лёгким движением дергает за рукав толстовки Савамуры, направляя его к автоматическим дверям. — Тренер по питчингу такой строгий! — отвечает Савамура, легко шагая следом за Казуей. — Строже, чем ты был с тем, сколько подач я могу сделать! — Отлично, — Казуя хватает корзину, но Савамура тут же забирает её у него. Казуя хмурится. — Я сам могу её нести. Ты тут только как водитель. — Он пытается забрать корзину обратно, но Савамура поднимает её и перекладывает на другую сторону, как маленький ребёнок, играющий в «не поймаешь». Казуя мог бы вернуть корзину, но не без лишних усилий, так что он только вздыхает. — Серьёзно? Улыбка Савамуры становится ещё шире. — Ты мне сам говорил, что удобнее ходить по магазинам с двумя свободными руками! Казуя вспоминает это. Это было после тренировки, как-то вечером, когда Савамура всё ещё был полон адреналина, хватал с полок всякие вещи и тут же возвращал их не в те места. Казуя хотел взять его за руки, переплести пальцы, чтобы отвлечь его, как пара, которая спорила о бренде обезвоженной лапши в соседнем ряду. Он сдержался, воткнув корзину в руку Савамуры, и сделал два шага вперёд. — Это было… — Он вновь опускает глаза на список и понимает, что искушение не совсем исчезло. — Всё в порядке. — Ты часто это говоришь, Миюки Казуя! — Савамура пихает его плечом. — Но это пустая трата времени, потому что ты никогда не имеешь в виду! — Я имею в виду, — отвечает Казуя, ведя Савамуру по ряду с упаковками муки и лапши. — Всё в порядке — это не хорошо и не отлично. Всё в порядке — это просто нормально. — Он выбирает два больших пакета пшеничной муки и кладёт их в корзину, которую держит Савамура. — Ты просто не должен-, — начинает Савамура, но их прерывает тихий голос из-за спины. — Извините, что отвлекаю, но… — Казуя поворачивается, уже начав теребить упаковку удона бренда, который он не знает, и видит перед собой девушку-подростка, которая смотрит на Савамуру с сияющими глазами. — Вы — Савамура Эйдзюн из Ханшина? Савамура тоже смотрит на неё с теми же сияющими глазами, так радостно, что его загнанное выражение, которым он только что смотрел на Казую, исчезает, уступив место яркой улыбке. — Да, это я, Савамура Эйдзюн, играю за Тигров! — Он встаёт в поклоне, и корзина для продуктов слабо хлопает по его бедрам, а Казуя тихо смеётся, наблюдая за его случайной обаятельностью, когда его волосы спадают на лоб, а уши подёргиваются от удовольствия от внимания. — Вы фанатка? — Мой младший брат фанат, — отвечает она, уже роясь в чёрной кожаной школьной сумке в поисках клочка бумаги, на котором можно было бы что-то написать. — Мы в нашей семье все часто смотрим бейсбол, но он — настоящий фанат Ханшина. Поздравляю с победой в прошлом сезоне! — Она краснеет так, что, если она раньше и не была фанаткой, то теперь точно стала ею, встретив тот самый взгляд в реальной жизни. Казуя догадывается, что она ошеломлена. — Вы не могли бы… Извините, что беспокою, но могли бы вы подписать автограф для него? — Он будет рад, — отвечает Казуя, пока Савамура не успел ещё больше взволнованно согласиться. Он тут же хватает корзину у Савамуры, улыбка скользит по его губам. — Наверное, даже больше, чем твой брат хочет его. Она с трудом отрывает взгляд от Савамуры и, передавая ему чистый лист бумаги, впервые смотрит на Казую, и её губы раскрываются. — Это… Вы — Миюки, правда? Удивлённый, Казуя немного замедляет ответ. — Да, это я, — говорит он. — Наверное, ваша семья смотрит и университетский бейсбол тоже? Она поправляет свой пенал с Бадц-Мару, гордо вытаскивая маркер. — Я не особо, но они часто говорят о вас, — её глаза снова обращаются к Савамуре. — Может, вы будете играть за Ханшин в следующем сезоне? — Это зависит от драфта, да? Не от меня, — отвечает Савамура, и это отчасти ложь, но в его нынешнем положении вопросы переговоров не обсуждаются. О том, что Савамура уедет через три дня, или что бабушка Казуи никогда больше не возьмёт нож так, как раньше, можно пока забыть. — О, — говорит она, — просто сезон только начался, и я думала, что Савамура будет подавать в одном из матчей в пятницу или субботу? — Это личное, — отвечает Казуя, забирает у неё ручку свободной рукой и протягивает её Савамуре. — Подпишись, Шумамура. — Мой брат — Тэцуя, — говорит девушка, кусая губу. — Можно… Можно я сделаю с вами фото? — Мне не жалко, — отвечает Савамура. — Но вот этот парень не любит, когда его фотографируют! — Я не люблю, когда меня фотографируют без предупреждения, — Казуя ставит корзину между ног и заправляет непослушную прядь волос за ухо. Он не стал приводить себя в порядок перед выходом из дома, но у Савамуры причёска хуже — его волосы взъерошены, спутаны, так что они хотя бы будут похожи. — Мне всё равно. Они делают селфи прямо в проходе, и девушка, смущённая тем, что оказалась между ними так ненадолго, нервно благодарит их, сжимая в руках телефон и автограф Савамуры, и спешит уйти. — Мой брат хочет стать игроком, — говорит она. — Питчером. Он очень оценит это! — Скажи ему, пусть стремится стать асом! — отвечает Савамура. — Как я! — Он снова звучит как четырнадцатилетний, хотя, по сути, он уже стал тем, кем мечтал: взял свой потрясающий и универсальный репертуар подач и пробил себе путь наверх. Когда она уходит, Савамура снова берёт корзину и говорит: — Это одна из моих любимых частей. — Давать автографы? — Казуя приподнимает бровь. — Как там твоя гордость? — Нет! — Савамура надутый. — Ну да, но я не об этом! — Тогда о чём? — Казуя ведёт его в следующий ряд, выбирая продукты для массового приготовления. Савамура проводит рукой по волосам, откидывая их с лица. — Я имею в виду признание. Мне кажется, что меня начали признавать как питчера в Мэйдзи, но теперь людей стало больше. — Он кладёт руку на грудь. — Это приятно, когда люди понимают, сколько я вкладываю в свою подачу. Казуя изучает его, замечая странно серьёзное выражение лица, которое только что было освещено одной из тех широченных улыбок. — Я тоже тебя признаю, идиот, — говорит он. Савамура мгновенно превращается из серьёзного в мягкое, довольное существо. — Ещё один комплимент?! — Казуя подкидывает в корзину тяжёлый пакет с бататами, и Савамура ворчит на дополнительный вес. — Эй! — Ты выглядел слишком легкомысленным, — сообщает Казуя и смеётся, когда глаза Савамуры сужаются от раздражения, момент ускользает от них обоих, как Казуя и хотел. И вот, они бродят по рядам, выбирая всё, что было в списке Казуи, Савамура невзначай задевает его, наклоняется, смеётся так, что Казуя на некоторое время забывает, что же на самом деле привело его сюда, в Ичиномию, и всё становится как в старые времена, когда они ходили по Маруэцу у кампуса, подбирая продукты для позднего ужина после тренировки. Мать Казуи не так молчалива за ужином в тот вечер, весело подшучивает с Савамурой насчёт девушки из супермаркета и других случаев, когда его просили об автографе. Савамура так осторожен с матерью Казуи, почти не морщится от её небольших провалов в внимании, и с энтузиазмом повторяет всё, что сказал раньше, когда она задаёт те же вопросы снова. Казуя всегда знал, что Савамура может быть терпеливым. Он терпелив, когда занимается подачей, терпелив, наблюдая за медленным и тактическим сумо, терпелив, выполняя домашку по английскому. Он был терпелив с Казуей, когда это было нужно, позволяя ему принимать все решения, даже когда это причиняло ему боль. Но наблюдать, как Савамура проявляет терпение по отношению к матери Казуи, ощущается как-то по-другому. Это проникает прямо в его сердце, точно скальпель, разрезая его в том месте, где это может нанести наибольший урон. Это как всё, что произошло сегодня — хирургический нож, который снова открывает раны Казуи, которые он наконец начал залечивать. Они не болят сейчас, но он знает, что будут болеть позже, когда болтовня Савамуры не будет заполнять пустоту между его матерью и дедом за столом, или в следующий раз, когда он пойдет в супермаркет, а Савамуры не будет рядом, жалующегося, что Казуя не покупает достаточно товаров со вкусом фруктов из отдела с вредными закусками. — Ты уезжаешь в пятницу, да? — Казуя говорит, когда разговор стихает. Савамура удивленно моргает. — Ты не можешь не подавать в игре на домашнем стадионе, Савамура. Плюс ты никогда не откажешься от стартовой игры. — Я бы сделал это ради тебя! — Савамура откладывает палочки и, кладя руки на стол, Казуя чувствует, как его живот сжимается. — Я ведь уже приехал, не так ли, упрямый придурок— — Ты правда будешь кричать на меня за ужином, Савамура? — Казуя сжимает палочки слишком сильно, затем сознательно ослабляет хватку. — Просто ответь на вопрос. Савамура почесывает щеку, упрямо глядя на Казую, в то время как его дед и мать сидят, неудобно замерев. — Я не знаю, когда мне нужно вернуться! Мне надо позвонить менеджеру. У меня неиспользованный срочный семейный отпуск, так что… — Такой отпуск можно использовать только для семьи, — говорит Казуя. Савамура сжимает губы, но не отвечает, его взгляд сверкает так, как будто Казуя для него — очередной вызов на питче, с которым Савамура хочет встретиться лицом к лицу. — Мы проведем похороны в пятницу утром, — говорит его дед спокойно, и внимание Савамуры переключается, давая Казуе возможность наконец вздохнуть. — Если ты собирался остаться так надолго. Савамура страстно кивает. — Если это не слишком большая проблема, позвольте мне остаться! — Он выглядит как щенок. Глаза деда Казуи снова щурятся, как это было, когда Савамура только приехал, но на этот раз срывается тихий смешок. — Приятно, что ты здесь, — говорит он. — И ты важен для Казуи, — говорит его мать, глядя в окно. Уже темно, и Казуя не понимает, на что она смотрит, ведь за окном только поля, и не хватает света, чтобы что-то разглядеть вдали, кроме тускло освещенной крыльца. — Мы это знаем. — О, — говорит Савамура, его губы становятся мягкими, а вся осанка расслабляется. Казуя опускает взгляд на свою почти пустую тарелку. — Я… Я позвоню менеджеру и скажу, что поеду обратно в Кобе поездом из Йокогамы в пятницу вечером. Под столом Савамура легонько тычет Казую по голени носком. Казуя закрывает глаза и перехватывает его ногу между своими лодыжками, чтобы держать его поближе.

⚾

Когда Казуя выходит из душа с полотенцем на голове, Савамура сидит на краю одного из двух футонов, скрестив ноги и уткнувшись в телефон. Его лицо покраснело после душа, а босые пальцы шевелятся, пока он прокручивает что-то увлекательное в интернете. — Смотри! — восклицает он, заметив Казую в дверном проеме. — На что смотреть? — Казуя подходит ближе и, садясь рядом с Савамурой, улавливает слабый запах дешевого шампуня, тот самый, что впитался в подушки Савамуры. Он сглатывает и наклоняется ближе, а Савамура поворачивает к нему экран. — Это мы, — говорит Савамура, показывая свою ленту в инстаграме, где их совместное фото со старшеклассницей собрало тысячи лайков. — Она отметила меня! Фотография не так уж плоха. Несмотря на их потрепанный вид, свет падает удачно. У Казуи на лице его обычная хитрая ухмылка, а Савамура, как всегда, сияет. — Народ начнет гадать, что ты тут делаешь. — Не их дело! — фыркает Савамура, ставит лайк и нажимает на комментарии. — Поблагодарю её за поддержку! Казуя хмыкает. — Теперь она точно в твоем фан-клубе. — Это ещё что значит, а?! — Ничего, ничего, — ухмыляется Казуя. — Просто ты какой-то чересчур обаятельный, даже когда ещё не успел остыть после тренировки. Он вытаскивает полотенце с плеч и трет им волосы, пытаясь остановить капли. Савамура швыряет телефон в сторону и поворачивается к нему. — Нет ничего плохого в том, чтобы выглядеть так, будто ты выложился! — заявляет он, наклоняя голову набок. — К тому же, у тебя сегодня не было тренировки, а волосы уже сбились в узлы! Казуя фыркает, стягивая с запястья сиреневую резинку и поднимая руки, чтобы снова собрать волосы. — Просто с утра не было времени… Савамура хватает его за запястье. — Это… — Глаза его широко распахиваются, и у Казуи на миг перехватывает дыхание от их блеска. — Я ведь тебе их дал! — Мне было лень покупать новые, — пожимает плечами Казуя, высвобождая руку. Савамура пристально смотрит на него, а Казуя смотрит в ответ, пока тот не закусывает губу. — Не… — Савамура сильнее впивается зубами в нижнюю губу. — Не завязывай так, не расчесав. Он берет Казую за плечи и разворачивает, и тот не сопротивляется, позволяя себя усадить спиной к Савамуре. Савамура подползает к его сумке и роется в боковом кармане, зная, что Казуя всегда берет с собой расческу в поездках. Это пустяк, но за годы совместной жизни в одних и тех же местах Савамура запомнил такие мелочи. И Казуя вдруг осознаёт, как мало что изменилось в его сердце, когда дело касается этого. Савамура садится позади, и Казуя чувствует, как в животе что-то сжимается. Он невольно вспоминает, как пару часов назад расчесывал волосы своей матери. Савамура бережно поднимает его волосы, собирает их в руке и начинает распутывать узлы снизу вверх — с той же осторожностью, что и сам Казуя. И он вспоминает, как Савамура делал это раньше, смущенно, но упрямо говоря, что его мама всегда расчесывала волосы отцу… Просто знак любви. Чистый и простой. И Казуя знает. Всегда знал. Несмотря на все его попытки, Савамура любит его. Любит как друга, как кетчера, как человека. Это истина, которую Казуя носит в себе каждый день, с той же уверенностью, с какой занимает место за домашней базой. Год разлуки и всего двадцать пять писем между ними не изменили этого. Но вот это — тихая преданность — больше, чем он мог когда-либо ожидать. Огромная, всепоглощающая. Она пробирает Казую до костей и в то же время воспламеняет изнутри. — Ты всё ещё влюблён в меня, — говорит он, уставившись на свои колени. Савамура мягко касается затылка. — Разве не так? Савамура ослабляет хватку, и несколько прядей выскальзывают, завиваясь на плечах Казуи. — Разумеется, — отвечает Савамура так просто, будто это очевидно. Казуя вспоминает, с какой уверенностью Савамура явился в Мэйдзи в первый день, чтобы подать ему. Я впечатлю тебя за десять подач! Казуя почти завидует этой способности Савамуры — шагать вперёд, даже не проверяя, выдержит ли земля под ногами. — Ты говоришь так, будто это само собой разумеющееся. — Так и есть, — Савамура разжимает пальцы, отпуская его волосы, но вместо этого кладёт ладони ему на плечи. — Я уже выбрал тебя, Казуя! Думаешь, я передумаю?! — Ты идиот, — Казуя закрывает глаза. Но от этого только хуже. Всё ещё чувствуется призрачный запах кожи, свежескошенной травы. А ещё тепло Савамуры за спиной, согревающее кожу, будто он его личное солнце. — Да ты тоже! Всё ещё любишь меня, — Савамура сжимает его плечи сильнее. — Твоей «стены» уже не осталось! Я знаю тебя! Казуя делает глубокий вдох, задерживает его, выдыхает. — Я больше не тот человек, что был год назад. — Это правда, — Савамура наклоняется вперёд, зарываясь лицом в его влажные волосы. — Я тоже нет. Невозможно остаться совершенно таким же. Его руки медленно скользят по рукам Казуи, задерживаясь в сгибах локтей. — Но вот сейчас, когда я здесь с тобой, я думаю: тот «ты», каким ты был раньше, никогда бы не позволил мне приблизиться, — его ладони снова двигаются, грубые пальцы проходят по предплечьям, горячие на запястьях. Савамура медленно вплетает свои пальцы между пальцами Казуи и сжимает их. — Так что, может, ты и изменился, но я не уверен, что хоть что-то из этого способно сделать меня менее влюблённым в тебя. Казуя замирает, рефлекторно сжимая его пальцы. — Перестань орать. Я уже понял, ладно? — Он смеётся — резко, горько. — Жаль только, что осознание этого не делает всё проще. Скорее наоборот. А наша ситуация совсем не изменилась. — Я знаю, — тихо говорит Савамура. Его дыхание обжигает кожу в изгибе шеи и плеча. — Держу пари, теперь ты жалеешь, — Казуя высвобождает руку. — Что захотел меня. — Я редко о чём-то жалею, — отзывается Савамура, немного отстраняясь. Его пальцы вновь принимаются распутывать волосы Казуи. — Я стараюсь проживать каждый день как могу, хвататься за всё обеими руками. Я не могу жалеть о том, что чего-то хочу, Казуя! О том, что хочу тебя! И, может быть, нам не светят радуги и единороги, но я не буду жалеть о том, что у нас было! — Он сглатывает, и звук этот слишком громкий в тишине комнаты. — Единственное, о чём я жалею… что я не был достаточно… — Прекрати, — рычит Казуя, резко разворачиваясь и вставая на колени. Савамура от неожиданности падает назад, ловя себя на руках. Его глаза, расширенные и яркие, словно два факела в полумраке комнаты, смотрят прямо на Казую. — Это никогда… Ничего… Если уж на то пошло, Савамура, ты был слишком многим для меня, — Казуя облизывает пересохшие губы. — Слишком настойчивым, слишком уверенным, слишком прощающим. Ты не понимаешь, как много этого было… и есть… как много из этого тратится на меня впустую? Я не могу просить у тебя лучшие подачи, когда мы не на поле. Вся храбрость, что у меня есть, остаётся там, за домашней базой, а всё, что остаётся… вот это! Он жестом указывает на себя, но сам не до конца понимает, что именно этим хочет сказать. Разве что его сердце — хрупкая, хрупкая вещь, и ему нечего предложить взамен всего, что Савамура ему дал, даже если бы он мог. Савамура смотрит на него, нахмурившись, с упрямым изгибом подбородка, и Казуя вдруг понимает, что хочет поцеловать его. Настолько сильно, что это желание отдаётся в теле физической болью. — Савамура… — Казуя произносит его имя почти беззвучно. И Савамура двигается, подаётся вперёд, входя в его личное пространство. Бёдра Савамуры оказываются по обе стороны от его, и тепло пробирается сквозь тонкую ткань спортивных штанов. — Я… — Казуя зажмуривается, и дыхание застревает у него в горле. — Я знаю, ты, придурковатый тануки, — Савамура шепчет и мягко касается губами кожи между бровей. Прикосновение едва ощутимое, но оно выворачивает Казую наизнанку, слишком бережное, слишком невыносимое в своей нежности. — Но ты больше, чем думаешь, и я говорю не только о бейсболе, понял? Особенно для меня! Он целует его снова, чуть выше. — И ты храбрее, чем сам себе признаёшь! Даже если я хотел бы, чтобы всё было по-другому, даже не смей думать, что у Савамуры Эйдзюна когда-либо был кто-то ещё, кому он хотел бы отдать своё сердце! — Ты такой идиот, — Казуя говорит глухо и обхватывает себя руками, будто это хоть как-то может защитить его от чувств, что вот-вот сомнут его до самого основания. — И я тоже. — Возможно, — соглашается Савамура, пятясь назад, освобождая ему место для дыхания. Голос его звучит приглушённо, и Казуя не решается посмотреть, не мокро ли его лицо от слёз. — Зато мы дураки вместе! — Это только усугубляет ситуацию, — устало отвечает Казуя. Он неловко собирает волосы в узел и, не глядя на Савамуру, ползёт к другому футону, поворачиваясь к нему спиной. Он знает — если посмотрит сейчас, просто не выдержит выражения лица Савамуры, если оно хоть на каплю напоминает то, что Казуя сейчас чувствует сам. Когда он всё же встаёт, чтобы выключить свет, Савамура уже спит. Его тонкая футболка задралась, обнажая полоску живота, а ресницы ещё влажны. И в темноте, под маской для сна, этот образ не исчезает. Он всё ещё стоит у Казуи перед глазами, яркий, живой.

⚾

На следующее утро, когда Казуя просыпается, за окном идёт дождь. Тяжёлые капли стучат по крыше, покрытой керамической черепицей, отбивая громкий ритм. Подходящая погода для поминок, думает Казуя, перекатываясь на спину и стягивая с глаз маску для сна. Сегодня определённо дождливый день. Он открывает глаза, глядя в потолок с деревянными балками, и, глубоко вдохнув, откидывает выбившиеся из хвоста пряди волос со лба. Савамуры уже нет, а из-за его паршивого зрения его футоны выглядят как смазанный беспорядок из спутанных одеял. Рюкзак по-прежнему стоит на месте, а вышитые на нём жуки кажутся размытыми серыми пятнами в тусклом утреннем свете, пробивающемся сквозь приоткрытые раздвижные ставни. Казуя испытывает странное облегчение от того, что Савамура всё ещё здесь, в Ичиномии, что он не исчез ночью, пока Казуя отвернулся. В прошлый раз, когда Савамура приезжал, их футоны стояли вплотную, и Казуя всю ночь чувствовал, как бьётся его сердце — успокаивающее напоминание, что он рядом. Вчера же он старался вообще его не слышать. Казуя медленно садится, высоко вытягивая руки и ощущая, как растягиваются мышцы, как тело пробуждается, постепенно избавляясь от ночной скованности. В голове стоит туман, виски слегка ноют, мысли пробираются сквозь густую мглу. Он нащупывает рукой очки на другом конце матраса футона, надевает их и, наконец, возвращает резкость окружающему миру. Убрав постель и одевшись, он направляется в ванную. Умывается, чистит зубы, избегая смотреть на себя в зеркало — боится, что в отражении увидит остатки ночного разговора, застывшие в тёмных кругах под глазами или в упрямо опущенных уголках губ. Он быстро приводит в порядок волосы, распускает их, аккуратно расчёсывает и снова собирает в хвост, стараясь не думать о том, как пальцы Савамуры путались в этих прядях, как его губы касались лба Казуи. В широком коридоре дождь слышится громче, а раздвижные двери в татами-комнате открыты настежь, впуская сырой весенний воздух. Казуя проходит мимо, не закрывая их, направляясь дальше — в кухню, где звон ударяющихся друг о друга кастрюль смешивается с ярким запахом лимона. Он останавливается в дверном проёме, опираясь ладонью на косяк, и взгляд его выхватывает из утренней сцены следующее: Савамура, по локти в тесте для блинов, с каплями муки на щеках; его мать рядом, с такой же испачканной мукой рукой, дотрагивающаяся пальцем до носа Савамуры. А его дедушка в это время расставляет свежий букет из персиковых цветов — бабушкиных любимых весенних веток, только что срезанных с дерева во дворе, — в старой серой керамической вазе, хранившейся в шкафу слева от окна. Казуя почти может представить, как бабушка сидит на своём обычном месте, обеими руками обхватывая чашку горячего чая. Её тяжёлые веки прикрыты в удовольствии от аромата цветов, принесённых с улицы, а на столе перед ней аккуратными горками разложены травы, готовые к перебиранию. И тут Казую накрывает. Острая, неожиданная боль подкатывает к горлу, оставляя во рту привкус желчи, который смешивается с мятной свежестью зубной пасты и делает всё вокруг горьким и чужим. Она больше никогда не увидит этого. Никогда больше не увидит его мать такой — смеющейся, счастливой. Смех Савамуры выводит его из этих мыслей. Он разливается по всей кухне, заполняет пространство, отдаётся эхом в стенах, которые не слышали такого смеха уже долгие годы — с тех пор, как Казуя был ребёнком. Глаза Савамуры ещё припухшие и красные от слёз, но улыбка, расплывающаяся на его лице, — настоящая, искренняя, сияющая. Он смотрит на мать Казуи с такой теплотой, что Казуя не может не заметить, как его рука тянется вперёд, чтобы оставить мазок блинного теста под её левым глазом — ровно там, где Ичиносе рисовал себе чёрную полоску перед играми в самые солнечные дни. Я хочу, чтобы это длилось вечно, думает Казуя, наблюдая за Савамурой в профиль, заворожённый его непринуждённой красотой. Тот стоит в его кухне, в заношенных джинсах и футболке, которая слишком плотно обтягивает его спину и грудь. Он находится здесь, рядом с теми, кто остался у Казуи из семьи, и вместо того, чтобы заполнить этот дом скорбью, наполняет его мягким, тёплым уютом, присущим только ему. Савамура уже делал это раньше. Он взял Казую — пустого, холодного, одинокого — и превратил его в сад, засеял его семенами, опылил, как пчела, а затем осветил своим солнечным светом, позволив ему расцвести. Казуя заботился об этом саде, поливал его, подрезал, ухаживал за ним. Но в конце концов, без этого солнечного света, части его снова начали холодеть. Иногда он боится, что в итоге снова замёрзнет весь. Этот страх переплетается со всеми другими страхами, становится неотделим от мучительного осознания, что однажды у него могут отнять бейсбол, прежде чем он успеет сыграть в полную силу. Савамура смеётся, когда переворачивает блин, который оставил на сковороде слишком долго, и его смех сливается со смехом матери Казуи. В уголках её глаз и губ становится чуть меньше грусти. Когда она улыбается, она похожа на бабушку Казуи. И на него самого. Савамура тоже это замечает, Казуя это знает — потому что его улыбка становится чуть шире. Самую малость. Но Казуя проводил слишком много часов, изучая каждую деталь его лица, чтобы не заметить. Я хочу этого так же сильно, как хочу играть с ним на поле, — наконец позволяет себе признаться Казуя. И это признание что-то необратимо ломает внутри него. Последние стены рушатся, содрогаясь, в такт ритму дождевых капель, громко барабанящих по черепице, и равномерному тиканью газовой плиты. Казуя всегда представлял свою жизнь как бесконечное движение вперёд, стремление вверх, достижение всё новых высот через амбиции и агрессивную игру. Но знание Савамуры, его присутствие в жизни, изменило его в самой основе. И теперь то, что он раньше считал удовлетворённостью, начинает казаться жалким довольствованием малым. Он подносит руку ко рту, пытаясь сдержать рвущийся из груди болезненный звук. Шаг назад. Потом ещё один. Он выходит из кухни, прежде чем кто-то успевает его заметить, и скрывается в ванной, захлопывая за собой дверь. Опускается на пол, прислоняясь спиной к скользящей перегородке. Каменные плитки под босыми ногами всё ещё холодны после утренней прохлады. Двадцать минут Казуя сидит там, спрятав голову между колен, заслоняя мир скрещёнными руками, пытаясь взять себя в руки. Паника сжимает его изнутри, уши звенят, почти заглушая звуки из кухни. Он снова в этом океане, снова тонет, захлёбывается, пытается вдохнуть, но глотает только горько-солёную воду из ярости и боли. Секунды — или, может быть, минуты, он не знает — тянутся медленно, в мучительном замедлении. Он сжимается, давит пальцами на кожу рук, оставляя синяки, а шея затекает от неудобной позы. Каждый вдох даётся с трудом. Он пытается найти равновесие. Или хотя бы снова надеть привычную маску. Его возвращает в реальность вибрация телефона, раздавшаяся глухим сигналом сквозь плотную ткань джинсов. Казуя вытаскивает его дрожащими руками, чуть не роняя на каменный пол. Экран размытый, он трет глаза, и только тогда осознаёт, что они мокрые. Разве не в его духе — запоздало плакать, задним числом понимать, что чувствует, когда все остальные давно разобрались в своих эмоциях? Он поправляет очки, смазанные слезами, и смотрит, кто звонит. Это Курамочи. Казуя нажимает кнопку ответа, подносит телефон к уху и ждёт. Пока не в силах сказать ни слова. — Эй, придурок, как дела? — голос Курамочи разносится по ванной, даже без громкой связи. — Я видел ту фотку, которую Савамура выложил в инстаграм, от той старшеклассницы. Он замолкает, ожидая, что Казуя что-то скажет, но, когда ответа не следует, откашливается: — Ты вообще там? — Нет, трубку взял призрак, — отвечает Казуя. Его голос удивительно спокоен. Возможно, потому, что он чувствует себя отстранённым от собственного тела, словно настоящий он закопан где-то глубоко внутри, а осталась только оболочка, которая продолжает говорить. — Короче, я не думал, что Савамура всё бросит и помчится в Ичиномию, если я расскажу ему про твою бабушку, — говорит Курамочи. — Он позвонил, спросил, как ты, я не стал врать, но даже не придал этому значения. — Всё равно, — Казуя чувствует, как внутри что-то сжимается. Он трёт лицо, ощущая влажность на щеках и шершавость собственных пальцев. Постепенно осознание себя возвращается. — Зачем ты звонишь, Мочи? Курамочи фыркает: — Разве не очевидно? Казуя устал от таких вопросов. — Если бы это было очевидно, я бы не спрашивал, — он опускает лоб на согнутые колени. — Просто… чего ты хочешь? — Хочу знать, в порядке ли ты, — отвечает Курамочи. — Из-за того, что Савамура там. Он реально переживал, как ты справишься в доме своих бабушки и дедушки, когда мы с Такарадой с ним говорили, но… — он раздражённо вздыхает. — Когда я увидел эту фотографию, задумался, лучше тебе или хуже от того, что он рядом. — Он спросил, можно ли приехать, ещё до того, как оказался на пороге, — ресницы Казуи оставляют разводы на грязных стёклах очков, голова кажется ещё более тяжёлой и затуманенной. Хорошо, что в голосе не слышно, что он плакал. — Хотя он уже был в пути. — Это не ответ на мой вопрос, тупица! — Курамочи орёт в трубку. Казуя, устав смахивать слёзы, постоянно задевая очки, снимает их и оставляет висеть на пальцах, зацепив одной дужкой. Он смотрит вниз, на свои всё ещё холодные пальцы ног, поджатые под ступню на тёмном каменном полу. — Ты в порядке? Без очков Казуя не видит старого дерева ванны, где бабушка когда-то сидела на краю и тёплой, сильной ладонью прижимала его щёку, пока он, шестилетний, играл с пластмассовым корабликом. Не видит и странного голубого фарфора раковины, перед которой Савамура стоял за его спиной перед церемонией совершеннолетия, разглядывая Казую в костюме. Но ему и не нужно видеть. Всё, чего у него больше нет и никогда не будет, стало яснее, чем когда-либо. Смех Савамуры снова доносится из коридора, пробираясь сквозь щели в двери ванной. «Я в порядке», — хочется сказать, но в памяти звучит: «Ты никогда не говоришь это искренне!» — почти так же громко, как смех Савамуры. — Нет, — говорит Казуя, и в этот раз его голос дрожит. — Я не в порядке. Резкий вдох Курамочи почти заставляет его усмехнуться, но сейчас даже веселье кажется недостижимым, как и всё остальное. Казуя зажимает телефон между плечом и ухом, освобождая руки. — Ой, Миюки, — Курамочи моментально злится, а значит, переживает. Казуя смотрит в никуда. — Странное это чувство, знаешь? Быть одновременно таким счастливым и таким несчастным. — Хочешь, чтобы я заставил Савамуру уйти? — спрашивает Курамочи. — Я могу ему позвонить, если ты не можешь… — В этом-то и проблема, — перебивает его Казуя. — Я не хочу, чтобы он уходил. Я никогда больше не хочу, чтобы он уходил. А завтра моя бабушка останется лишь горсткой пепла, он уедет, а у меня всё ещё будет… — он делает вдох, который срывается на всхлип, — всё это пространство внутри меня, которое он занял, и я не буду знать, что с ним делать. — Чёрт, Миюки… Ты всё это время так себя чувствовал? — Курамочи цокает языком, и Казуя представляет, как раздражённо кривятся его губы. — Я думал, ты стал откровеннее, но ты по-прежнему просто прячешься! — Разве не в этом вся суть? — Казуя усмехается. — Прятаться? Кажется, я только этим и занимаюсь. — Тебе не обязательно. По крайней мере, не со мной. Не с друзьями. Ты ведь… — Курамочи тяжело вздыхает. — Ты стал честнее. Я думал, понимаю, как ты, но в который раз… — Дело не в этом. — Он запускает пальцы свободной руки в волосы и дёргает их с такой силой, что становится больно. — Это не то, о чём я думаю постоянно, так же, как и о следующем годе, или… — Он роняет очки, и те с грохотом падают на камень. Казуя закрывает глаза ладонями, вжимая их в веки. — Это больнее, потому что я почти забыл, каково это. — Каково? — Быть любимым без условий, — он сглатывает. — Или, может быть, самому любить без условий. И теперь, когда это снова со мной… Мне нужно найти в себе силы отпустить это ещё раз, хотя первый раз это было почти невозможно. — На этот раз он всё-таки смеётся, но смех выходит горьким, пустым. — Интересно, сколько раз я могу разбить себе сердце, прежде чем там больше нечему будет разбиваться? — А обязательно ли? — спрашивает Курамочи, тише, чем с самого начала разговора. — Разве нельзя просто… — Я не могу притворяться, будто это какая-то сказка, где всё наладится, если я в это поверю, как какая-нибудь романтическая героиня Савамуры! — резко отвечает Казуя. — Я не могу делать вид, что не знаю, как смотрел на меня Ичиносе в день рождения Савамуры, или игнорировать статистику… — Он ещё сильнее сжимает веки. — Я уже знаю, что не могу иметь и то, и другое, и уже выбрал, что оставлю. Так что не усложняй мне это. — Он делает прерывистый вдох. — Пожалуйста. — Понял, — тихо говорит Курамочи. — Но если хочешь, я могу позвонить Савамуре и сказать, чтобы он ушёл. — Нет. — Казуя медленно распрямляется и поднимает свои очки. — Я этого не хочу. То, что он здесь… — Он коротко смеётся. — Раз уж я не могу притворяться всегда, то хотя бы на один день позволю себе это. — Я ненавижу всё это, — резко говорит Курамочи. — И ненавижу, что не могу ничего с этим сделать. Он вешает трубку. В ванной остаются только приглушённые звуки из кухни. Казуя поднимается с пола, подходит к раковине и снова умывается, обильно плеская холодной водой в лицо. На этот раз он смотрит прямо в зеркало. Лицо бледное, осунувшееся, единственные пятна цвета — следы загара на скулах и по бокам шеи. В дверь стучат — короткий, двойной стук матери. — Да? — Казуя, пора завтракать, — говорит она. Её голос звучит ясно, осознанно. Сегодня у неё хороший день, думает Казуя. Значит, она будет присутствовать на поминках бабушки этим днём. — Мы не слышали, как ты встал, но футон уже убран. — Я уже давно не сплю, — отзывается Казуя через дверь, не делая ни малейшей попытки её открыть. Он пока не готов. — Выйду через пару минут. Когда он наконец возвращается на кухню, на его лице уже привычная ухмылка, и завтрак проходит без происшествий — он подшучивает над Савамурой, у которого тесто запуталось в челке, и над подгоревшими краями его блинов. Даже дед Казуи снова улыбается, хотя Казуя заметил у входа матерчатую сумку, которую прежде видел только во время пикников, — в ней собраны вещи для поминок бабушки, готовые к отправке в ритуальный центр. После завтрака дед уносит сумку, а Казуя принимается за посуду, пока Савамура громко спорит по телефону с кем-то из своей организации, возможно, с тренером. Мать Казуи садится перед домашним алтарем, все еще завешанным белой бумагой, и смотрит, как тлеет благовоние. Казуя наблюдает за ней какое-то время, но она просто сидит, сложив руки в замок, её волосы мягко спадают на плечо. Закончив, он надевает ветровку поверх толстовки, чтобы не промокнуть, и выходит на заднюю террасу. Из-за дождя рабочих на полях почти нет, и вокруг царит тишина. Ярко-желтые цветки рапса резко выделяются на фоне серого, затянутого облаками неба, а трава стелется пышным зеленым ковром до самого горизонта. Через какое-то время рядом с ним появляется Савамура, усаживается на край террасы, свесив ноги вниз, и их голени сталкиваются в раскачивающемся ритме. — Здесь действительно красиво, — говорит он. — Слышишь, как поют птицы? В Токио их почти не услышишь. Даже в Кобе. Краем глаза Казуя замечает мягкое выражение на его лице. Сквозь облачное небо свет рассеивается, размывая веснушки Савамуры, но его глаза сияют, как два огонька, горящие сами по себе. — Может быть, и красиво, — соглашается Казуя, отводя взгляд. — В детстве я этого не замечал, а когда вырос, не хотел замечать. — Он рассеянно постукивает пальцами по старому дереву террасы. — А теперь вижу. — Важно видеть красоту во всём, — задумчиво произносит Савамура. — Есть одно стихотворение Йошиды Кэнко… — Это самурай, что ли? — ухмыляется Казуя, и Савамура с громким разочарованным вздохом закатывает глаза. — Нет! Отшельник, жил в одиннадцатом веке… Казуя легонько толкает его в бок, но тут же отстраняется, когда сквозь слои одежды ощущает тепло его обнаженной руки. — У тебя такие странные увлечения, Савамура. — Просто послушай, зануда! — Савамура поджимает ноги, скрещивает их, и теперь его колено упирается в бедро Казуи с явным упрямством. — В начале говорится так… — Казуя даже не поворачивается, он и так знает, что Савамура нахмурился, сосредоточенно подбирая слова. — Разве мы должны любоваться цветением сакуры только тогда, когда она полностью распустилась? Или смотреть на луну лишь тогда, когда небо чисто? — Он делает широкий жест рукой, указывая на поле. — Это же ваби, да? Красота, которая дорога нам, потому что ничто не может длиться вечно. — Как романтично, — протягивает Казуя, сжимая руки в кулаки. — Ты, похоже, решительно настроен быть героем какой-нибудь старинной истории. Где твои доспехи? Где твой благородный скакун? — Да слушай же ты, черт возьми! — Савамура нервно дергается, его колено с силой вжимается в бедро Казуи. — Когда я говорю, что это место красиво, я не имею в виду, каким оно было вчера, десять лет назад или каким станет завтра. Я говорю о том, какое оно сейчас, здесь и сейчас, пока я сижу здесь с тобой под дождём! — Он шлёпает себя по коленям, будто ставя точку в своем объяснении. — Можно мне просто ценить этот момент?! Я хочу сохранить в памяти этот день, потому что не знаю, когда у меня снова будет что-то подобное! Казуя сжимает челюсть, когда сдерживаемая за завтраком меланхолия вновь поднимается на поверхность. — Да, Савамура, — тихо отвечает он. В конце концов, он делает то же самое. Как бы они ни отличались друг от друга, в самом главном они всегда были похожи. — Это нормально. — Миюки! — вдруг резко зовёт Савамура, в его голосе слышится волнение. — Посмотри на меня, придурок! Казуя отвлекается от качающихся под ветром цветов наноханы и встречается взглядом с решительно настроенным Савамурой. — Что? — Я хочу покидать с тобой мяч! — Звучит как ужасная идея, — фыркает Казуя, указывая на дождь, который постепенно стихает, но уже поздно. Савамура вскакивает и мчится обратно в дом, перескакивая через порог татами-комнаты, вместо того чтобы воспользоваться дверью, проносится мимо матери Казуи и скрывается в его комнате. Через минуту он возвращается с двумя перчатками, протягивая Казуе его ловушку с горящим взглядом. — Ты же себе что-нибудь сломаешь. — Да это всего лишь дождик! Я километры в такую погоду бегаю! — С покрышкой? — Казуя скептически оглядывает задний двор, где земля превратилась в вязкую грязь, и даже газон выглядит скользким. — Я давно использую обычные утяжелители! Ты же знаешь! — Савамура трясёт перчаткой, подталкивая Казую к решению. — Давай уже, оцени красоту этого момента и лови для меня, Миюки! — Требовательный ты, — вздыхает Казуя в полушутливом протесте, но всё же подтягивает ноги, встаёт и протягивает руку за перчаткой. Савамура тут же вкладывает её в его ладонь. Казуя надевает ловушку с такой привычной лёгкостью, что это почти стирает значимость момента. — Ты хоть помнишь мои знаки? Савамура шагает под дождь, который уже почти утих, и его тонкая футболка не промокает насквозь сразу. Он оборачивается через плечо, улыбаясь так, будто только что выиграл чемпионат. — А ты все номера помнишь? — Ты даже куртку не надел, дурак, — бурчит Казуя, выходя следом за ним. Уже расстёгивая свою ветровку, он протягивает её Савамуре. Тот растерянно приоткрывает губы, его пальцы сжимают тёмно-фиолетовую ткань. — Надень. Простудишься ещё. И вот теперь, стоя с Савамурой под мелким дождём, с его новой ветровкой из университета Мэйдзи, висящей между ними, словно мирный договор, Казуя впервые за весь день чувствует себя действительно здесь и сейчас. Будто наконец пробудился после долгих часов автоматических движений. Может, Савамура прав. Может, они — цветущая сакура, хоть и не в полном цвету, но всё же достойная восхищения. — Я помогал тебе придумывать эти номера, идиот. Конечно, я их помню. — У меня есть парочка новых! — оживляется Савамура, натягивая ветровку, даже не пытаясь её застегнуть. Та сидит на нём слишком плотно в плечах. — Я ждал целую вечность, чтобы показать их тебе, Миюки! Его кроссовки оставляют глубокие следы в мокрой траве. Казуя с тяжёлым вздохом наблюдает, как Савамура отходит почти на пятнадцать метров, зажав в руке мяч, его кожа блестит от влаги, а глаза сияют так ярко, будто освещают весь этот серый день. На его спине снова написано имя Казуи, и теперь у Казуи есть ещё одно воспоминание, которое встанет в один ряд с теми, что преследуют его, когда он ослабляет бдительность. Это пугает. Потому что вместе с этим странным, почти безнадёжным счастьем внутри него крепнет мысль, что, возможно, оно того стоит. — Ну? — кричит он, дважды встряхнув рукой, а потом опускаясь в привычную стойку кетчера. — Покажи мне что-нибудь новенькое, ас! Мать Казуи выходит на террасу и садится ровно на то место, где он сидел минуту назад. На её лице — удивительное спокойствие. Она скрещивает ноги и чуть покачивает ими, наблюдая за ними с видом человека, готового болеть за своего игрока. Всё это до боли напоминает ту последнюю игру, на которой она присутствовала, — внутриклубный матч Малой лиги в Эдогаве, когда Казуе было десять. Она сидела на самом верхнем ряду трибун в платье цвета ирисов и кричала что есть мочи, пока пот стекал по спине Казуи, промачивая форму насквозь. Он вспоминает, как год назад она сказала, что хочет увидеть его в форме Мэйдзи. И теперь думает: а этого хватит? Увидит ли она его когда-нибудь на профессиональном поле, или будет довольствоваться фрагментами игр по телевизору? Но потом он снова смотрит на Савамуру, который сияет ему в ответ, и остаётся только этот момент. — Хочешь поймать мой бросок с захватом Вулкана?! — Савамура высоко поднимает ногу, плечи у него в идеальном положении, рука скрывается в стремительном движении. — Ты будешь поражён, Миюки Казуя! «Я всегда поражаюсь», — думает Казуя, прежде чем мяч взмывает в воздух, быстрее, чем когда-либо раньше. И он протягивает ловушку, доверяя тому, что мяч точно ляжет в карман перчатки, прямо в его руки.

⚾

Казуя сам переодевает бабушку в тот день, готовя её к прощанию: меняет нежно-розовое весеннее кимоно на тонкое белое, запахивая его справа налево — так полагается для умерших. Когда он заканчивает, дедушка кладёт в гроб шесть монет и в последний раз целует её холодный лоб. Савамура снова выглядит, будто вышел из фильма: на нём один из традиционных нарядов деда Казуи тёмно-серого цвета, а на запястье — чётки дзюдзу. Когда дед уходит к матери, садясь за стол для встречающих, Савамура остаётся рядом с Казуей у входа, молча стоя рядом, пока Казуя приветствует неожиданно многочисленных гостей. В основном это работники с фермы и местные жители, которые прожили в Ичиномии всю жизнь и знали бабушку Казуи и её семью дольше, чем он сам живёт на этом свете. Одна из её подруг детства, старушка лет девяноста, долго говорит с ним, вспоминая времена, когда старой фермой владел ещё отец его бабушки. Пока остальные выражают соболезнования, Казуя позволяет себе наконец-то по-настоящему оплакать бабушку — так, как всё это время избегал. Он понимает, что многого о ней никогда не узнает, но рад тому, что есть вещи, которые он запомнит навсегда. И ещё он рад, что смог узнать её заново, ведь ещё два года назад он и представить не мог, что захочет этого. Есть в этом что-то освобождающее: осознание, что всю оставшуюся жизнь он будет нарезать фрукты так, как учила бабушка, и выращивать травы на подоконнике, где бы он ни жил, в каком бы клубе ни играл. В течение долгих часов поминок Савамура периодически кладёт руку Казуе на поясницу — тёплое, успокаивающее прикосновение сквозь ткань пиджака. Этот жест кажется запретным, украденным у той связи, которая могла бы быть между ними, но так и не сложилась. И всё же Казуя принимает его, потому что среди множества незнакомых людей Савамура — это якорь, единственная привычная и понятная точка опоры, которая помогает держаться на плаву. «Это только сейчас», — снова и снова твердит себе Казуя каждый раз, когда ловит краем взгляда знакомый силуэт. И он искренне верит в это. Несмотря на то, что говорил Курамочи, он не развалится, когда Савамура снова уедет. Он слишком закалён, он — выживший до мозга костей. Если он справился с детством, с тем, как жизнь снова и снова пыталась растереть его в порошок, то справится и с тем, чтобы снова оттолкнуть Савамуру. Просто он знает, до самого нутра знает, что это вырвет из него душу, и в следующие несколько месяцев он будет ходить, прижимая руки к животу, пытаясь остановить эту невидимую, но невыносимую потерю. Позже, тем же вечером, они смотрят матч предсезонных игр «Аризона Даймондбэкс» против «Сент-Луис Кардиналс» вместе с дедом Казуи, и Савамура постепенно засыпает, сидя прямо. Его плечо лениво наклоняется к Казуе, его голова то и дело опускается, но каждый раз он встряхивается, едва мяч с глухим стуком ударяется о биту. В конце концов веки его перестают дрожать, а он сам окончательно валится на бок, волосы щекочут сначала ухо Казуи, а потом и щёку. Когда дед встаёт и уходит в ванную, Казуя, не отрывая взгляда от экрана, медленно, почти неосознанно, запускает пальцы в мягкие кудри на затылке Савамуры и осторожно притягивает его ближе. Савамура соприкасается лицом с его шеей, и каждое тихое, размеренное дыхание, обдающее кожу, заставляет сердце Казуи колотиться сильнее. — Можешь облокотиться, идиот, — шепчет он, убеждая себя, что просто возвращает долг за поддержку, которую получил раньше. Вернувшийся дед замирает в дверном проёме, глядя на них. Казуя никогда не замечал, сколько эмоций может скрываться в морщинах на лице старика. — Хороший парень, — наконец произносит дед, садясь рядом с Казуей на пол. В голосе его слышится странная, тяжёлая нотка. Казуя чувствует, как желудок сжимается от этого тона, но, поборов неприятный ком, поворачивается и встречается с взглядом деда. — Я подслушал, как он говорил с менеджером, что у него семейные обстоятельства. Он соврал, чтобы быть здесь, — говорит старик. — Ага, — отзывается Казуя, чувствуя, как в горле стягивает тугой узел. — Он иногда такой. Говорит, не подумав, к чему это приведёт. Он медленно высвобождает пальцы из волос Савамуры, но ладонь оставляет на месте, позволяя ей спокойно лежать у основания его черепа, обхватывая шею, удерживая его рядом. — Что-то мне подсказывает, что даже если бы он и привык задумываться о последствиях, это всё равно не остановило бы его от того, чтобы приехать сюда к тебе, Казуя. — Возможно, — Казуя вздыхает, и в этом есть что-то похожее на признание. — Он тупой. — Миюки Казуя, — бормочет Савамура ему в шею, словно реагируя на его слова, — лови для меня! Казуя проводит большим пальцем по выпирающим позвонкам на его шее, и Савамура вздрагивает, ещё сильнее прижимаясь к нему. — Хм. — Вдруг строгие линии вокруг глаз деда смягчаются. — Хороший мальчик, — повторяет он. — Мне он нравится. — Мне тоже, — бесцветно отзывается Казуя. — Но это не имеет значения. Дед Шинода молча кивает, взгляд его скользит в сторону покрытого бумагой домашнего святилища, но почти сразу возвращается к экрану телевизора. — Это имеет значение, — говорит он, взъерошивая рукой волосы. А потом, уже тише, с той тяжестью в голосе, которую даёт только потеря: — Всегда имеет. На экране Хосе Мартинес выбивает мяч далеко в сторону, и из-за неудачного приёма левого аутфилдера «Даймондбэкс» оба ранера успевают вернуться домой. Казуя пытается представить себя в форме Мартинеса, но в воображении цвет упрямо меняется с красного на оранжевый. — Иногда приходится расставлять приоритеты. — Главное — не оглядываться назад с сожалением слишком часто. Сожаление. Опять это слово. Как будто кто-то действительно думает, что ему нужно напоминать о нём, когда оно — его вечный спутник. Запутанное в его простынях вместе с амбициями, гордостью и злостью, не оставляя на матрасе места даже ему самому. — Разве не мне решать, сколько — это слишком? — негромко спрашивает Казуя, а затем убирает руку с шеи Савамуры. Савамура, потеряв равновесие, вздрагивает и просыпается, хлопая глазами, в которых пляшет свет от экрана. — Кто выигрывает?! — У тебя слюна на лице, — невозмутимо отвечает Казуя, старательно не замечая взгляда деда, пока «Даймондбэкс» наконец не берут третий аут, отправляя «Кардиналов» обратно в дагаут с отставанием в пять очков.

⚾

Его бабушку кремируют на следующее утро. Когда пепел остывает настолько, что его можно трогать, Казуя остаётся в стороне, рядом с Савамурой, позволяя матери и деду выбирать из праха кости и складывать их в урну, начиная с пальцев ног. — Моя бабушка умерла, когда мне было девять, — говорит Савамура час спустя, нехарактерно серьёзный. Они сидят на полу, прислонившись спинами к стене в узком коридоре, ведущем к кремационным залам, ожидая, пока дед Казуи закончит оформлять последние документы. — Крематорий у нас дома выглядел почти так же, только в моей памяти там всё серое. Казуя оглядывается. И правда, всё вокруг кажется серым — пока он не смотрит на Савамуру. Тот, как всегда, будто горит живым светом, в его глазах — золото рассвета. На нём снова одежда деда Казуи, на этот раз чёрная рубашка, слишком тесно обтягивающая бицепсы, и такие же чёрные брюки, натягивающиеся на бёдрах при каждом движении. — Так вот что делает траур? — Казуя дёргает воротник, расстёгивая верхнюю пуговицу. — Превращает всё в серость? Это многое объясняет. Например, почему в средней школе большая часть его жизни казалась бесцветной, и единственным спасением от сгущающихся теней был азарт оттого, что он приседал за домашней базой и раздавал указания. — Думаю, у всех по-разному, — Савамура слегка толкает его плечом. — Откуда мне знать, каково это для других?! — Его хмурый взгляд кажется слишком мрачным, слишком печальным, и Казуя с радостью предпочёл бы видеть сейчас любое другое выражение на его лице. — Особенно для тебя. — Опять орёшь, — Казуя усмехается, глядя на него исподлобья. — В таком месте разбудишь кучу призраков. — Не делай из этого жуть, Миюки! — Савамура тут же морщится, но тьма в его глазах растворяется, сменяясь чем-то куда более светлым, пусть даже губы его всё равно скручивает раздражённая гримаса. Казуя предпочитает его таким. Он хочет, чтобы в памяти остались именно эти моменты — последние часы, пропитанные жизнью, которую Савамура пробуждает в нём даже в такие дни.

⚾

Савамура собирается уезжать чуть позже двух дня. Он запихивает свой яркий рюкзак на переднее сиденье. Одежду деда Казуи он уже сменил на старые, потрёпанные джинсы, и даже с бейсболкой, болтающейся у него в зубах, выглядит так, словно сошёл со страницы журнала. Закрывает дверцу машины, лениво откидывается назад и, освободив руки, снимает кепку, сминая и разгибая козырёк, пока встречается с Казуей взглядом. — Ты уверен, что мне не стоит остаться? — Твой тренер по питчингу вряд ли будет в восторге. Не переживай обо мне. У тебя завтра игра. Савамура щурится. — Я всегда о тебе переживаю! — Он раздувает щёки, а потом с шумным свистом выпускает воздух. — А когда не переживаю, то думаю о тебе! — Да ну? — фыркает Казуя. — Прекращай, Савадурок. Я ещё не разучился заботиться о себе. — Причём тут это?! — Савамура переступает с пятки на носок, будто его распирает энергия. — Когда любишь, ты заботишься о людях, придурок! Казуя прикусывает нижнюю губу. — Это тебе тоже лучше прекратить. Савамура замирает. Его взгляд точечно сосредотачивается на Казуе, как лазерный прицел. Кепка выпадает из его рук и шлёпается в пыль. — Что? — Любить меня, — Казуя выпаливает слова на одном дыхании. — Тебе стоит перестать. Савамура смотрит на него, а потом, быстрее, чем Казуя успевает среагировать, хватает его за ветровку и рывком притягивает к себе так, что теперь Казуя видит только его глаза. — Нет, — говорит Савамура. Казуя чувствует это слово — горячим дыханием на своей коже, и внутри, расплавленным жаром. Казуя закрывает глаза, вдыхая запах кожи, солнца и травы, а потом осторожно разжимает пальцы Савамуры, освобождаясь. Делает шаг назад. Этого недостаточно. Теперь он видит: в нахмуренных бровях Савамуры — злость, в поджатых губах — отчаяние. — Я думал, ты говорил, что будешь следовать моим знакам. — Буду! — Савамура упрямо поджимает губы. — Но это не значит, что ты можешь указывать мне, что чувствовать, придурок! — Он морщится, словно ему больно. — Ты не можешь этим управлять! Ты можешь запретить мне звонить тебе, писать тебе! Можешь отталкивать меня, даже если твои глаза умоляют меня подойти ближе! И я приму это! Но ты не можешь… — он запинается, голос срывается, но плечи остаются расправленными, а в глазах пылает решимость. — Не можешь сказать мне, что я должен чувствовать к тебе! Это невозможно! Казуя отводит взгляд, приседает, поднимает с земли кепку. Стряхивает с неё пыль, а потом надевает Савамуре набекрень, так, как сам носил её в старших классах. — Знаешь, что тут невозможно? Ты, — тихо говорит он. — Мне не обязательно быть таким, — шепчет Савамура, и наконец слёзы, дрожащие в уголках его глаз, начинают стекать вниз. Казуя едва сдерживается, чтобы не стереть их пальцем. Чтобы не поцеловать их прежде, чем они исчезнут. Савамура дрожащими пальцами отбрасывает волосы с лица Казуи, потом наклоняется и снова касается губами его лба — так быстро, что Казуя мог бы подумать, что ему это просто показалось. Затем Савамура выскальзывает из пространства между Казуей и дверцей пассажирского сиденья, яростно вытирая глаза. — Мне пора, — говорит он. — Но… ты же не перестанешь мне писать, да? Он обходит машину, дважды нажимает на кнопку брелока, открывая водительскую дверь. На связке ключей болтается брелок-пчела, тот самый, который Казуя когда-то подарил ему на удачу. Выцветший, с трещиной сбоку. Савамура его сохранил, думает Казуя. Как и галстук. Как и все прочие мелочи, которые он когда-либо ему дарил. — Потому что мы друзья, и я не хочу… — Я не перестану тебе писать, — Казуя выпаливает это, сам вздрагивая от громкости собственного голоса. — Никогда. Ты… — Он передёргивает плечами. — Если ты напишешь мне, я отвечу. Он поправляет очки. — Мне всё равно надо поговорить с тобой о том, как ты снова пытаешься использовать этот «вулканский захват». Такой грязный бросок. — Я только начал его тренировать! — Савамура улыбается неровно, его глаза всё ещё мокрые, но так даже правильнее. Савамура не был бы Савамурой, если бы его сердце не читалось в глазах. — Веди осторожно, Савамура, — говорит Казуя и хлопает ладонью по капоту. — Я самый аккуратный водитель в Японии! — Савамура выкрикивает это, открывая дверцу и забираясь в машину. — Ты сам знаешь! — Ну, водишь ты и правда как старик, — фыркает Казуя, стараясь не споткнуться на этом комке в горле. — Эй! Казуя смеётся. Делает шаг назад, потом ещё один, а затем разворачивается, когда двигатель машины оживает. Он не оборачивается, пока звук Тойоты не исчезает за полями, оставляя его одного перед домом. Рапсовые цветы, думает он, поднимаясь по ступеням на крыльцо, на фоне серого выглядят ещё резче. Казуя переживает этот день, заполняя время готовкой. Он делает еды на три недели вперёд, готовит большие порции овощных и мясных блюд, раскладывает их по контейнерам и замораживает. Контейнеры, кстати, он находит в коробке, ещё не распакованные, в шкафчике под двойной раковиной. Мать сидит за столом, пока он работает. Она достаточно сосредоточена, чтобы можно было поговорить с ней о бейсболе. Казуя рассказывает ей о шансах своей команды на предстоящем турнире, о невероятной скорости Курамочи на базах, о молодых питчерах, с которыми работает Маэда, надеясь, что Казуя сможет заточить их в настоящие орудия, прежде чем уйдёт. Она не спрашивает его, где он собирается играть дальше. Не спрашивает о планах на следующий год. Казуя благодарен за эту передышку.

⚾

Грусть накрывает его только под вечер, сразу после ужина. Он сидит на разложенном футоне у себя в комнате и расчёсывает волосы. Гребень застревает в узле, и Казуя резко дёргает его, больно натягивая волосы на коже головы, — и вдруг всё, что он может вспомнить, это то, как Савамура распутывал их, аккуратно, терпеливо разбирая узлы. Он всё ещё чувствует, как пальцы Савамуры скользят по его волосам, тянут их, собирают. Чувствует его губы на своём лбу, когда тот заправляет длинные пряди за ухо, чтобы они не мешали. Гребень падает ему на колени, отскакивает от бедра и с глухим стуком падает на деревянный пол. Волосы снова падают ему на лицо — скользкие, ещё мокрые после душа, и он их ненавидит. Ненавидит, что сейчас соберёт их в хвост фиолетовой резинкой, той самой, что подарил ему Савамура. Ненавидит себя за то, что носит на себе живое напоминание о правде, которую собирается избегать следующие двадцать лет. Ему не нужны напоминания, когда это уже вырезано у него на груди — глубоко, до самого сердца, до шрама. Казуя встаёт прежде, чем успевает осознать это, выходит в коридор. Холодно. Он смутно отмечает, что на нём нет рубашки, но это уже неважно, раз он всё решил. Снаружи, у задней двери, стоит ящик с садовыми инструментами. Казуя с трудом, дрожащими пальцами, разбирает кодовый замок, вынимает изнутри секатор, зарывшись в ящик прямо под старыми садовыми перчатками бабушки. Он остаётся стоять прямо там, на крыльце, подносит лезвия к волосам, другой рукой хватая прядь, и, не колеблясь ни на секунду, обрезает её. Обрезанные волосы падают на потемневшие доски. Казуя тянется за следующей прядью, отрезает и её. Голова становится легче с каждым срезанным клочком, но сердце — всё тяжелее. Когда он заканчивает, то садится на крыльцо, обломки волос кольцом рассыпаны вокруг него, и подтягивает колени к груди. Он думал, что это поможет — избавиться от них, — но нет. Призрачное касание Савамуры не исчезает. И Казуя просто сидит, с фиолетовой резинкой на запястье, позволяя прохладному весеннему ветру перебирать короткие пряди и касаться влажной, обнажённой кожи на шее. Он не плачет. Он просто глубоко вдыхает, чувствуя весенний цветочный запах на самом кончике языка. Мать находит его минут через двадцать — он уже подметает волосы веником и собирает их в совок, тем самым, которым обычно убирают пролитую в доме землю из цветочных горшков. Она смотрит на него с явным удивлением, прежде чем её лицо смягчается в болезненном, нежеланном понимании. Конечно же, Казуя думает с горечью, она окажется рядом именно тогда, когда он меньше всего этого хочет. А потом ему становится стыдно, что такая мысль вообще пришла ему в голову. — Ты устроил тут беспорядок, — мать проводит пальцами по неровно обрезанным прядям на затылке. — Что-то случилось, Казуя? Всё, хочется сказать ему, но он этого не делает, потому что, даже если так ощущается сейчас, это неправда. — Пора было с ними расстаться, — отвечает он. — Они мешали. — Тебя утомил их вес, — говорит она. Казуя кивает, принимая предложенное объяснение, и сдвигает её руку. Она позволяет ей опуститься на его плечо. — Попроси деда подровнять, — говорит она. — Да, — Казуя пожимает плечами. — Конечно. Он проводит рукой по волосам, и пальцы ни за что не цепляются. Неровные пряди касаются лба, но уже недостаточно длинные, чтобы падать в глаза. Мать колеблется. Он видит, что она хочет сказать что-то ещё, но в итоге оставляет эту возможность, лишь стряхивает несколько прилипших к его коже волос лёгким движением ладони по плечу. — Будешь смотреть матч Ханшина? — Не сегодня, — отвечает Казуя, крепче сжимая ручку веника. — Сегодня… — он сглатывает, — сегодня играют Йомиури. — Мне нравятся их цвета формы, — говорит мать, забирая у него совок и направляясь в кухню, где стоят мусорные вёдра. — Оранжевый и чёрный. Казуя вспоминает бейсболку, купленную в Сан-Франциско, в этих же цветах — другой команды Джайентс, затерявшуюся где-то в глубине его шкафа в токийской квартире. — Мне тоже, — отвечает он и следует за ней в дом.

⚾

Последний день Казуи в Ичиномии выпадает на понедельник. Пока его мать в клинике, дед отвозит его к местному парикмахеру, чтобы привести волосы в порядок. Бока и затылок выбривают почти под ноль, а сверху оставляют примерно так, как Казуя обрезал сам. — Хорошая стрижка для спортсмена, — замечает парикмахер. — Не так жарко, и ухаживать проще, чем если бы всё было одной длины. — Мне всё равно, как это выглядит, лишь бы аккуратно, — отвечает Казуя. — Уверенные слова! — смеётся парикмахер. Казуя усмехается криво, зная, что это сойдёт за самодовольную ухмылку. — Скорее слова, которые уверенно может сказать только красивый мужчина, — доносится голос жены парикмахера из-за прилавка. — Так что тебе не понять! Губы деда дёргаются, Казуя тоже усмехается, но в следующую секунду вспоминает, как Савамура читал ему лекцию о разнице между уверенностью и самонадеянностью, и веселье так же легко ускользает, как и пришло. На обратном пути, после того как они заезжают за обедом для троих в небольшой сэндвич-бар, дед прочищает горло. — Для нас было важно, что ты был здесь, Казуя. Казуя удивлённо смотрит на него. — Ты думал, что я не приеду? — Думаю, год назад ты бы не приехал. Казуя натягивает бейсболку с эмблемой «Мэйдзи», которую прихватил с собой, чтобы спрятать беспорядок на голове. — Я… Теперь всё иначе. Если вам понадобится, я приеду. Дед изучает его лицо, и жёсткий изгиб бровей немного смягчается. — Мы не сможем приехать на турнир, как планировали, — говорит он, пока они идут к машине. — Твою мать вряд ли допустят к перелёту, даже несмотря на то, что на этой неделе ей было лучше. Всё так непредсказуемо… Казуя останавливает его поднятой ладонью, сжимая другой рукой ручку бумажного пакета с их обедом. — У меня тоже не будет времени на визиты, когда турнир начнётся. — Знаю. Дед улыбается ему устало. — Прости. Казуя сглатывает. — Почему ты вообще сейчас об этом беспокоишься? — спрашивает он, и это искренне. — Да и я никогда не рассчитывал, что она приедет. Ты это тоже знаешь. — Ты вообще мало от кого чего-то ждёшь, да? — Дед кладёт руку ему между лопатками и вздыхает. — Я понимаю, почему. Просто… Твоя мать действительно хотела это сделать. Увидеть, как ты играешь за Мэйдзи. Ещё одна вещь, которую мы пропустили. Казуя смотрит на узкие улочки небольшого города, который за этот год снова стал ему родным. — Это… — Он колеблется. — Это больше, чем у нас было раньше. Закрывает глаза и глубоко вдыхает. Воздух свежий, пахнет мятой, остатками цитрусов и влажной землёй. — Больше, чем я когда-либо думал, что у нас будет. Не надо за это извиняться. Рука деда чуть сжимается, а потом опускается. — Мы с бабушкой тоже столько всего хотели сделать с тобой, пока не стало слишком поздно. А теперь посмотри на себя. Ты уже взрослый, а она… Казуя сильнее сжимает пакет и свободной рукой теребит козырёк своей бейсболки — просто чтобы хоть как-то отвлечься. — Я справился. Дед роется в кармане пальто, достаёт ключи и поднимает их между ними. — Помнишь, когда ты был маленьким, мы забирали тебя с матерью на этой старой развалине? Казуя хмурится, разглядывая ключи. Брелок вот-вот развалится, но, кажется, это тот самый, что был тогда. — Она уже тогда была старой. Дед вкладывает ключи ему в ладонь и проводит рукой по крыше старенькой «Селики» с какой-то почти благоговейной нежностью. — 1986-й был хорошим годом. «Метс» выиграли Мировую серию, но, знаешь, в жизни нельзя получить всё. Казуя обхватывает ключи пальцами, изучая облупившуюся бежевую краску на капоте и шины, которым явно не помешал бы воздух. — Зачем ты даёшь мне ключи? — Когда тебе было восемь, я обещал, что научу тебя водить на этой машине. — Дед улыбается и забирает у него пакет с едой. — Тебе нужно будет уметь водить. Особенно если… У Казуи сводит живот, и он так сильно сжимает ключи, что острые края врезаются в ладонь. — Если…? — Голос выходит более хриплым, чем он рассчитывал. — Если в итоге ты будешь играть в Штатах. Там полно мест, где без машины никуда. Дед открывает пассажирскую дверь, вынуждая Казую отстраниться. — Хочешь попробовать? Казуя закрывает глаза. Ключи холодные, но, возможно, это потому, что ему самому сейчас странно, необъяснимо тепло. Он обходит машину и садится за руль. Ткань сиденья тёплая от солнца. — Не знаю, где я в итоге окажусь, — говорит он наконец, разглядывая руль. Вставляет ключ в замок зажигания. — Но если тебя так беспокоит Америка, может, мне стоит тренироваться на другой стороне дороги? Дед Шинода смеётся. — Я уже стар, Казуя. Моё сердце к такому не готово. Он улыбается так широко, что видно все зубы — пожелтевшие, кривые. Казую что-то тянет изнутри, воспоминание, которое он пытался не сохранить. — Ты хоть знаешь, где газ, а где тормоз? — Ты спрашиваешь у меня это и всё равно хочешь доверить машину? — Казуя ухмыляется. — Ты в этом уверен? — У нас ещё час до того, как нужно будет забирать твою мать. За вокзалом есть старые дороги, по которым почти никто не ездит. Дед Шинода защёлкивает ремень безопасности, и Казуя впервые видит, чтобы он это делал. — Там я учил водить твою мать. Казуя моргает, удивлённый. — Да? — И на этой же машине, — подтверждает дед. — Я купил её, когда вернулся в Японию. Он облизывает губы. — Тебе бы понравилась Калифорния, думаю. Если бы ты захотел играть за мою любимую команду. Он постукивает по своей кепке с эмблемой «Доджерс». — Мне нравилось жить в Лос-Анджелесе. — Я бывал в Калифорнии, — говорит Казуя. — С Савамурой. Мы смотрели матч «Сан-Франциско Джайентс». — Сан-Франциско совсем не похож на Лос-Анджелес, если я правильно помню, — дед хмыкает. — Но как тебе там? Казуя проводит языком по зубам. Он вспоминает, как держал Савамуру за руку на разноцветных ступенях. Вспоминает мост, воду, прохладную погоду, улицы, по которым наряду с машинами гремят трамваи. Вспоминает мечту, которая на мгновение казалась возможной, когда Савамура надел на него в сувенирной лавке оранжевую кепку и пообещал вечность — искренне, с той убеждённостью, которой Казуя, со своей трусливой нерешительностью, так и не смог ответить в равной мере. — Там… по-другому, — наконец говорит он. Дед усмехается. — Да уж, — соглашается он, а затем тянется к Казуе, кладёт его руку на рычаг коробки передач. — Тебе нужно прочувствовать это, иначе объяснения не помогут. — Я слушаю, — отзывается Казуя. Дед держит его ладонь в своей, такая же шершавую, как и у него самого. Когда они останавливаются у клиники спустя час, дед с облегчением разжимает побелевшие от напряжения пальцы на поручне, а Казуя смеётся, поднимая ручник и выключая двигатель. — Знаешь, я когда-то планировал оставить тебе эту машину, — вдруг говорит дед. Казуя откидывается на спинку сиденья и смотрит на старую клинику с выцветшим кирпичом и узкими окнами. — Я живу в центре города. Пока она мне не нужна. — А когда понадобится, ты сможешь позволить себе машину получше. Дед открывает дверь, впуская шум редких машин на узкой улице. — Видя, как ты играешь… Ты неплохо устроишься, как и Савамура. Казуя смотрит прямо перед собой. — Деньги тут ни при чём. Я бы не отказался водить её, если бы всё сложилось. Он вытаскивает ключи из замка зажигания и протягивает деду, брелок раскачивается в воздухе. — Честно говоря, я до сих пор не знаю, куда в итоге пойду, но… — Он улыбается — осторожно, непривычно. — Водить эту машину я бы не отказался. Дед внимательно на него смотрит. Брови на мгновение сходятся, но затем лоб разглаживается. — Ты сделаешь правильный выбор. Ты хороший парень, Казуя. Он вздыхает. — Хороший взрослый. Казуя сглатывает. — Я совсем не такой. Проводит языком по передним зубам и добавляет: — Пока нет, во всяком случае. Мне может понадобиться время, с моей-то испорченностью. Он ухмыляется. — Это может быть проект на всю жизнь, — соглашается дед Шинода, выходя из машины, покачивая в пальцах бенто. — У большинства так и есть. — Ага, — тихо отвечает Казуя, наклоняя кепку на бок, прежде чем тоже выйти. Он следует за дедом по ступеням, туда, где их уже ждёт мать — рядом с медсестрой, с лёгкой улыбкой на губах и отстранённым выражением в глазах.

⚾

Он получает письмо от Савамуры сразу после того, как дед высаживает его на станции Ичиномия-Казуса. ПОЛУЧИЛОСЬ, гласит тема письма. Казуя открывает сообщение и видит прикреплённое видео. Двадцать секунд. На экране — новый номер Савамуры, тот самый неуклюжий «вулканический» бросок, который он пытался показать Казуе пятнадцать раз на ферме. Теперь мяч уверенно врезается в ловушку, даже без необходимости двигаться, и Казуя пересматривает видео трижды, прежде чем прокручивает вниз, к тексту письма. это благодаря тебе я так быстро разобрался, миюки-семпай! — пишет Савамура. мы просто непобедимая команда!!! Казуя гасит экран и засовывает телефон в карман. Он проходит мимо лавки, где когда-то купил Савамуре брелок с пчелой, и чувствует, как что-то сжимается в горле. Вспоминает тонкую трещину, что появилась на боку у той пчелы. Останавливается. Того брелка уже нет, но на смену ему пришёл новый — сезонный. Теперь на нём золотом цветёт нанохана, а мультяшная пчела парит над строчкой «Ичиномия», занимая точками вторую и третью буквы «i». Казуя берёт его в руку — пластик гладкий, лёгкий, приятно ложится в ладонь. Он колеблется. Почти передумывает. Но в конце концов всё-таки не может удержаться. Высыпает сдачу на ладонь, расплачивается. Продавец заворачивает брелок в тонкий бумажный пакет и передаёт ему. Казуя прячет его в спортивную сумку и, отказываясь дальше об этом думать, поднимается по ступеням к своей платформе, чтобы успеть на поезд. По дороге домой он пытается написать Савамуре ответ. Но единственное, что вертится в голове, — не его команда, не перспективы, а те самые полуденные часы, когда они валялись вместе на кровати Савамуры, вмятые в мягкие, выстиранные простыни, и мечтали покорить поле. Казуя опускает голову на холодное стекло окна и открывает браузер. Ищет того поэта, которого однажды цитировал Савамура — Ёсидy Кэнко. «Во всех вещах интересны только начала и концы. Если бы мы задерживались в этом мире слишком долго, как же быстро всё утратило бы силу трогать нас!» Настоящий Савамура. Страсть, оптимизм, умение ценить малейшие детали, даже когда впереди маячит что-то неотвратимое. Но Казуя не такой. Он не умеет жить в моменте, если это значит пожертвовать завтрашним днём. Наконец он пишет ответ: о-хо, кто это тут вдруг стал звать меня семпаем? Закрывает все вкладки. И даёт поезду убаюкать себя.

⚾

— Крутая прическа, — бросает Курамочи, когда Казуя появляется на тренировке уже под вечер. Такарада с приподнятыми бровями открывает для него запертые ворота. — Хотел бы сказать то же самое, — невозмутимо отвечает Казуя. Курамочи ворчит, но в его глазах сквозит что-то похожее на облегчение, когда их взгляды встречаются. — С возвращением, придурок. Мы скучали. — Как мило~ — Забудь, — фыркает Курамочи. — Можешь уезжать обратно. Пока. Но костяшки его пальцев легко стучат Казуе в грудь — жест куда более искренний, чем слова. И только тогда Казуя осознает, что за последние несколько дней наконец-то может нормально выдохнуть.

⚾

После первой победы в сезоне — серии против Кэйо — девушки-менеджеры загоняют всю команду в общий дворик за квартирой Такарады и Кумай на импровизированный праздничный ужин. Шум стоит невероятный, и Казуя собирался задержаться ненадолго, но, после того как он высмеял Такараду за её полное неумение управляться с грилем, его втягивают в готовку вместе с Кумай. Впрочем, он не особенно возражает — так хотя бы есть чем заняться, кроме как наблюдать, как его товарищи по команде методично уничтожают чуть ли не сотню банок пива Asahi Genuine Draft. Кумай — приятная компания, тихая, с суховатым чувством юмора, и с ней можно просто расслабиться. Они говорят исключительно о делах команды, пока не доходят до нарезки фруктов на десерт, в дальнем конце дворика, за большим металлическим столом рядом с грилем. Казуя только заканчивает с дыней, когда Кумай легонько толкает его локтем, привлекая внимание. — Эй, — говорит она. — Я давно хотела спросить. — О чем? — Казуя хлопает её глазами. — Про мой уход за кожей? Передай Такараде, что я не шутил, когда говорил, что у меня его нет… Она фыркает. — Красивый ты, конечно, но уж точно не увлажняешь кожу, — замечает она. — Нет, не про это. — И что же еще это может быть? — Казуя вытирает липкие пальцы о салфетку, затем подкатывает одну из двух голубых дынь ближе, чтобы нарезать её так же, как предыдущую. Кумай отбрасывает волосы за плечо, затем бросает на него любопытный взгляд. — У тебя так отросли волосы, — говорит она. — Почему вдруг решил их отрезать? Казуя откладывает нож и невольно касается резинки, все еще болтающейся у него на запястье, хоть и совершенно ненужной теперь. — Да просто так, — отвечает он. Улыбка Кумай немного меркнет, её взгляд на мгновение падает на резинку, затем возвращается к клубнике. — Ты знал, что у Такарады раньше были очень длинные волосы? — вдруг говорит она. — Когда мы учились в старшей школе, почти до пояса. Она остригла их до каре после того, как рассталась с первым парнем. — Я ни с кем не расставался, — произносит Казуя и вспоминает пальцы Савамуры, зарывающиеся в его волосы, откидывающие их с лица, притягивающие его ближе. — Это не… Он вздыхает. — Вряд ли от меня стоит ждать чего-то вроде свиданий, — тихо говорит он. — Есть только бейсбол. Рука, в которой она держит нож, замирает. Её взгляд снова вскидывается, но на этот раз задерживается на Казуе. — Ширасу беспокоился о тебе в прошлом году, — говорит она. — Он думал, что тебе было очень грустно… — Она осекается, тщательно подбирая слова. — Когда Савамура ушел. Он боялся, что тебе будет слишком одиноко. Казуя снова берёт нож, делает надрез на толстой кожуре голубой дыни, затем разрезает её пополам и вычищает семена рукой, пока обдумывает ответ. Дело в том, что впервые за долгое время он действительно не одинок. Вокруг него гораздо больше людей, на которых он может опереться, чем он когда-либо мог себе представить. Даже если он скучает по Савамуре так же, как скучает по полю в разгар зимы, он уже никогда не будет таким одиноким, каким был до того, как Савамура ворвался в его жизнь с силой тарана. После долгого молчания он, наконец, произносит: — Я не одинок. Он говорит это честно, и хоть его улыбка выходит немного кривой, но она настоящая. — Но ты не сказал, что тебе не грустно, — отмечает Кумай, бросая горсть клубники в жёлтую пластиковую миску. Руки Казуи дрожат, когда он раскладывает ломтики дыни на тарелке. — Ты сегодня удивительно навязчива, Кумай, — шутит он. — Я выгляжу грустным? — Только когда думаешь, что на тебя никто не смотрит, — отвечает она. Затем вытирает пальцы о старое кухонное полотенце, оставляя на нём алые пятна клубничного сока. — Несмотря на твой ужасный характер, у тебя больше друзей, чем ты думаешь. Она поднимает голову и ловит его удивлённый взгляд, после чего смеётся. — Ладно, Миюки, давай уже отнесём это, пока эти идиоты не начали есть друг друга. Они выносят фрукты на крыльцо, и Казуя садится рядом с Курамочи. Тот негромко гудит, не глядя на него, а затем целиком запихивает кусок дыни в рот, превращая её корку в импровизированную ухмылку. Такарада хохочет и тут же делает снимок на телефон. Ширасу, потянувшись через Курамочи, хватает себе клубнику и подмигивает Кумай. Та отвечает ему тем же. Затем Ширасу переводит взгляд на Казую и едва заметно улыбается. — Рад, что ты держишься, — негромко говорит он. И прежде чем Казуя успевает что-то ответить, Ширасу уже уходит к другому концу стола, оставляя его наедине с остальными. Второкурсники тем временем устраивают настоящую борьбу за ломтики канталупы, а Казуя пытается защитить тарелку с дыней. Такарада наклоняется ближе и ловко тянет сразу два кусочка. Один тут же засовывает в его рот, а второй оставляет себе, задумчиво покусывая. — Ты мог бы сделать то же, что и Курамочи, — замечает она. — Я уже соскучилась по твоей дурацкой ухмылке. — Оу, — Казуя приподнимает брови, откусывая кусочек. — Как заботливо. Дыня ещё не успела дозреть — её вкус немного горчит. Но клубника — и компания — достаточно сладкие, чтобы это не имело значения.

⚾

За два дня до их первой игры против Хосэй Казуя сидит за столом напротив доски объявлений для студентов бакалавриата и офиса для иностранных учащихся, пытаясь закончить последние задания на ближайшие недели. Незавершённое эссе раздражающе сверкает на экране ноутбука, а в пальцах и носках начинает накапливаться холод. У него уже привычная головная боль от недосыпа, которая бывает у него в это время сезона. Кожа кажется слишком стянутой, а потрескавшиеся губы саднят каждый раз, когда он сжимает их в раздумьях. Слова перед глазами начинают расплываться, и он трет глаза, стараясь не заснуть. — Если ещё хоть один человек спросит меня, где ты собираешься играть в следующем сезоне, — заявляет Такарада, плюхаясь на стул рядом с ним и с силой ставя свой стакан с кофе возле учебников, — я закричу. Громко. Люди подумают, что произошло убийство. Казуя поправляет очки на переносице и поднимает взгляд от эссе, в котором курсор уже десять минут мигает в ожидании, пока он так и не написал ни строчки. — О? А почему спрашивают тебя? — Потому что у тебя, в общем-то, всего три человека, с которыми ты вообще общаешься, лузер, — парирует Такарада. Её волосы собраны в небрежный хвост, а поверх одежды она накинула слишком большой для неё свитшот с символикой Мэйдзи. — Может, у тебя найдётся для меня какой-нибудь ответ, который я могу им дать? Казуя сжимает пальцы в кулаки под столом, но ухмыляется: — Может, и найдётся. А может, и нет. Думаю, тебе стоит заглянуть в Monthly Baseball Kingdom. В прошлом месяце там вышла статья о его возможных вариантах. В основном они оказались правы, но Казуя получил ещё больше предложений посетить тренировочные лагеря за границей, чем журналисты предполагали. Он уже составил графики, прикинул плюсы и минусы, и всё указывает на то, что лучшим выбором будет Йомиури. Но что-то в глубине души мешает ему окончательно согласиться на команду, которая добивалась его дольше всех. — Это был самый невыносимый из всех возможных ответов, — ворчит Такарада, доставая очки и аккуратно надевая их. — Тебе бы завести твиттер, чтобы все могли донимать тебя напрямую. — Вау, — Казуя приподнимает бровь. — Ты только что назвала мне самую вескую причину никогда не заводить твиттер. Он кидает на неё самодовольный взгляд. — Если я до сих пор не сломался и не завёл ни LINE, ни инстаграм, то зачем ты пытаешься подсадить меня на худшую соцсеть из всех? — Худшее — это твоя ненависть к соцсетям! — возмущённо восклицает Такарада, так сильно вздыхая, что её чёлка взлетает вверх. — Ты ведь просто перестанешь со мной общаться после выпуска, да? Как мне тогда с тобой связываться? Не похоже, что ты вдруг научишься пользоваться FaceTime. — Люди как-то умудрялись поддерживать связь и до появления приложений, — спокойно отвечает Казуя. — У меня даже смартфона не было до университета. Он прикусывает нижнюю губу, а затем медленно закрывает ноутбук, пока крышка не щёлкает. Затем отодвигает его в сторону, опирается локтями на стол и складывает ладони, опираясь на них подбородком. — Может быть, я даже соизволю отвечать на твои сообщения, — говорит он, глядя на неё из-под ресниц. — Может быть? — передразнивает она. — Не смотри на меня так, Миюки. Я не прощу тебя, если ты просто вычеркнешь меня. Ты недостаточно красив, чтобы я это стерпела. — Ошибаешься, — ухмыляется он, сверкнув зубами. Она закатывает глаза, а он добавляет уже тише: — Ещё я довольно регулярно отвечаю на письма. Почта — тоже вариант. Такарада впервые за весь день по-настоящему улыбается, и эта улыбка подчёркивает тёмные круги под её глазами. Она делает глоток кофе и пожимает плечами: — Ладно, думаю, пойдёт. Будешь ещё фотки присылать? Ну, своей новой команды, тренировочной базы и прочего? — Не проси невозможного. Он чешет щёку с отросшей щетиной, лениво думая о том, что неплохо бы побриться. С длинными волосами это смотрелось нормально, но теперь, когда волосы стали короче, всё выглядит небрежно. — Слушай, я проделала большую работу, чтобы стать твоим другом. Так просто я не позволю тебе ускользнуть обратно в пещеру, из которой ты только-только выбрался. Казуя ухмыляется и подмигивает ей: — Я знал, что рано или поздно ты в меня влюбишься, Такарада. — Этого никогда не случится, — парирует она с достоинством. — Ты не пройдёшь отбор. Мне нравятся только очаровательные, шумные и честные парни, Миюки. Мне тоже такие нравятся, — думает Казуя. И когда Такарада смотрит на него пристально, почти изучающе, ему на мгновение кажется, что эта мысль настолько явно отражается у него на лице, что она её прочла. Он никогда раньше не был настолько прозрачным. — Ты так говоришь сейчас, но мы оба знаем, что это неизбежно. Что бы она там ни увидела, продолжать эту тему не стала. — Вчера я случайно подслушала, как Нумамото говорил с тренером Маэдой, — заявляет она, сморщив нос и возвращаясь к прежней теме. — О том, что ты всё ещё тянешь с выбором агента. Казуя задумчиво трогает манжет свитера и разглядывает облупленный лак на столе. — Оказывается, разные агенты хороши для разных сделок, — наконец произносит он, после небольшой внутренней борьбы. — Одни больше подходят, если ты собираешься заключать контракты с клубами MLB и их фарм-командами, другие — если планируешь остаться в NPB. Такарада присвистывает: — У тебя есть предложения из MLB? Даже без игры в NPB? Она рассеянно теребит воротник своего свитшота. Раньше Казуя не видел его на ней, но всё равно узнаёт. Он ухмыляется: — Думаешь, я не потяну? Запускает пальцы в волосы, небрежно откидывая их назад. — Пока ничего официального, но скауты Кливленда и Балтимора проявляют ко мне интерес. Осенью могут пригласить на тренировки, а потом отправить на адаптационный период в их AAA-команды. Это тот самый путь, который пару лет назад выбрал Фуруя, когда заканчивал восстановление после травмы. — Только… это не публичная информация, так что… Глаза Такарады расширяются, но через мгновение она внезапно расплывается в хитрой улыбке. — Хммм, я никому не скажу, — она прикладывает палец к губам, и бежевый рукав её свитшота сползает, открывая небольшое красное пятно на манжете. — Значит, теперь ты добровольно делишься со мной секретами, Миюки? Казуя быстро отводит взгляд, наблюдая за тем, как беговая команда несётся по широкой аллее от Северных ворот. — Ты и не такие секреты хранила, — говорит он. — Тебе можно доверять. Когда он упрямо поднимает глаза обратно, выражение на её лице становится мягким, почти печальным. — Думаю, можно. — Кстати, раз уж речь зашла о секретах, — вставляет Казуя, пока она не начала говорить что-то слишком сентиментальное, — расскажешь, почему ты носишь свитшот Курамочи? Такарада захлёбывается воздухом, судорожно хватается за стакан с кофе и делает несколько больших глотков, прежде чем, наконец, злобно на него зыркнуть. — Нет, — отвечает она севшим голосом, сдерживая кашель. — Нет, не расскажу. — Вы оба не умеете готовить, — задумчиво протягивает Казуя. — Вероятно, умрёте с голоду вместе. — Давай вернёмся к бейсболу! — резко указывает она на него пальцем. — Твои методы смены темы — это просто верх коварства. — Это не коварство, если я даже не пытаюсь быть тонким~ — он довольно улыбается и постукивает пальцем по крышке ноутбука. — Дашь мне теперь поработать? — В этот раз ты победил, — отвечает Такарада, тоже улыбаясь. — Но ты сообщишь мне, когда решишься? — Конечно, сообщу, — кивает Казуя. — Как ты сама сказала, у меня всего три человека, с которыми я регулярно общаюсь. — Буду скучать по этому, — негромко говорит она. — По тому, как сажусь рядом и мы перекидываемся колкими шутками. Она стучит костяшками пальцев по столу. — Четыре хороших года, верно? — Я тоже буду скучать, — признаёт Казуя. И он действительно так думает. В последнее время он почти всегда говорит, что думает. Это странное ощущение, но, с лёгким удивлением, он понимает, что начинает к нему привыкать.

⚾

— Ещё один подход после этого, — говорит Ширасу, пока Казуя выдыхает на подъёме, ощущая тяжесть штанги в ладонях. Мышцы горят, когда он снова опускается. — Не хочу, чтобы ты вымотался перед игрой. Он цокает языком. — Кстати, это был девятый. — Вот почему сегодня не день ног, — отвечает Казуя и делает выдох на десятом повторении. — У нас ещё весь день на восстановление. Да и вообще, ты правда переживаешь насчёт Токио? Ширасу морщится. — Нет, Токио, как всегда, в хаосе. Хотя этот новичок, которого они подписали в прошлом году, со своим наклбол снова доставит нам неприятности. — Да, и контроль у него на удивление точный. Гораздо лучше, чем у большинства питчеров с наклболом… — Казуя не успевает закончить, когда телефон в его сумке издаёт сигнал нового сообщения. Он бросает взгляд в сторону, но продолжает поднимать вес. — Это у тебя? — спрашивает Ширасу, когда Казуя заканчивает подход. — Я думал, ты всегда держишь телефон на беззвучном. Казуя садится, чувствуя, как ноют пресс и плечи, и вытирает лицо полотенцем, которое Ширасу протягивает ему. Одним движением заправляет волосы назад, используя для этого очки. — Обычно так и есть, — отвечает он, поправляя оправу. — Наверное, забыл выключить звук. Скорее всего, это Курамочи просит его что-то купить по дороге домой. Или отец снова интересуется билетами на поздние игры турнира. Он встаёт с лавки и идёт к сумке. — Извини, я на секунду. — А я пока в туалет схожу, — пожимает плечами Ширасу. — Тебе остался один подход, а потом я попробую последний с увеличенным весом. — Хорошо, — отзывается Казуя, роясь в боковом кармане, где мигает экран телефона. Три новых сообщения. Ширасу уходит, оставляя его одного в тренажёрном зале. Казуя быстро вводит код. Иконка беззвучного режима всё ещё на месте. Телефон у него всегда на беззвучном, за исключением нескольких номеров. Он специально настроил его так, чтобы звонки от деда звучали, а с папиного старого Nokia приходили со звуком только сообщения. Единственный другой случай, когда телефон мог издать звук — если звонил или писал неизвестный номер. На случай, если это что-то срочное, связанное с родителями. Три сообщения с незнакомого номера. Но Казуя сразу понимает, от кого они. Тот же излишне формальный стиль, что Савамура использует в письмах. Казуя, сам того не осознавая, крепче сжимает телефон. Только перчатки для тяжёлой атлетики не дают ему выскользнуть. Савамура не писал ему с тех пор, как месяц назад отправил видео с каким-то броском. А Казуя… Он помнил голос Савамуры, его прикосновение, звук его дыхания рядом. Надёжное присутствие в темноте. А теперь всё это исчезло, оставив его ловить послематчевые интервью и чувствовать, как расстояние тянет его куда-то внутрь. Только напряжённый ритм турнира спасал его от того, чтобы не зацикливаться на этом чувстве. Он мог часами тренироваться и заниматься в зале, доводя себя до изнеможения, пока не оставалось другого выхода, кроме как просто отключиться. Миюки Казуя! В новостях говорят, что тебя хотят задрафтить! — гласит первое сообщение. Он читает его голосом Савамуры — громким, взволнованным. Он нажимает на второе: «Я недавно поменял номер, и не знаю, нужен ли он тебе, но всё равно решил отправить!» За словами следуют смайлики: бейсбольные мячи, блёстки, битка. И Казуя не знает, что чувствовать — хочется то ли рассмеяться, то ли разрыдаться от того, насколько это естественно и знакомо. Он глотает ком в горле, кусает губу и открывает третье сообщение: «Надеюсь, ты будешь играть в матче Мэйдзи против Аризонского университета! Я хочу в последний раз увидеть, как Миюки Казуя играет за наш университет! На случай, если мы потом станем врагами на поле, ты, чёртов тануки!» — У тебя на лице очень любопытное выражение, — раздаётся голос Ширасу. Казуя быстро гасит экран и небрежно бросает телефон поверх куртки. — Даже не пойму, ты улыбаешься или хмуришься. — Да это просто Савамура. Он сменил номер, вот и прислал мне новый. — Казуя пожимает плечами, нарочито спокойно. — Ага, он разослал новый номер и в LINE. Говорит, старый утёк, и ему стали названивать. — Ширасу прищуривается. — Я даже не знал, что вы до сих пор общаетесь, пока не увидел ту фотку, что разлетелась по сети в прошлом месяце. — Да, твоя девушка уже сказала, что ты слишком увлекаешься анализом моей личной жизни. — Казуя берёт полотенце и вытирает пот со лба. — В постели не хватает острых ощущений, Ширасу? Решил разнообразить мысли обо мне? Ширасу смотрит на него с абсолютно бесстрастным лицом. Глаза, брови, губы — всё выражает полное отсутствие веселья. — Когда вы расстались, вы оба были в полном дерьме, Миюки. Потом Савамура ушёл из команды. Нормально беспокоиться о друзьях, даже если они раздражают. Полотенце выпадает из рук Казуи и падает к его ногам. — Ч-что?.. — Он слышит, как его сердце, и без того гнавшее кровь после тренировки, вдруг резко ускоряется, гулом отдаваясь в ушах. — Когда мы расстались? — Его голос едва различим сквозь этот шум. — Что ты имеешь в виду? Линия губ Ширасу становится ещё тоньше. — Между вами что-то произошло. Что-то, что нарушило ваш баланс. — Он потирает затылок, ероша короткие волосы. — Или, — добавляет он после короткой паузы, едва слышно, — ваш «не совсем дружеский» баланс. Гул в ушах обрывается. Всё замирает. Это, думает Казуя в этой внезапной, звенящей тишине, не похоже на молчаливое понимание деда или на осторожные вопросы матери. Потому что он никогда не говорил Ширасу. И Ширасу никогда… Казуя приседает, подбирая полотенце, чувствуя, как напрягаются мышцы ног. — Не знаю, о чём ты. — Ладно, — спокойно отвечает Ширасу. — Это нормально. Он слегка наклоняет голову. — Но если бы ты знал, о чём я, это тоже было бы нормально. Я не собирался загонять тебя в угол, Миюки. Казуя сжимает в руках полотенце. И позволяет всему снова прийти в движение. Сердце бешено стучит, и от этого кружится голова. — Тогда что ты пытался сделать? — Просто хотел сказать, что рад. Рад, что вы с Савамурой всё ещё общаетесь. Что он приезжал к тебе. Что вы по-прежнему близки. — Ширасу слегка улыбается. — Знаю, я уже говорил тебе это раньше, но Савамура раскрывал в тебе стороны, которых я раньше не видел. Он подтягивает липучку на левой перчатке для тяжёлой атлетики, закрепляя её плотнее. — Лучшие стороны. — Да уж, — Казуя отворачивается, избегая проницательного взгляда. — Ты не первый, кто так считает. Видимо, он просто умудрился показать мою мерзкую натуру с самого выгодного ракурса. Он прекрасно осознаёт, что его прежняя маска была сложнее для окружающих. Он специально сделал её такой. Хотел оставаться недоступным, потому что не умел справляться с чужими эмоциями, когда даже со своими едва справлялся. Но Савамура сорвал эту маску не только для себя. Он сделал это и для других людей, которые были рядом с Казуей. — Я выгляжу чуть лучше, когда кто-то настолько честный освещает меня, да? — Ты тоже вытаскивал из него лучшие стороны. Это не было односторонним, Миюки. — Ширасу складывает руки на груди. — Ты был счастлив, и он был счастлив. Это было хорошо. Он проходит мимо Казуи, направляясь обратно к скамье для жима. — И бейсбол был хорош. Ты был счастлив, и он был счастлив. Казуя думает, что это правда. Самым счастливым он был, лёжа на спине в снегу, размахивая руками, рисуя ангелов. Или свернувшись на широкой кровати под белым одеялом в Сан-Франциско, с головой Савамуры у себя на животе. Оба липкие, расслабленные, тёплые. — Бейсбол был хорош, — говорит Казуя и откидывает мокрые от пота волосы назад, пока Ширасу меняет блины на штанге под свой вес. — И… — Ширасу садится на скамью, и Казуя, как положено, обходит её, чтобы подстраховать, — …твои отношения с Савамурой, будь то дружба, что-то большее или просто товарищество, не имели для меня значения. Важно было только то, как вы играли. — Он обхватывает гриф ладонями, чувствуя, как тот ложится в удобную позицию. — Я, конечно, всего один человек, но уверен, что не только я так думаю. Казуя ждёт, пока Ширасу закончит первый подход, прежде чем ответить: — Как ты узнал? Ширасу, лицо которого покраснело от напряжения, щурится, глядя на него снизу вверх. — По тому, как вы смотрели друг на друга. Казуя усмехается, хотя грудь всё ещё сжимает неприятное чувство. — Будто раздражены? — Будто никто вокруг не имеет значения. — Ширасу потирает ладони, затем снова укладывается на скамью. — Честно говоря, раздражались все остальные. Казуя молча наблюдает, как тот делает ещё десять повторений, сжимая челюсти. Когда Ширасу останавливается, тяжело дыша, он говорит: — Ичиносе… Он не совсем разделял твою точку зрения. Ширасу удивляется, едва заметно, но Казуя успевает заметить, как в его взгляде мелькает что-то похожее на настороженность. — Он что-то говорил вам? — Только мне. — Казуя придерживает штангу, пока Ширасу готовится к последнему подходу. — Предупредил, чтобы я не попадался. Ничего нового. — Он убирает руки, когда понимает, что Ширасу уже крепко держит гриф. — Я всегда знал, чем это может обернуться, если люди узнают. — Неправильные люди, — тихо поправляет Ширасу. Он садится, разворачивается и смотрит Казуе прямо в глаза. — Не все вокруг ждут момента, чтобы тебя подставить. — В профессиональном спорте, — спокойно отвечает Казуя, — предостаточно «неправильных» людей. Он видит себя на командной скамейке — на тренировках, на играх, на лавке запасных, когда вокруг звучат шутки, касающиеся того, что он не может ни изменить, ни игнорировать. Он помнит, как в средней школе его шкафчик для спортивной формы раз за разом разрисовывали, стоило кому-то пустить слух. Помнит перспективных игроков, которые вдруг исчезали без следа, оставляя после себя лишь шёпот на форумах. Эти вещи изменили его так же сильно, как и проблемы в семье. — Я не буду говорить, что ты перегибаешь, потому что это не моё право, — отвечает Ширасу. — Я не жил твоей жизнью. Но я скажу, что есть немало людей, которые хотят, чтобы у тебя всё получилось. И немало тех, кто поддержит тебя, несмотря на всё это. Казуя протягивает ему чистое полотенце, хмурясь. — Я хотел стать профессиональным игроком с одиннадцати лет. У меня было много времени, чтобы всё обдумать. Гораздо больше, чем у тебя. — Это правда. — Ширасу пожимает плечами, вытирая лицо. — Как я уже сказал, Миюки, я не собираюсь говорить тебе, что делать. Он сминает полотенце в руках. — Просто… сейчас ты уже не такой мудак, каким был в старшей школе, но когда ты и Савамура были… кем бы вы ни были друг для друга, в тебе было что-то, что теперь потускнело. Казуя чувствует, как его очки сползают с мокрого от пота носа, но не поправляет их. Руки дрожат, и он не хочет, чтобы Ширасу это заметил. Уже достаточно уязвимо просто вести этот разговор. — И что, по-твоему, я должен с этим делать? Ширасу смотрит на него, запрокинув голову. — Савамура спрашивает о тебе. Знаешь, каждый раз, когда я захожу в групповой чат Сейдо, он интересуется, как у тебя дела. — Он хмурится. — Ты не разрушил ничего, что нельзя было бы починить. — Я не хочу это чинить, — лжёт Казуя, а потом сглатывает, выдерживает паузу. — Не должен это чинить. — Ещё кое-что. — Ширасу встаёт, перекидывая влажное полотенце через плечо. — Ты правда считаешь, что то, как он подаёт за Ханшин, — это его лучший уровень? — Конечно, нет, — Казуя отвечает мгновенно. — Его кетчер недостаточно смел. — А ты? Ты смог играть так, как тебе нравится, без него? «Подача, — сказал он тогда Савамуре, в самый первый день, когда они были ещё детьми и Казуя не осознавал, что несколькими словами меняет свою судьбу навсегда, — это произведение искусства, сотворённое питчером и кетчером вместе». Тогда он назвал Савамуру «партнёром». И не мог представить, насколько живым будет себя чувствовать, принимая его подачи спустя годы, не мог представить, как это изменит его взгляд на игру и на мир. Казуя не отвечает вслух, но Ширасу кивает, будто уже всё понял. — Лично и профессионально ты чувствуешь себя менее удовлетворённым, верно? Тебя устраивает, что это может продолжаться неизвестно сколько? — У профессиональных игроков не так уж много выбора, — отвечает Казуя, так же, как говорил отцу и всем остальным, кто спрашивал его об этом в последние месяцы. — Мы идём туда, куда нас отправляют, и делаем максимум из того, что можем, там, где оказываемся. — У такого игрока, как ты? — Ширасу качает головой. — Выбор есть, Миюки. — Он улыбается. — И среди них точно есть один, который сделает тебя счастливым. — Я думал, что профессиональный бейсбол сам по себе будет достаточной причиной для счастья, — произносит Казуя, бросая взгляд на телефон, где всё ещё висят три непрочитанных сообщения от Савамуры. — Но это не так, — говорит Ширасу. Это не вопрос. — Я не знаю. — Капля пота стекает по спине Казуи. — Я должен был уже давно во всём разобраться, но всё, что казалось мне понятным, теперь ощущается по-другому. — Никто не обязан разбираться во всём заранее. Иначе какой смысл вообще жить? Казуя усмехается: — Возможно, но так было бы проще. Ширасу приподнимает бровь: — С каких это пор ты стремишься к лёгким путям? — Он застёгивает сумку и закидывает её ремень на плечо. — Ладно, мне пора. У меня свидание. — Он кивает на рюкзак Казуи. — Напиши этому зануде. — Казалось бы, капитан тут я, — задумчиво замечает Казуя, чувствуя, как в горле пересохло. — Почему ты раздаёшь приказы? Ширасу ухмыляется: — Просто помогаю другу. — Он засовывает руки в карманы тренировочных штанов. — Теперь мы в расчёте за Кумай. Это ведь благодаря тебе мы встречаемся. — Я не планировал, чтобы так вышло. — Казуя направляется к своей сумке. — Большинство хороших вещей, которые я делаю, происходят случайно. — Эх, — бросает Ширасу на прощание, — боюсь, Миюки, но ты мягче, чем думаешь. Когда Ширасу уходит, оставляя Казую одного в спортзале, тот наконец отвечает Савамуре: да, я играю в матче Мэйдзи-Аризона. Задумывается на секунду, а потом дописывает: и сохраню этот номер как Шумамура. Козёл!!! — отвечает Савамура спустя несколько минут, когда Казуя уже идёт домой и, наконец, не мёрзнет без куртки. Казуя усмехается и прикусывает нижнюю губу. Он старается не передумать, пока заносит контакт в список со смайликом шмеля. спасибо! — пишет он и убирает телефон в карман.

⚾

Казуя и мечтать не мог о лучшей серии, чем эта, решающая судьбу Императорского Кубка — и его последний турнир за Мэйдзи. Васэда и Мэйдзи были вечными соперниками с того самого момента, как Казуя впервые надел эту форму и помог поднять команду с самого дна на вершину. — Со второго места с конца — в число лучших за четыре года, — говорит Нумамото, хлопая его по спине, когда Казуя возвращается в дагаут после того, как заработал свой последний ран на дабл-плее от одного из второкурсников, аутфилдера, который бьёт, как игрок вдвое больше его. — Неплохо, совсем неплохо. — Я стоил той стипендии, что на меня потратили? — ухмыляется Казуя. Нумамото смеётся: — Почти. — В его глазах уже отражается следующий бэттер. — Сейчас на очереди Сасаки, восьмой номер в нашей ротации, третьекурсник, которого только что выпустили со скамейки в шестом иннинге. — Он усмехается. — Думаю, ты окупил хотя бы три года своей учёбы. Казуя фыркает, но уже поворачивается к питчерской горке. На холме стоит Мэй, сосредоточенно сжав губы. Капля пота застыла в ложбинке над верхней губой. Он готовится к подаче, его движения отточены ещё лучше, чем несколько недель назад, когда Казуя и Такарада задержались после своей игры, чтобы посмотреть матч Васэды против Аоямы. — Вошёл в ритм. — Но наша атака уже приспособилась к его подачам после трёх полных ротаций, — замечает Нумамото. — Нарумия потрясающий питчер, и его контроль сейчас просто безупречен, но разнообразие хватов у Савамуры позволяло ему проводить полные матчи. Васэде не хватает клоузера, который мог бы сравниться с Нарумией по интенсивности и мастерству, поэтому они оставляют его на поле, даже несмотря на то, что наши бэттеры стали читать его подачу всё лучше. Казуя стягивает с руки перчатку: — Трещина в обороне Васэды, которой мы будем пользоваться снова и снова, пока не добьёмся победы. — Хорошо, что твой мерзкий характер на нашей стороне, — говорит Такарада, всовывая ему в руки бутылку с водой. — Пей. Сегодня жарко. «Идеально», — думает Казуя, когда Курамочи ловит поп-флай от обливающегося потом Зоно в нижней части девятого иннинга, завершая эту игру. Впереди у обеих команд ещё одна серия: Мэйдзи предстоит встретиться с Тодай, а Васэде — с Аоямой. Но всем уже ясно: эта игра и есть решающая. И Казуя рад, что одним из последних серьёзных матчей его университетской карьеры стала встреча с Мэем. В конце концов, многое в его жизни началось именно с Мэя. Значит, правильно, что его путь в студенческом бейсболе заканчивается на нём. Команды выстраиваются в линию, а затем кланяются по сигналу Маэды. Игроки устремляются с поля. Курамочи уже успевает задирать недовольного Канемару, а Ширасу и Зоно следуют за ними, превращая группу в пёструю шахматную комбинацию из фиолетовых цветов Мэйдзи и бело-красной формы Васэды. Казуя собирается идти за ними, но кто-то хватает его за футболку, легко удерживая на месте. — Ещё не всё, Казуя, так что не расслабляйся! — Это верно, — спокойно отвечает он, оборачиваясь к Мэю. Лицо того раскраснелось от напряжения, на плечо уже уложен лёд, рукав формы пустует. — Нам ещё предстоит вас обыграть завтра. — Ты всегда умел подначивать, — говорит Мэй, надув губы в преувеличенной обиде. — Даже в средней школе. — Это мой второй по значимости талант. Первый — уничтожать самодовольных питчеров. — Ну и наглость, называть меня самодовольным! — раздражённо фыркает Мэй и дёргает Казую за майку прежде, чем отпустить. Затем задумчиво добавляет: — Только подумай, неужели это и правда конец? Казуя отмечает, что кепка Мэя надета под углом, как обычно, а во рту у него огромный кусок жвачки. Прошедшие годы не изменили его привычек, да и глаза сверкают всё так же, как когда-то. Он даже не подрос ни на сантиметр с начала учёбы в университете. Как разительно это отличается от того, насколько изменился Савамура — из старшей школы в университет, а затем и дальше. — Мы закончим учёбу и разойдёмся по разным дорогам, после всех этих лет, да? — Разойдёмся по разным дорогам? Это ещё как посмотреть, — Казуя лениво проводит рукой по затылку, ухмыляясь. — Ты что, сбегаешь из NPB? Мэй надувает губы: — Сбегаю? Ха! У меня ещё есть что доказывать. Пока неофициально, но я ухожу в «СофтБанк Хокс». Они обменяли на меня свой первый драфт-пик. — Он делает долгий глоток воды, часть проливается с его губ и стекает по подбородку. Когда Казуя смеётся, Мэй злобно щурится. — Это ты сбегаешь, да? Говорят, тебе поступают предложения от американских команд. Он прищуривается ещё сильнее. — Откажись. Японский бейсбол куда интереснее! — Скорее всего, я просто зарегистрируюсь на обычный драфт, — отвечает Казуя без промедления. Он цепляет пальцем эластичный ворот компрессионной футболки и немного оттягивает его, давая себе передышку от жары. День выдался на удивление знойным. — Если, конечно, какая-нибудь команда не обменяет на меня драфт-пики. — Он усмехается. — Так что в «СофтБанке» ты меня точно не увидишь. Нумамото уже собрал всех аутфилдеров вокруг себя и ожесточённо жестикулирует, вероятно, распекая их за ошибки в восьмом иннинге, которые чуть не стоили им победы. Казуя не уверен, что хуже: слушать тот разнос или снова обсуждать с кем-то, куда он уйдёт в следующем сезоне. Мэй фыркает: — Да знаю я, Казуя, знаю. Ты больше никогда не будешь моим кетчером, бла-бла-бла… — Внезапно его взгляд становится хищным. — Кстати, а Ханшин уже сделал тебе предложение? — Информация о предложениях, которые я получал или не получал, конфиденциальна, — невозмутимо отвечает Казуя. — Но я бы не ставил деньги на то, что окажусь в Ханшине. В глазах Мэя появляется хитрый блеск: — Даже ради воссоединения той самой бэттери? — Перестань выуживать информацию. — Казуя облизывает губы. — Не могу, — ухмыляется Мэй. — Ты дважды отказал мне ради Савамуры. — Я его не выбирал, — спокойно говорит Казуя. — Он просто увязался за мной. Сам знаешь, как это бывает. Мэй морщит нос, его недовольная гримаса становится ещё комичнее: — А тебе понравилось, что он увязался. Если бы нет, ты бы не оттачивал его до такой степени. Ты бы выбрал его, если бы мог. А значит, для меня это одно и то же. — Он наклоняет голову. — Это нечестно. Я же лучший левша-питчер своего поколения в Японии! — Я всегда говорил, что дело не в этом, — отвечает Казуя. — Просто… — Он хмурится. — Ты потрясающий питчер, и в следующем сезоне наверняка будешь одним из лучших в NPB. Дело не в том, насколько ты хорош. — Тогда объясни мне. — Мэй поправляет пакет со льдом на плече. — Ты уже пытался, но мне было плевать. Меня волновало только одно — что ты снова отказываешь мне! — Он снова надувает губы. — Как будто во мне чего-то не хватает для твоих неписаных стандартов. А это для меня неприемлемо, с моим уровнем игры! — Это только доказывает, что ты никогда меня не слушал, — тяжело выдыхает Казуя. — Ты… ты не доверяешь кетчерам. А защита — это командная работа. Питчинг — это командная работа. Кетчер доверяет твоей подаче, а ты доверяешь его знакам. Но ты… даже когда это обернулось для тебя катастрофой в старшей школе, ты упрямо продолжал отказываться от знаков своих кетчеров. — Он снимает кепку и откидывает волосы с лица. — Ты не доверяешь кетчерам с сильным характером. А мне неинтересен питчер, который не доверяет мне. Мэй смотрит на него, как на инопланетянина: — И ты, значит, образец доверия, Казуя? Ты?! — Не всегда, — признаёт тот, на мгновение колеблясь. — Раньше я просто делал вид, что это важно. Но со времён старшей школы я изменился. Теперь у меня есть питчеры, которым я могу доверять. — То есть только один, — вздыхает Мэй. — Даже я видел, что ты без ума от Савамуры. — Он скрещивает руки. — Конечно, ещё бы. Он бросал все твои безумные подачи одну за другой, даже не моргнув. — Ага, этот огромный набор бросков и его улучшенный контроль были очень кстати! — Казуя подмигивает. — Тебе бы стоило кое-чему у него поучиться. — Ха! Да ни за что! Он обыграл меня один раз и тут же поднялся выше! Я ненавижу этого парня. В следующем году как следует ему насолю! — Всё возможно. — Казуя резко смеётся, надевает кепку и поворачивает её набок, затем поправляет защитные очки на переносице. — Уверен, вам будет весело. Будет хороший бейсбол. — Он вытирает ладони о бёдра брюк и насмешливо салютует Мэю. — Просто помните, пока меряетесь, у кого больше, что мой — самый большой. — Не попрошу тебя это доказывать! — Мэй морщит лицо и отшатывается. Забавно, думает Казуя, что эта гримаса один в один повторяет ту, что у него была после их единственного поцелуя. И что теперь это даже не ранит. Он и не подозревал, как крепко держался за это воспоминание, пока не отпустил его. — У Савамуры уже есть слухи о романах, а у меня ещё нет! — продолжает возмущаться Мэй. — Да кем он себя возомнил?! — Слухи о романах? — Внутри Казуи всё леденеет. — О чём ты вообще? — Его постоянно фотографируют с какой-то девчонкой, — Мэй раздражённо морщит нос. — Не знаю, но на днях это было в трендах после того, как Friday слили пару размытых фоток. Удивляюсь, как ты этого не видел. — Он надувает губы ещё сильнее. — Он должен быть страшнее! Казуя потирает грудь и ухмыляется, хотя привкус горечи стоит на языке. Он отворачивается: — Не сомневаюсь, что ты и сам ещё устроишь шум, Мэй. Не стоит переживать из-за того, что делает Савамура. Или ты вдруг почувствовал угрозу? — Ещё чего! — Казуя успевает отойти уже метров на три, когда Мэй выкрикивает вдогонку: — Но я, пожалуй, разозлюсь, если ты не останешься, чтобы я мог тебя разнести, Казуя! Когда Казуя возвращается в укрытие за своими вещами, Курамочи поднимает голову: — Мы все идём ужинать. Ты с нами, капитан? — Да, почему бы и нет, — отвечает Казуя, не возражая. — Вот это мне нравится! — Курамочи хлопает его по спине. — Что там Нарумия говорил насчёт того, что ты остаёшься? — Спекуляции. Он просто гадает, как и все остальные. — Не похоже на тебя — до сих пор не определиться. Ты же всегда с планом. Казуя закидывает сумку на плечо, его взгляд прикован к кроссовкам. — Дело не в планах, — говорит он. — А в том, что… — Он закрывает глаза, чувствуя, как линзы неприятно пересыхают. — Что бы я ни решил, моя жизнь скоро резко изменится. — Вздох. — И никогда раньше… Никогда не было такого, чтобы я этого не ждал с нетерпением. Курамочи издаёт короткий удивлённый звук: — А теперь? А теперь, думает Казуя, облизывая сухие губы, я боюсь, что если уйду, дыра в моей груди станет ещё больше. — А теперь я думаю, сколько сил придётся вложить, чтобы приучить ещё одну команду к своему характеру. — Ха! — Курамочи запрокидывает голову и заливается смехом. — Значит, всё-таки признаёшь, что быть таким занудой — это труд?! Да ты просто шедевр! — Кто так громко ржёт, не должен называть других занудами, сидя в своём стеклянном доме, — замечает Казуя, шагая в ногу с Курамочи, пока они спускаются в Мэйдзи-Дзингу, обратно к туалетам. Это может быть один из последних разов, когда он идёт этой дорогой. Или же начало долгих лет прогулок по этому стадиону — в какой бы форме он ни оказался. — Что это я слышал про Савамуру, которого застукали с какой-то девушкой? — А, — протягивает Курамочи, — да это просто его подруга, Аотсуки. Он ныл об этом в LINE недавно, пока Рё-сан не сказал ему заткнуться и перестать жаловаться. — Он пожимает плечами. — Хотя, конечно, я не мог сказать это Рё, но эти мусорные репортёры нарыли бы куда более сочную грязь, если бы последили за его «свиданками» с тем Коясу, который раньше учился в Наруте… — Курамочи вдруг запинается, словно мысленно прокручивает сказанное, и спешно отступает назад. — Не то чтобы это настоящие свидания… Савамура мне ничего такого не говорил, или типа того. — Он морщится. — Прости, я знаю, что не стоило так шутить, я правда стараюсь… Казуя чувствует, как его желудок скручивает судорогой. — Не старайся ещё глубже засунуть себе ногу в рот, — говорит он. — Я знаю, что ты не имел в виду ничего плохого. Просто… Знаю, что ты стараешься. — Он глубоко вдыхает. — Ладно? — Ладно. — Курамочи толкает его плечом, когда они доходят до кучки товарищей по команде возле туалетов. — И, слушай… — В его взгляде мелькает тень серьёзности. — Насчёт того, что ты говорил раньше. — Что именно? — Нравится тебе это или нет, но этот этап нашей жизни закончился, как когда-то школа. Не стоит сразу думать, что следующий будет хуже. Казуя и не думает, что будет хуже. Он просто не может представить мир, в котором игра в профессиональный бейсбол будет чем-то плохим. Он боится другого: что даже когда он взберётся на вершину этой горы, увиденное внизу окажется совсем не таким величественным, как он ожидал. — Ого, ну ты прямо вдохновляешь, — фыркает он, отвечая тем же лёгким толчком, и открывает дверь. — Это всё от того, что ты девушку себе нашёл? Настроение сразу поднялось? — Не знаю, о чём ты говоришь! — Курамочи краснеет до корней волос, и тут же под общий ржач команды начинается перекличка подколов. Казуя ухмыляется, невозмутимо проскальзывая мимо него в туалет и позволяя двери захлопнуться за собой. Он прислоняется к ней спиной, позволяя улыбке исчезнуть с лица. — Свидание, да? — произносит он в пустоту. В собственных ушах его голос звучит глухо и безжизненно. — Ты и правда бесстрашный, Савамура. Когда он подходит к раковине, его зрение уже расплывается, но это неважно — после того, как он плескает себе в лицо водой. В конце концов, он и так чувствовал, что его линзы пересохли.

⚾

Отец Казуи приходит на последний матч сезона турнира Мэйдзи — финальную игру против Риккё. Матч скорее становится возможностью продемонстрировать атакующую мощь победителей Кубка Императора, чем серьёзным стратегическим поединком, учитывая разницу в уровне команд. Казуя стоит напротив отца за пределами стадиона, усталый и взмокший от пота, несмотря на лёгкую победу. Солнце палит сверху, бутылка с водой уже почти пуста. — Место было удобным? — Видел игру отлично, — отвечает отец, поправляя воротник лёгкого весеннего свитера. — Девушки, сидевшие рядом, оказались твоими большими поклонницами. — Его губы чуть дёргаются в улыбке. — У них были шумелки, и они визжали каждый раз, когда ты выходил на биту. Я, знаешь ли, тоже был хорош собой в молодости. Видимо, ты унаследовал это от меня. — Ха! — Казуя ухмыляется ему в ответ. — Ты им сказал, что ты мой отец? — Нет, — качает головой тот. — Я только расспрашивал их о правилах. Не хотел, чтобы они поняли, что я должен их уже знать. Казуя смотрит на него, замечая, как отец держит руки в карманах, чуть сутулится, а его взгляд нервно дёргается в сторону каждого громкого звука, непривычный к шуму бейсбольных трибун. — Ты стараешься, — говорит Казуя. — Несмотря ни на что, это многое значит. Отец, кажется, удивлён не меньше, чем сам Казуя тому, что эти слова вообще сорвались с его губ. — Комментаторы много говорили о твоем замахе, — кашлянув, нарушает молчание отец. — Обсуждали, насколько ты важен в составе, и как твой выпуск вместе с остальными игроками четвёртого года оставит в атаке брешь. — Как будто ключевых игроков меняют ради перестройки команды, — соглашается Казуя. — Только мы ведь победители, так что потеря будет ощущаться ещё сильнее. — Это… — Кто-то выкрикивает фамилию Казуи, и оба одновременно оборачиваются. Человек в невзрачной униформе, лицо частично скрыто выцветшей кепкой Йомиури. — Ты его знаешь? — Это Мурата, — отвечает Казуя, коротко кивнув в знак приветствия, когда незнакомец подходит ближе и его лицо становится различимым. — Тренер бэттери из Йомиури. — То есть он работает с парами питчер-кетчер, верно? — Он специализируется на кетчерах, — объясняет Казуя, наблюдая за приближающимся Муратой. — Мы встречались один раз. — Правда, это было больше года назад, после нескольких разговоров с продвинутым скаутом Йомиури. — На протяжении почти всего турнира кто-то снимал на видео меня и Курамочи. Уверен, часть кадров предназначалась для него. — Мне… — Отец жестом указывает в сторону туалетов. — Не стоит, — Казуя кладёт ладонь ему на плечо. — Скорее всего, он хочет поговорить о просмотре тренировки в следующем месяце. Брови отца взлетают вверх. — Значит, ты будешь играть за Йомиури? — После товарищеского матча между Мэйдзи и Аризоной у меня встреча с Маэдой. — Он пожимает плечами. — Тогда и примут окончательное решение. Но… Токио — неплохой вариант, да? Близко. Отец смотрит на него с едва заметным замешательством, словно впервые задумывается над этим. — Ты хочешь остаться рядом? Казуя несколько раз хлопает пустой бутылкой о ладонь. — Это, по крайней мере, облегчит переезд, — отвечает он, когда Мурата снова окликает его по имени. Казуя машет ему рукой. — Да и команда хорошая, в сильной лиге. — Хм, — протягивает отец. Он крепче сжимает в руках программку матча, а затем, с улыбкой, до боли напоминающей улыбку самого Казуи, поворачивается к Мурате, чтобы поприветствовать его.

⚾

тебе нравится жить в Штатах? играть за американскую команду? — печатает он в конце письма Фуруе, глубокой ночью, спустя неделю после экзаменов и двух поездок на тренировочную базу Йомиури в Бункё. В комнате темно, единственный свет исходит от экрана телефона. Над ним, на верхней койке, Курамочи мирно похрапывает, одна нога свесилась вниз, покачиваясь, словно маятник. я просто так спрашиваю, без особой причины. Отправив письмо, он кладёт телефон на стопку тетрадей возле кровати, рядом с очками, и падает на подушку, пытаясь угомонить разбушевавшиеся в голове мысли. Слушает размеренное дыхание Курамочи, смотрит в потолок, пока физическая усталость наконец не пересиливает внутренний хаос, уводя его в сон. Работать с «Йомиури Джайентс» ему понравилось. Ему довелось ловить подачи стартовых питчеров, и все они оказались талантливы и прекрасно понимали работу с кетчером. Стиль Мураты как тренера тоже пришёлся Казуе по душе — не такой отстранённый, как у Нумамото и Маэды, но и не чрезмерно контролирующий, оставляющий простор для самостоятельного осмысления игры. Тренировка прошла хорошо, но он всё равно постоянно оглядывался через плечо, словно ждал, что вот-вот выйдет ещё один игрок. Словно ждал, что прямо перед ним, среди выкриков и шумных команд, появится Савамура. Хотя… это не в новинку, он уже давно к этому привык. И всё же почему-то именно сегодня ему захотелось спросить Фурую о его команде, о его жизни в Америке — несмотря на то, что сам он уже нашёл команду, которая давно его ждала. «Раньше в тебе была искра, — сказал однажды Ширасу, — но сейчас она потускнела». Объективно, Казуя играл в лучший бейсбол в своей жизни. Но в глубине души ощущение было другим. Словно чего-то не хватало. И он боялся, что уже знает, чего именно. Проснувшись утром, он видит, что Фуруя уже ответил. «Миюки-семпай, если тебе интересно, просто приезжай», — гласит первая строчка письма. «Заодно будешь ловить мои подачи». Казуя прикусывает губу, сдерживая внезапный смешок, несмотря на лёгкую дрожь в груди. — Питчеры, — бормочет он, прижимая телефон к груди. — Вечно они чего-то требуют. Но, каким бы требовательным Фуруя ни был, Казуя ловит себя на мысли, что идея сесть в самолёт и полететь туда кажется ему чертовски заманчивой. И этот факт говорит о многом. — Ты рано встал, — замечает Курамочи, заходя в комнату и направляясь к небольшому шкафу. — У нас ведь нет утренней тренировки, а ты уже не в постели. — Ты тоже не поздно проснулся, — Казуя потирает глаза. — Какие планы? — Магазины, потом кино с Такарадой, — Курамочи натягивает футболку. — Может, купим подарок на день рождения Савамуре. У него на следующей неделе. — Как и у тебя. — Ага, — Курамочи бросает взгляд через плечо. — Думаем отметить вместе, после выставочного матча. Даже младший Коминато собирается прийти. — Он прищуривается. — А ты? — У меня день рождения в другое время, — пожимает плечами Казуя. — Так что не вижу смысла. — Нет, я не об этом. Ты вообще планируешь прийти? Если Савамура и я устроим совместную вечеринку, ты будешь там? — О, так я приглашён? — Казуя усмехается, садится в постели, осторожно освобождая ноги от тонкого одеяла, стараясь не задеть перекладины кровати Курамочи сверху. Курамочи хмурится. — Да с чего бы тебе не быть приглашённым? — проворчал он, взъерошивая ещё не уложенные волосы. — Мы оба зовём тебя, и Савамура, и я, ясно? Дважды приглашён. Что ты и сам бы знал, если бы скачал чёртов LINE, как нормальный человек— — Быть нормальным переоценено, — бросает Казуя, опуская взгляд на потемневший экран телефона. — Не знаю, найду ли я время в своём загруженном графике, чтобы заглянуть… Курамочи перебивает его: — Если не хочешь идти, я не буду обижаться. — Он ухмыляется. — Зато сможешь загладить свою вину каким-нибудь из тех изысканных блюд, что ты готовишь по бабушкиным рецептам. — Ты ведь умрёшь с голоду, когда мы перестанем жить вместе, — вздыхает Казуя, облизывая губы. — Ты сказал, на следующих выходных? — Он поднимает взгляд на Курамочи поверх очков. Без линз друг выглядит размыто, и это делает слова легче. — Ладно, я загляну. Не нужно… оберегать меня. — Конечно, нужно, — пожимает плечами Курамочи, натягивая рубашку. — Раз уж я взял на себя бремя быть твоим лучшим другом, остаётся хотя бы не быть в этом таким же дерьмовым, как ты. Он поворачивается к Казуе, и ухмылка с его лица исчезает. — Миюки… Когда ты ответил на звонок пару недель назад… По твоему голосу… Я чувствовал себя совершенно беспомощным. — Да, — говорит Казуя, а потом, после медленного, осторожного вдоха, добавляет: — Я тоже. Он кривит губы в слабой усмешке. — Но на твой день рождения я загляну, и это не будет тем же самым. Он сглатывает и бросает взгляд в сторону стола, где в верхнем ящике, под парой тетрадей и пеналом, лежит небольшой коричневый бумажный пакет с брелоком. Курамочи снова улыбается — улыбкой тихой и грустной. — Ну, твоё дело, засранец. — Конечно, моё. Именно так, как мне нравится. — Тогда почему… — Курамочи запинается и морщится. — Забудь. Короче, увидимся позже, ладно? — Я, скорее всего, буду не дома, — отвечает Казуя. — Так что, увы, тебе придётся научиться пользоваться микроволновкой. Курамочи фыркает, берёт свою сумку со спинки стула и, направляясь к выходу, бросает через плечо: — Ты гигантский мешок с дерьмом, Миюки. — Просто один мешок, — подмигивает Казуя. — Но про «гигантский» ты прав. — Я тебя ненавижу! — вопит Курамочи, громко топая по коридору в носках. Казуя, всё ещё сидя на кровати, слегка подавшись вперёд, сотрясается от смеха, вспоминая выражение его лица. Он снова смотрит на телефон и открывает почту. Последнее письмо по-прежнему от Фуруи, но если прокрутить вниз, четвёртым снизу будет последнее письмо от Савамуры. Там не было ни слова о вечеринке. Казуя собирается открыть сообщение, но передумывает, переключаясь на список контактов. Самый верхний — со смайликом шмеля, дразнящего его за сентиментальность. Он нажимает на него, открывая новый экран сообщений. курамочи пригласил меня на твой день рождения, — быстро печатает он и отправляет сообщение. Ответа нет почти два часа, а потом телефон сразу дважды вибрирует. Миюки Казуя! Ты мне написал! А следом: я тоже тебя звал! просто уточняю, — отвечает Казуя и снова вспоминает о брелоке в ящике стола. Когда он идёт на кухню, чтобы поставить кружку в раковину перед уходом на занятия, телефон загорается новым сообщением: В качестве подарка на день рождения Савамуры Эйдзюна, ты должен поймать мой новый мяч! Казуя непроизвольно усмехается. — Питчеры, — бормочет он в который раз за день. А потом его внезапно накрывает воспоминание: Савамура в школьные годы, за неделю до его выпуска. Он тогда нашел его у автомата с напитками у общежития, сжимающий в руке мяч и светящийся решимостью. — Лови мои подачи, Миюки Казуя! В качестве выпускного подарка! Казуя тогда лишь насмешливо изогнул бровь: — Разве не я должен получать подарок? И Савамура тут же взорвался, стал шумно размахивать руками, что-то бормоча про то, что поймать его мяч — это и есть подарок. В итоге они так и не сыграли, но обедали вместе, плечом к плечу за дальним концом длинного стола в столовой, обсуждая новую подачу Асады, закатав рукава. по крайней мере, — набирает Казуя одним большим пальцем, бросая взгляд на горшки с растениями и серый городской пейзаж за окном, — в этот раз подарок действительно полагается тебе! Тануки-засранец! — прилетает ответ от Савамуры, и Казуя снова улыбается. Но в этот раз улыбка ощущается иначе — будто что-то в нём трескается, словно он раскалывается изнутри. И он вдруг понимает, что хотел бы вернуться в то простое время. Когда мог просто чуть наклониться ближе, коснуться Савамуры плечом и принять его приглашение сыграть. Но он не может. Всё, что ему остаётся, — спрятать телефон в карман, подхватить с пола у входа наплечную сумку и уйти на занятия.

⚾

Последняя игра Казуи в форме Мэйдзи — выставочный матч против «Аризона Стейт Дэвилс» в «Токио Доум» во вторник, во второй половине мая. День выдался пасмурным, тучи с самого утра грозили дождём, но трибуны всё равно были полны, и в толпе зрителей мерцало море прозрачных пластиковых плащей — все были готовы к неизбежному ливню. «Разнеси их к чертям!» — пишет ему этим утром Савамура, словно бы вопрос Казуи о дне рождения на прошлой неделе дает зелёный свет для новой ветви разговора. Возможно, так и есть, хотя Казуя не уверен, что это полезно для его кровяного давления. Но, в любом случае, это напоминает ему, что Савамура придет на игру. Где-то там, на трибунах, среди людей в дождевиках, он наверняка торчит без плаща, потому что всегда забывает надеть куртку в плохую погоду. И дождь его, похоже, никогда не беспокоит. — Эти парни просто нечестно хороши, — бормочет Кичида, их питчер-второкурсник, нервно теребя кепку внизу третьего иннинга. Внутри козырька у него выведено маркером в больших детских катаканах «Борись!», и он отчаянно водит по буквам большим пальцем. — Бэттеры у них — что-то с чем-то. Мы уже в минус три очка. — А мы что, слабее? — Казуя пристально смотрит на него. — Три очка — не такая уж большая разница на этом этапе. Или ты уже сдаёшься, Кичида? — Он слегка стучит его по плечу перчаткой. — Для бейсболиста сдаваться — не самое лучшее решение. Игра не заканчивается, пока не сыгран последний иннинг. — Верно! — Кичида выпрямляется, и в его взгляде появляется решимость. — Просто не дадим им набрать больше очков! Раздается звонкий «треск», когда бита Ширасу встречается с мячом, и тот летит в правое поле. Из-за ошибки бегущего аутфилдера мяч касается земли, позволяя Курамочи пересечь домашнюю базу, а Ширасу без труда добирается до второй. Казуя усмехается и застегивает липучку на своих перчатках. — И наберём свои очки, — добавляет он, хватая биту, чтобы выйти в круг отбивания — сегодня он был четвёртым в ротации. — Игра не заканчивается, пока не сыгран последний иннинг… — повторяет Кичида тихо, словно самому себе. — Маленькая цитата Йоги Берры для второкурсника? — усмехается Такарада, стоящая у выхода из блиндажа, и добавляет на чистом английском: — The game isn't over 'til it's over? — Что-то вроде того, — отзывается Казуя, принимая у неё шлем. — Не люблю видеть пораженческий настрой у своих питчеров. Придётся поднять ему боевой дух, выбив уравнивающий ран. — Ох, этим второкурсникам будет пустовато в блиндаже в следующем году без твоего раздутого эго. — Говорят, меня трудно заменить! — Ох, ты сложный, это точно, — бормочет она, а затем легонько подталкивает его к кругу отбивающих, в то время как третьекурсник Морита выходит на биту. Казуя хмыкает и позволяет себя подтолкнуть. Хотя они предпринимают попытку отыграться в восьмом иннинге после того, как дождь прекращается, Аризона закрепляет свою победу решающим раном в нижней половине девятого иннинга после неудачного приема граундера, к которому их релив-питчер оказался не готов. Это всего лишь выставочный матч, но Казуя все равно разочарован, пожимая руки американским игрокам с кривой усмешкой на губах. — Ты отличный кетчер, — говорит кетчер Аризоны, Менендес, у которого виски выбриты, образуя узоры на коротких вьющихся волосах. Он говорит медленно, осторожно. — Но я правда хотел сыграть против тебя и Эйдзюна Савамуры вместе. Мы упустили шанс устроить этот бой. — Да, — отзывается Казуя и бросает взгляд на трибуны, где-то там, среди зрителей, он знает, что сидит Савамура и смотрит матч. — В любом случае, игра была хорошая. Английские слова тяжело ложатся на язык. — Лучше, чем мы ожидали, — признаёт Менендес. — Нам придётся держать вас в поле зрения в будущем. Казуя всё ещё сжимает в руках ловушку и машинально сжимает её крепче. — Придётся, — кивает он. Менендес улыбается ему во весь рот. У него тонкие губы, как у Савамуры, но с заметным изгибом в центре верхней. Затем он легко касается рукой предплечья Казуи, чуть выше бицепса. Его ладонь очень тёплая. — Ты занят сегодня вечером? — спрашивает он. — Некоторые ребята из моей команды собираются выпить. Тебе стоит пойти с нами. Он чуть склоняет голову набок, глядя на Казую исподлобья — жест, который Казуя чаще видел от девушек. — Говорят, в Японии отличные бары. Казуя чувствует, как внутри проскакивает паническая дрожь, и осторожно делает полшага назад. — Сегодня день рождения моего друга, — говорит он. — И я не пью. Менендес моргает, его длинные ресницы подрагивают, затем он опускает руку. — Эй, всё нормально, просто предложил, — говорит он с улыбкой. — От одного кетчера другому. — Спасибо, — рассеянно отвечает Казуя и снова смотрит в сторону трибун, где зрители уже начинают расходиться. Его сердце всё ещё бьётся слишком быстро. — Мне нужно идти к команде. Менендес снова улыбается. — Конечно, без проблем. Надеюсь, когда-нибудь снова сыграем друг против друга. — Может быть, — отвечает Казуя и направляется туда, где его команда постепенно уходит с поля в глубину стадиона. Настроение, когда Казуя и Кичида выходят из стадиона чуть раньше остальных и идут к автобусной стоянке, подавленное. Дождь снова моросит, и, пересекая небольшой открытый участок перед крытой парковкой, Кичида вдруг говорит: — Прости. Если бы я не пропустил те раны во втором… — Тебе просто нужен опыт, — перебивает Казуя. — Погода иногда влияет на подачу. — Эй! — раздаётся знакомый голос. Казуя оборачивается и видит Савамуру, который стоит у автобуса рядом с Крисом, руки в карманах. Его глаза расширяются, когда он замечает причёску Казуи, заметно задерживаются на ней, затем на лице, прежде чем он решительно продолжает: — Ты со мной никогда не был таким воодушевляющим! — Потому что тебе не нужно было воодушевление! — автоматически отвечает Казуя, прежде чем осознаёт, что Савамура снова стоит перед ним — такой яркий, такой живой. — У этого парня нет и половины твоей уверенности! — По крайней мере, ты наконец признал, что это была уверенность! — Савамура хмурится, затем поворачивается к Кичиде, который смотрит на Криса и Савамуру с благоговейным трепетом в глазах. Казуя забывает, что в команде Мэйдзи теперь есть игроки, которые никогда не делили раздевалку с Савамурой и даже не подозревают, что он такой же зацикленный на бейсболе, как и они. Просто его личность действительно масштабнее жизни. — Игра была хорошей, даже если вы проиграли! — Савамура, похоже, сильно обгорел на солнце: кожа на переносице уже начинает шелушиться, а уши горят ярко-красным. Он выглядит нелепо, особенно в насквозь промокшей футболке. Казуя оказался прав насчёт пончо. — Гордись собой! — О-окей, — Кичида краснеет почти так же сильно, как обгоревшее лицо Савамуры. — Миюки, наверное, уже сказал тебе, если не сказал тренер, что тебе нужно увеличивать скорость подачи, — добавляет Крис. Глаза Кичиды становятся ещё больше, а Казуя ухмыляется, не пытаясь скрыть этого. — Смотрите-ка, какие наставники, прямо душу вкладывают, — дразнит он, и уголки губ Криса слегка подрагивают. Савамура, наоборот, раздувает щёки, буравя Казую взглядом. — Важно помогать младшим игрокам расти! — Ты отчислился, — напоминает Казуя, хлопая ловушкой по раскрытой ладони. — У тебя нет младших— — Не будь таким засранцем—! Кичида переводит взгляд с одного на другого. — Вы, правда, близки… — говорит он, и Крис давится воздухом, а Савамура тут же расплывается в широкой, почти сияющей улыбке. — Миюки Казуя и я… — он запинается, выражение на секунду меркнет, но затем он будто берёт себя в руки и вновь улыбается во всю силу, — были потрясающей бэттери! Казуя отводит взгляд, не желая видеть, как Савамура искусственно растягивает улыбку. Человек с такой улыбкой, как у Савамуры, должен улыбаться только искренне. — Надеюсь, ты ценил время, проведённое с ним, Кичида! — А… да, я многому научился… — Кичида собирается сказать что-то ещё, но его перебивает гулкий рёв, с которым Курамочи хватает Савамуру в захват. Вокруг него тут же собираются те, кто его знает — третьекурсники и четверокурсники, когда-то бывшие во втором составе, а также менеджеры. Кичида оказывается в самой гуще, зажатый между дружескими похлопываниями по спине и радостными приветствиями. — Ты выглядишь хорошо, — Крис бросает в сторону Казуи короткий взгляд, но продолжает наблюдать за Савамурой, который тщетно пытается вырваться из захвата Курамочи. — Держишься? — Можно и так сказать, — отвечает Казуя. — А ты? — Жаловаться не на что. Крис оборачивает один из своих завитков вокруг мизинца. — Так это всё, да? — Мой последний день в роли капитана. Конец моей студенческой карьеры. — Какие-нибудь новости? — Пара американских команд заинтересовалась. Казуя с усилием отгоняет мысль об одном особенно примечательном письме от скаута. — А ты сам заинтересован? — Дам тебе знать, когда разберусь в этом, — отвечает Казуя, и Крис кивает, откидываясь назад и прислоняясь к автобусу. Из стадиона выходит Маэда, и Савамура, выскользнув из окружения, направляется к нему и Нумамото, пока оставшиеся игроки один за другим загружаются в автобус. — Вы двое собираетесь ехать с нами? — спрашивает Казуя. — Раз уж это Савамура, Маэда, думаю, не будет против. Крис качает головой: — Нет, мы с Савамурой поедем встречать Коминато Харуичи в аэропорту. Его самолёт из Инчхона должен приземлиться через час, и Савамура очень хотел его забрать. — Две трети наших первогодок, да? — Казуя сжимает перчатку крепче. Сумка с экипировкой оттягивает плечо. Ему давно пора сесть в автобус, но он медлит, наблюдая, как Савамура с оживлённой улыбкой разговаривает с бывшими тренерами. — Звучит весело. Крис смеётся, опуская руки и распрямляясь: — Увижу тебя сегодня вечером? — Есть причина, по которой меня там может не быть? — Казуя ловит его долгий взгляд. — Вы все должны перестать вести себя так, будто у меня сердце из стекла, — он переводит взгляд в сторону, на ряд припаркованных машин между бетонными колоннами. — После всех этих лет, думаю, будет правильнее сказать, что оно сделано из стали. — Даже сталь трескается, если её достаточно охладить, — Крис хлопает его по плечу. Казуя безразлично пожимает его, словно стряхивая прикосновение: — О, теперь ты ещё и учёный, Крис-сан? Крис закатывает глаза: — Пойду к машине. Отправь ко мне Савамуру, когда он закончит разговаривать с твоими тренерами. — Ладно, — отвечает Казуя и занимает место Криса, прислоняясь к автобусу, пока игроки продолжают садиться. Он ставит сумку с экипировкой у своих ног. Автобус постепенно заполняется. Внутрь заходят Маэда и Нумамото, последний уже уткнулся в свой блокнот. На стоянке остаются только Казуя и Савамура. Савамура переступает с ноги на ногу. На нём новые кроссовки — бренд, который его сейчас спонсирует. Жёлтые, как форма «Тайгерс». Шнурки чёрные. Казуе это напоминает не столько хищника, сколько пчёл, галстук и брелок. — Где— — Ждёт тебя у машины, — Казуя сжимает перчатку, ощущая привычный комфорт кожи в ладонях. — Так что поторопись, будь хорошим мальчиком! — Ты снова сравниваешь меня с собакой?! — Савамура щурится. — Я прощаю тебя только потому, что нам нельзя опаздывать! Мы встречаем Харуччи! Губы Казуи кривятся в ухмылке: — Ну да, большая вечеринка в честь дня рождения. Сколько тебе теперь? Шестнадцать? Поздравляю~! — Ты же знаешь, что разница у нас всего в шесть месяцев! — Савамура прищуривается ещё сильнее, но тут же расплывается в самодовольной ухмылке. Вся его поза, выражение лица — он скорее довольный кот, поймавший мышь, чем щенок. — А теперь я твой семпай! Старший в профессиональном бейсболе! Может, тебе стоит обращаться ко мне «Савамура-семпай»! — Только в твоих мечтах, мелкий, — смеётся Казуя и шлёпает Савамуру по груди перчаткой. Движение — его привычность — настигает Казую слишком поздно. Савамура удивлённо приоткрывает губы, а Казуя внезапно проваливается в воспоминания, когда он делал это же на поле Сейдо. Щёки вспыхивают раньше, чем он успевает взять себя в руки, а внутри зарождается странная, тягучая тревога. Партнёр, думает Казуя, и перчатка, ещё мгновение назад такая привычная, вдруг становится тяжёлой, словно весит все пятьдесят килограммов. Под ногами больше не асфальт парковки, а утоптанная земля тренировочного поля. Он и Савамура стоят на возвышенности питчерской горки. Савамура сглатывает, кончик языка мелькает, увлажняя губы. Между ними — всего ладонь расстояния. Казуе слышится лишь одно: рваный, быстрый ритм их дыхания и стук сердца Савамуры под костяшками его пальцев. Автомобильный сигнал издалека выдёргивает Казую из оцепенения. Он наклоняется назад, уходя от пристального взгляда Савамуры. Савамура перехватывает его руку, когда та начинает опускаться. Казуя резко дёргается, но тот уже забирает у него перчатку. Их пальцы на секунду переплетаются, прежде чем Казуя окончательно сдаётся. — Что ты делаешь? — его голос дрожит, пока Савамура изучает перчатку, проводя пальцами по швам. На коже Казуи остаётся призрачное тепло от его прикосновения, и он раздражённо трёт руку о грязную форму, не сводя с него взгляда. — Она такая же, как всегда. Я же не менял её с тех пор, как ты её в последний раз видел. Что, что-то не так? — Конечно, нет! — Савамура резко поднимает голову от перчатки и бросает на него сердитый взгляд. С твоей перчаткой всё в порядке, — слышится в голове Казуи, и он резко трясёт головой, пытаясь вытряхнуть эту мысль, чувствуя, как потные пряди волос щекочут лоб. — Просто… ей нужны новые шнурки, — Савамура сверлит его взглядом, ноздри раздуваются. В его словах — десятки оттенков, даже если сам Савамура вкладывает в них лишь один смысл. У Казуи внутри всё сжимается. — Ты что, забыл, как это делается, после того как я потратил своё драгоценное время, чтобы тебя научить, Миюки Казуя?! …Они сидели вдвоём в крошечной квартире Савамуры, слишком близко друг к другу. Шнурки были разложены на столе, и Савамура терпеливо продевал их через изгиб ладони между большим и указательным пальцами с помощью U-образной иглы, затягивая каждый узелок. Казуя, сонно клюнув носом под бесконечную болтовню Савамуры, а затем очнувшийся от его пальцев в своих волосах. Осознание того, что он стоял на краю опасного будущего. И уверенность в том, что он не хочет делать ни шага вперёд, потому что там, впереди, его ждёт только очередная потеря. Конечно, он помнит. — У меня не настолько короткая память, — наконец отвечает Казуя, опуская взгляд, словно убегая от вопросов в глазах Савамуры. Он смотрит, как тот машинально проводит пальцами по коже его перчатки. — Не парься, Савадурок. Я сменю шнурки до того… — Он осекается. Потому что того нет. Пока нет. И Казуя не может вспомнить в своей жизни ни одного момента, когда бы он не знал, когда в следующий раз натянет форму ради тренировки. Тени решений, которые он ещё не принял, пусть нависнут над ним потом. — Поменяю, когда снова понадобится, — заканчивает он. Савамура нахмуривается и делает шаг вперёд, нарушая границы пространства между ними: — У тебя что, нет— По металлу двери автобуса раздаётся стук костяшек, и кто-то громко прочищает горло. Они оба вздрагивают. Савамура машинально делает шаг назад. — Эй, Миюки, задницу в автобус! — Курамочи стоит в дверях, скрестив руки на груди. Казуя сглатывает. — Иду, — отзывается он глухо. Савамура сжимает пальцы вокруг перчатки, его лицо перекашивает — будто ему невыносимо хочется что-то выкрикнуть, но он лишь тяжело выдыхает и протягивает Казуе его экипировку. — Увидимся вечером? — Ага, — выдавливает Казуя, сжимая перчатку на груди. — Если захочу. Савамура прикусывает губу, затем медленно кивает: — Ну ладно. Он разворачивается и трусцой бежит вдоль автобуса, по тем же следам, что и Крис минутами ранее. Казуя провожает его взглядом, задерживаясь чуть дольше, чем следовало бы, а затем с усилием закидывает сумку на плечо и поднимается в автобус. Курамочи лениво облокачивается на спинку первого сиденья за водителем, скрестив руки. — Ну? — тихо говорит он, с непривычной серьёзностью на лице. — Просто… забудь, — отрезает Казуя резче, чем хотел. Курамочи лишь молча кивает, давая ему пройти. Когда автобус трогается со стадиона, Казуя занимает место у окна, бросая сумку рядом — так никто даже не подумает сесть рядом. Он водит указательным пальцем по логотипу Мэйдзи на форме, а другой рукой удерживает перчатку. Кожа всё ещё тёплая, как и его собственная, после самого мимолётного прикосновения Савамуры. Будто тот оставил в ней частичку своего солнца. Казуя замечает, что шнурки действительно слишком потрёпаны, чтобы можно было их игнорировать. Можно ли вообще что-то спасти? — спрашивает он себя, большим пальцем цепляясь за шнурок, который вот-вот порвётся. Было бы проще, думает Казуя, если бы он говорил только о перчатке, потому что тогда ответ был бы «да». Но он думает не о перчатке, а о том, что перчатка всегда значила для них обоих, и в этом случае Казуя уже не так уверен, что ответ может быть хоть сколько-нибудь положительным.

⚾

Савамура, похоже, забронировал место для большой компании в изакае под железнодорожными путями возле станции Хибия. Казуя не выходит из квартиры ещё целый час после того, как Курамочи уже выскочил, всё ещё влажный после душа и слегка взъерошенный, чтобы уладить вопросы с владельцем заведения. Он находит десятки мелочей, которыми можно занять себя, лишь бы не выходить, и только когда получает от Такарады сообщение с одними единственными «???», наконец натягивает чистую рубашку, собирает вещи, снимает телефон с зарядки и прячет его в карман. Замирает у двери в свою комнату, глядя на ящик стола. Открывает его, выуживает оттуда небольшой свёрток из Ичиномии, пару раз перекатывает бумажный пакет в руках, слушая, как он тихо шуршит, а затем засовывает его в задний карман джинсов, прямо за кошелёк. После этого, отбросив остатки сомнений, сдёргивает ключи с крючка у входа и выходит из квартиры, спускаясь по лестнице прыжками через ступеньку, пока не оказывается в душном вечернем воздухе. До станции идти недолго, пока ещё держатся последние лучи закатного солнца. Он едет всего несколько остановок до места встречи, и когда поднимается из выхода номер два, улица уже сияет огнями. С обеих сторон светятся вывески, в том числе хорошо знакомый зелёно-белый логотип GUINNESS, сверкающий над дверью прямо рядом с той, в которую, по его прикидкам, ему и надо войти. Запах саке и пива разливается по узкому тротуару. Уже пьяные завсегдатаи выстраиваются вдоль стен баров и лавок, лениво покачивая в пальцах сигареты. Но у входа в заведение также торчит Канемару, громко разговаривающий по телефону и расхаживающий туда-сюда рядом с неуверенно покачивающимся, явно изрядно подвыпившим Нори. Волосы у того острижены так коротко, что уши торчат особенно заметно. Заметив Казую, Нори сперва вытягивает губы в беззвучное «О» от удивления, а затем его лицо озаряет неуверенная улыбка. — Миюки? — в его голосе слышится лёгкая запинка, и Казуя невольно усмехается. — Йо, — ухмыляется он. — Давно не виделись. Нори кивает, но затем будто бы сам теряется в этом движении. — Точно, с… — Он чешет лоб одним пальцем. — Со свадьбы Такашимы-сенсея, верно? — Ага. — Казуя пожимает плечами. — Тут, по крайней мере, не так официально. Не знал, что ты тоже будешь. — А ты вообще знаешь, чем мы занимаемся, Миюки? — в голосе Нори звучит укор, но мягкая улыбка сглаживает его остроту. — Мияучи вечно жалуется, что в общем чате слишком много разговоров о тебе для человека, который туда даже не заходит. И на встречах ты никогда не появляешься. — Не принимай на свой счёт, — отзывается Казуя. — Я просто не любитель тусовок. Он кивает в сторону Канемару: — Ты его ждёшь или вышел подышать? Он подмигивает, и Нори нервно посмеивается. — Хотелось воздуха, — признаётся тот. — Внутри слишком жарко, да и… Они начали играть в алкогольные игры. Он обмахивается ладонью, и Казую накрывает крепкий запах пива. — Я в этом не очень. А Савамура начал… — О, ты всё-таки пришёл, — перебивает Канемару, судя по всему, уже закончив разговор. — Теперь Савамура, наконец, перестанет допрашивать всех в радиусе пяти километров, появишься ты или нет! — Идиот, — фыркает Казуя, поправляя очки. — Я же сказал, что загляну. — Вечеринка началась полтора часа назад, — сообщает Нори. — Курамочи-семпай уже в стельку. А этот питчер, который выпустился из Мэйдзи два года назад… Чёрт, не помню его имени… Он сидел на нём сверху, чтобы не дать ему попытаться скрутить Савамуру в захват. — Санджо? — Казуя фыркает. — Впечатляет. Он проводит рукой по волосам. — Думаю, пора зайти внутрь, пока Савамура не начал… спрашивать обо мне. Ткань его рубашки шуршит под пальцами, когда он одёргивает подол. — Вообще, забавно, что вы с Савамурой так сблизились после школы, — задумчиво произносит Нори, глядя на Казую слегка расфокусированным взглядом. — Хотя, с другой стороны, ты же был тем ещё… м-м… отстранённым засранцем… — Он вдруг замирает, хлопая себя ладонью по губам. — Ой. Я не должен был это говорить вслух! — Нори, я потрясён, — с преувеличенным удивлением произносит Казуя. Нори издаёт странный, придушенный стон. — Кто бы мог подумать, что в тебе это есть! — Казуя ухмыляется. — Хотя ты и не ошибся. Он вдруг наклоняется вперёд, прикрывая рот ладонью, будто собирается рассказать страшную тайну. — Знаешь, — шёпотом доверительно тянет он, — я всё ещё отстранённый засранец~! Канемару фыркает, а Казуя отстраняется от заикающегося Нори, смеясь. Его плечи расслаблены, хотя внутри всё ещё шевелится неприятное чувство, которое поселилось там после того, как Савамура оставил его на парковке. — Ладно, я пошёл. Наслаждайтесь пассивным курением. — Ох, да, знаю, — протягивает Канемару. — Я тут останусь, пока Нори-семпай не будет готов вернуться. — Вот это преданность! — Казуя хохочет, а Канемару бросает на него подозрительный взгляд. — Ему бы воды попить, кстати, — добавляет Казуя, хватаясь за дверную ручку. — Если ты, конечно, берёшь на себя роль «мамы вечеринки». — Ты изменился, — вдруг медленно говорит Канемару. Казуя удивлённо смотрит на него, затем переводит взгляд на Нори, который склонил голову набок и рассматривает его с неожиданной серьёзностью. — Он точно не такой, каким был в школе. — И это плохо? — Казуя криво усмехается. Он не знает, как реагировать на изучающий взгляд Нори, поэтому снова смотрит на Канемару. — Прошло уже четыре года. — Нет, не плохо, — качает головой Канемару. — Просто… Он чешет затылок, а Нори нервно хихикает, покачнувшись. Казуя терпеливо ждёт, пока Канемару помогает Нори привалиться к стене, а затем спрашивает: — Просто что? — Ты был… трудным для понимания. Будто бы сам не хотел, чтобы тебя понимали. Даже Курамочи-семпай говорил, что ты невозможный. — А теперь что? — Казуя приподнимает бровь, поправляя очки. — Вы вдруг поняли, что я на самом деле хороший парень? Ну уж нет. — Дело не в этом, — с непоколебимым выражением отвечает Канемару. — Ты никогда не был плохим, даже когда не умел правильно подбирать слова. Ты делал правильные вещи, и на тебя можно было положиться. Просто теперь… теперь ты не так стараешься казаться неприятным. Он ненадолго задумывается, хмурясь. — Или, скорее, не неприятным. Думаю, слово, которое я ищу, — «недоступным». — Интересно, — протягивает Казуя. — То есть теперь я доступный? — Похоже на то. Хотя, может, мы просто стареем, и ты уже не так пугаешь. Казуя фыркает и открывает дверь. — Знаешь, «пугающий» — не самый плохой комплимент, — он поворачивается к ним спиной. — Спасибо~ — Это был не… — начинает Канемару, но Казуя уже закрывает за собой дверь, обрывая его фразу. Внутри фойе отгорожено перегородкой, и Казуя не может увидеть, что происходит в основном зале. Он оставляет обувь в одном из шкафчиков и, ступая по полу в носках, поднимается в главный зал. Вокруг — шум и гул голосов. За длинными столами сидят толпы нетрезвых «белых воротничков», их рукава закатаны, а галстуки ослаблены. Женщина, выглядевшая изрядно загнанной, но всё же приветливо улыбнувшаяся ему, бросает взгляд на Казую. Волосы её собраны в небрежный пучок на макушке. — Вы с компанией Курамочи и Савамуры, верно? Казуя кивает. — В задней комнате, — говорит она и указывает в сторону коридора. Он идёт по коридору с деревянными панелями, проводя пальцами по стенам, отделанным массивными балками. Это напоминает ему старый дом Тамагавы с его скрипучими полами и предвоенной планировкой. — Готов поспорить, что это место выбрал Савамура, — бормочет он себе под нос. И вот он уже у двери в заднюю комнату. Как только он раздвигает её, его встречает хаос. Но Савамуру он находит сразу. Тот раскинулся на татами рядом с длинным столом в центре комнаты, руки сложены на голом животе — футболка задралась вверх. Голова запрокинута, рот растянут в громком, беззаботном смехе, сверкают все зубы. В выцветшей футболке и ещё более выцветших джинсах Савамура выглядит уютно и расслабленно. Его носки протёрлись на пятках и пальцах, ткань тонка и вот-вот сдастся. Завидев Казую, он расплывается в ещё более широкой улыбке и разворачивается к нему всем телом, будто подсолнух, тянущийся к солнцу. — Миюки Казуя! Ты опоздал! Щёки и губы Савамуры пылают румянцем, алкоголь разливает по его коже тёплое сияние, уходящее вниз, к расхлябанному вороту футболки. Он приподнимается, неуклюже, с какой-то непривычной вялостью в движениях. — Я уж думал, ты решил не приходить! — Может, я бы и остался дома, зная, что ты собираешься на меня орать, — отвечает Казуя, а затем, уже тише: — Но я же сказал, что приду, не так ли? — Давно пора! — раздаётся голос Зоно с дальнего конца стола. Казуя ухмыляется. — Победители могут приходить, когда захотят~ — напевает он, прекрасно зная, как это раздражает Зоно. Тот сразу бросает на него гневный взгляд, от которого Казуя только веселится ещё больше. Он лениво машет рукой остальным, встречая приветственные возгласы, кивает Крису и подмигивает Курамочи. Затем оглядывает комнату в поисках подходящего места, откуда можно будет наблюдать за всеми сразу. На другом конце стола есть свободное место рядом с Учидой — тот сосредоточенно беседует с Крисом, и разговор явно касается бейсбола. Казуя уже собирается направиться туда, но чувствует, как кто-то хватает его за джинсы. — Да? — он опускает взгляд. — Садись сюда, — настойчиво говорит Савамура. — Я оставил тебе место, вдруг ты появишься! — Понятно. Казуя внутренне колеблется — можно просто выдернуть ткань из пальцев Савамуры и пойти к Учиде. Но когда он видит, как тот смотрит на него снизу вверх, не может заставить себя отстраниться. — Требовательный ты, Савамура, — замечает он. И тут же вспоминает разговор с Канемару. — Очевидно, я стал слишком доступным. — О чём ты вообще? Ты всегда был доступным! — Савамура фыркает. — К тому же, у меня сегодня день рождения! Ты должен быть со мной милым! — То, что ты никогда не боялся меня придушить, не значит, что все остальные думают так же. Казуя садится рядом, скрестив ноги. Колено случайно задевает бедро Савамуры, но тот лишь подаётся ближе, потягивая пиво. — И вообще, у Курамочи тоже сегодня день рождения. Что, если я хотел бы сидеть рядом с ним? — Остальные ничего о тебе не знают! — Савамура отхлёбывает пива, и на его верхней губе остаётся полоска пены. — Да и ты живёшь с Курамочи-семпаем! — Он пьяно мотает головой. — Просто сиди рядом со мной, придурок! Голос у него слишком громкий. У Казуи неприятно сжимается в животе. Он быстро окидывает взглядом комнату. К счастью, никто не обращает внимания — кроме Ширасу. Тот задерживается взглядом на Казуе всего на мгновение, а потом снова погружается в беседу с Хасэгавой и Учидой. — Ладно, ладно, не кричи, — тихо бормочет Казуя и берёт с подноса в центре стола сложенное холодное полотенце. Пока он вытирает руки, краем глаза замечает разговоры, идущие вдоль стола. Подруга Савамуры, Аотсуки, оживлённо жестикулирует перед Такарадой, её пальцы загибаются так, будто она пытается объяснить подачу. Хирахата взволнованно что-то рассказывает Коминато Харуичи, а его интонации странно напоминают звуки мобильной игры, от которой половина первогодок в команде зависает так сильно, что слишком часто достаёт телефоны даже на тренировках. Среди гостей вперемешку сидят бывшие и нынешние игроки — ветераны Мэйдзи и старые ребята из Сейдо, о которых Казуя не вспоминал уже годами. — Я думал, ты передумал, — голос Савамуры возвращает его внимание обратно. — Решил, что так будет лучше, или что-то в этом роде. Концы его волос падают в глаза, но не скрывают искрящегося в них света. Щёки горят румянцем, словно в лихорадке. В груди у Казуи становится тесно, сердце бьётся слишком быстро. — Когда дело касается тебя, делать «как лучше» сложно. Ресницы Савамуры дрожат, отбрасывая на его раскрасневшиеся скулы длинные тени. — Как лучше для кого, Миюки Казуя? — Для всех. — Но не для меня, — он проводит пальцем по каплям, оставшимся на деревянной поверхности стола от холодного бокала, и вздрагивает. — И, думаю, не для тебя тоже. Казуя замечает, как уголки его тонких губ чуть опускаются вниз. У него пересыхает во рту, слюна становится неприятно горькой. — Хватит. Он снова осматривается. Почти никто не смотрит в их сторону, но теперь за ними посматривает Уэхара, нервно прикусывая нижнюю губу. Казуя выдавливает кривоватую ухмылку, но это не помогает — тревога остаётся на её лице. Он снова поворачивается к Савамуре. — Ты пьян, да? Не время и не место. — Я не пьян! — его плечи напрягаются. — Я просто говорю, что думаю, а это… Казуя вздрагивает, и Савамура осекается, а потом раздражённо делает ещё один большой глоток пива. Затем ставит бокал обратно на стол и опускается вперёд, сложившись пополам. В его позе чувствуется поражение, и Казуя это ненавидит. Это напоминает ему те моменты, когда у Савамуры был йипс или когда он не мог подать после их первого турнира. Тогда Казуя был так же неспособен подобрать нужные слова, как и сейчас — стоит в стороне, пока Савамура борется сам с собой. — Савамура… — начинает он, но не знает, как закончить. Но, как и тогда, Савамура сам вытаскивает себя из этой ямы. Он медленно выпрямляется, подтягивает ноги и садится ровнее, хотя чуть покачивается, теряя равновесие. Тянется за кувшином, чтобы снова наполнить бокал. — Савамура Эйдзюн собирается веселиться на своём дне рождения! Казуя сглатывает, давя внутри себя клубок чувств, стремящихся выбраться наружу и перехватить ему горло. Они оседают где-то в животе, неприятным тяжёлым комом. Он кивает на почти пустой кувшин. — Похоже, ты уже давно веселишься. — Просто я нервничал, — бурчит Савамура, хмуро глядя на свой теперь полный бокал. — Нервничал? — Что ты не придёшь. Хотя я очень хотел, чтобы ты пришёл. — Здесь и так полно людей, с которыми можно праздновать, — Казуя хочет закрыть глаза. Всё, чего он хочет сейчас — вернуться на десять минут назад и переиграть этот разговор, но уже осторожнее. В кармане тихо шуршит бумажный пакет с брелком. — Но они — это не ты, — отвечает Савамура с какой-то стеклянной искренностью в глазах. — Ты ведь и так знаешь, что я… К счастью, его перебивает один из товарищей по команде, Коясу, который занимает пустующее место напротив Казуи, по другую сторону от Савамуры. В жизни Коясу оказывается гораздо больше, чем ожидалось. Громоздкий, широкоплечий, он обладает внушительным присутствием — идеальный кандидат на позицию клинап-хиттера. Казуя видел, как он брался за мячи, за которыми, возможно, и сам бы не взялся, будь на его месте. — О, — говорит Коясу. — Так вот для кого Савамура берег это место. — Похоже на то, — Казуя небрежно кладёт локти на стол и наклоняется вперёд, беря несколько соевых стручков. — Это было очень оптимистично с его стороны — думать, что я захочу сидеть рядом с ним~! Он засовывает в рот стручок, чувствуя только жир и соль, и почти ничего больше. Савамура толкает его в бок, заставляя чуть не подавиться. — Эй-эй! Что я говорил про то, чтобы быть добрым?! — Оптимизм ему обычно на пользу, — спокойно отвечает Коясу. — В конце концов, ты же сейчас сидишь рядом с ним, верно? Казуя моргает, удивлённый тем, как сильно эти слова вдруг отдаются у него внутри. Он бросает взгляд на Савамуру — и сталкивается с его пристальным взглядом. Быстро возвращает внимание обратно на Коясу. — Похоже, что так, — медленно признаёт он. Пальцы предательски дрожат, и он сжимает кулаки, чтобы скрыть это, невольно раздавливая несколько соевых стручков. Коясу едва заметно кивает и берёт свою горсть стручков, закидывая пару себе в рот. — Ты Миюки, верно? Мы играли друг против друга. — В школе, — подтверждает Казуя. — Помню. «Убийца левшей» из Наруты Тек. — А теперь посмотри на меня, — усмехается Коясу. — Играю с одним из лучших левшей-питчеров Японии. Савамура смеётся, выпячивая грудь. — Вот именно, вот именно! — он хлопает Коясу по руке и делает свой фирменный самоуверенный кивок. — Просто держись за меня, и мы снова выиграем всё! Коясу лишь вздыхает, явно не обращая внимания ни на прикосновения, ни на громкость голоса. У Казуи пересыхает в горле, стручки неприятно липнут к нёбу и к краям коренных зубов. Когда мимо проходит официант, Казуя заказывает стакан воды и несколько порций жареных пельменей взамен опустевших тарелок на их стороне стола. Савамура добавляет ещё одну порцию карааге, при этом небрежно опирается подбородком на плечо Коясу, чтобы прочитать небольшое бумажное меню в его руках. Так просто. Для них прикосновения — это естественно. Коясу даже не оглядывается по сторонам, не проверяет, кто смотрит, не задумывается, как другие воспримут то, что Савамура буквально на нём висит. Ему всё равно, что горячее, пахнущее пивом дыхание Савамуры касается его шеи, что его тепло легко проникает сквозь тонкие футболки. Казуя снова вспоминает, как Менендес сегодня после игры встал рядом с ним чуть ближе, чем следовало, и то, как что-то, похожее на паническую волну, на секунду размыло края его мыслей. Он бесполезно облизывает пересохшие губы и отворачивается, скользя пальцем по узорам на дереве, следя за тем, как Такарада что-то шепчет на ухо Курамочи. Ширасу тоже наклоняется ближе к Кумай, оба погружены в отдельные разговоры, но сидят, прижавшись друг к другу от плеча до бедра. Никто даже не моргает. Спокойно, спокойно, спокойно. Казую мутит от всего этого. Коясу и Савамура начинают препираться из-за меню, и Казуя отключается от их разговора, пока у Коясу не звонит телефон. — Это моя девушка, — говорит Коясу, кивая сначала Казуе, затем Савамуре, и, извинившись, выходит в коридор. Прежде чем дверь успевает полностью закрыться, в зал проскальзывает официантка с подносом, заставленным едой. Она ставит перед Казуей стакан воды и тарелки с гёдза, а затем продолжает разносить блюда дальше по столу. Казуя наблюдает, как она ненавязчиво заигрывает с Коминато Харуичи, но его отвлекает лёгкое касание носков по щиколотке. — Эй, Миюки Казуя, — Савамура обращается к нему шёпотом, который едва ли можно назвать удачным. Он просто теряется в общем гуле, заполнившем зал после нескольких выпитых бокалов. — Ты в порядке? — Что? — Казуя поднимает стакан и делает медленный глоток, наслаждаясь тем, как ледяная вода смывает с зубов приторный кунжутный привкус. — У тебя такое хмурое лицо! — Савамура теперь нажимает пальцами ноги чуть сильнее, упираясь ему в икру. — Давай, говори, что случилось! — На данный момент, — отвечает Казуя, ставя стакан обратно, — меня раздражаешь ты. Раздражённый, Савамура снова разваливается на столе, глядя на него исподлобья сквозь свои растрёпанные кудри. — Ты врёшь. — Знаешь, ты довольно проблемный, когда напьёшься. — А ты проблемный всё время! — Савамура тут же осознаёт, что сказал, и краснеет. Казуя сжимает в пальцах стакан, конденсат на стекле помогает ему сосредоточиться. — Я имел в виду— Внезапный свист и вспышка смеха заставляют Казую поднять голову. Почти все за столом смотрят на них. Курамочи и Такарада смеются вместе с остальными, но в их глазах читается напряжённость. Уэхара плотно сжимает губы, как и Крис, а у Ширасу губы сжаты в тонкую, недовольную линию. — Я понял, что ты имел в виду, — Казуя чувствует Савамуру рядом слишком остро — меньше сантиметра между их бёдрами, их локти постоянно соприкасаются при каждом движении Савамуры. Он также осознаёт, что на них смотрят, и некоторые из этих людей увидят насквозь любую его попытку скрыться за шуткой. Он крутит воду в стакане, рука дрожит. — Я… — Это уже настоящая паника, и он едва может дышать. Он пытается найти хоть какую-то насмешку или небрежный комментарий, но в голове пусто. — Никто не хочет слышать очередную шутку про твои гениталии, Миюки! — громко заявляет Такарада, снова вызывая волну смеха и отвлекая внимание от Казуи. — Мы играем в «Короля»! Кто в деле? Раздаётся хоровое «я!», и все начинают пересаживаться, двигаясь дальше по столу. Только Казуя и Савамура остаются на месте. Савамура сидит с напряжённой челюстью, его взгляд прикован к Казуе. Казуя делает глубокий вдох. — Ты не пойдёшь играть? — спрашивает он, стараясь говорить непринуждённо. — А ты? — Савамура смотрит на него из-под полуопущенных век, мышца на его челюсти подрагивает. — Ты же знаешь, что нет, — Казуя берёт гёдза пальцами, даже не утруждаясь взять палочки, теперь, когда никто на них не смотрит. Они уже остыли, поэтому он без колебаний засовывает один в рот, проигнорировав то, как Савамура автоматически переводит взгляд на его губы. — Тебе стоит. А я посмотрю. Савамура продолжает смотреть. — Перестань пялиться. — Ой, прости, у тебя тут… — Савамура неловко тянется вверх и вытирает уголок губ Казуи большим пальцем, ровно в тот же момент, когда Казуя высовывает язык, чтобы слизнуть крошку. Савамура замирает на вдохе, когда язык Казуи касается огрубевшей подушечки его пальца, и вдруг Казуя больше не чувствует вкуса свинины и чеснока. Только чужую кожу, запах пива и… — Нет, — выдавливает Казуя, и, спешно отпрянув, выбирается из-под стола, пятясь в коридор. Он проходит мимо Коясу, который как раз возвращается, и, не встречаясь с ним взглядом, пробирается мимо, натянуто улыбаясь, прежде чем скрыться в уборной. Внутри оказывается только Коминато Харуичи, моющий руки. В зеркале его взгляд встречается с Казуей из-под коротко подстриженной чёлки — такой короткой Казуя не видел её никогда прежде. — Миюки-семпай? — Душно, — выдавливает Казуя, включая воду во втором умывальнике и срывая с себя очки. Он аккуратно складывает их и кладёт на край фарфоровой раковины. Мир вокруг мгновенно теряет резкость, но это не помогает. Сердце всё так же колотится. — Понимаю, — отвечает Коминато. Вода замолкает, и Казуя ожидает, что тот уйдёт, но он не двигается с места, оставаясь размытым пятном розового и персикового в уголке нечёткого зрения. Казуя снова и снова плескает холодной водой в лицо, но даже свежесть не помогает унять хаос внутри. В конце концов он замирает, закрыв лицо ладонями, и, когда Коминато не подаёт ни малейшего признака того, что собирается уйти, прочищает горло. — Тебе что-то нужно, младший Коминато? — Я думал, что буду злиться на тебя, — голос Коминато звучит ясно и чётко, отражаясь от кафельных стен. — За то, что ты разбил Эйдзюну сердце. — А… — в ушах Казуи отдаётся гул, пульс забивает виски. — Я… Он тянется к очкам, но пальцы цепляются за край, и он едва успевает их подхватить, прежде чем они упадут на пол. Надевает их, оборачивается к Коминато как раз в тот момент, когда тот снова заговорит. — Эйдзюн не говорит о том, что случилось. Знаешь, я сам знаю всего немного, а что знаю — так это то, что догадался сам. Он не самый лучший лжец. Коминато наклоняет голову набок — так же, как его брат, и в этой отстранённой, почти безразличной манере есть что-то опасное. — Я знаю только одно: ему больно. Даже сейчас, когда он играет за команду, которая ему нравится, и стал тем самым «асом», каким всегда мечтал быть… — Коминато запинается, прежде чем закончить: — Он несчастен. — Правда? Тогда, может, тебе и правда стоит на меня злиться, — с напускным безразличием бросает Казуя, но Коминато продолжает смотреть на него, не отводя взгляда. — Глядя на тебя сейчас… — брови его слегка хмурятся. — Ты тоже несчастен. Казуя выключает воду, но в ушах всё равно слышится её ровное, убаюкивающее журчание. — Савамура справится. — Нет, — отвечает Коминато и снова смотрит на него так, как когда-то смотрел Рёске. — Он не справится. Секунду он словно колеблется, но потом всё же продолжает, твёрдо и уверенно: — Эйдзюн не передумает, Миюки-семпай. Он не забудет тебя. Он будет любить тебя, потому что однажды решил это для себя. Такой он человек. Он принимает решения, а потом идёт до конца. И ты лучше других это знаешь. Казуя кладёт ладонь себе на грудь, будто пытаясь удержать сердце от того, чтобы выпрыгнуть наружу. — Я не хочу этого. — Это не тебе решать, — Коминато подставляет руки под сушилку. — Эйдзюн делает то, что считает правильным, и делает это до конца. Он вытирает руки о джинсы, хотя они, скорее всего, всё ещё влажные. — Единственное исключение из этого правила, как оказалось, — позволить тебе от себя сбежать. Казуя молчит, и Коминато уходит, оставляя его одного. Он остаётся в туалете, пока дверь не распахивается, и вваливается Санджо, едва успевая добраться до ближайшей кабинки, чтобы выблевать всё, что накопилось в желудке. Казуя выходит в коридор, но мысль о том, чтобы вернуться в зал, натянуть на лицо привычную ухмылку… Он не может. Он не сможет войти туда, встретиться с понимающими взглядами друзей, с тёплым взглядом Савамуры или с пугающей возможностью, что всё, чего он хочет, будет написано на его лице, как жирными красными чернилами для всех, кто посмотрит. Вместо этого он идёт в другую сторону, минуя другие компании, пока не оказывается у выхода. Он вытаскивает свои кроссовки из шкафчика и надевает их. — Миюки Казуя! — Раздражённый, растрёпанный Савамура стоит в дверном проёме, переводя дыхание. — Ты что творишь?! — Ухожу, — Казуя пожимает плечами. — У меня, знаешь, есть дела поважнее. — Но… — Савамура прикусывает губу. — Ты уверен, что не можешь остаться ещё ненадолго? — Пообщайся с другими, Савамура, — Казуя неопределённо машет рукой в сторону зала, откуда доносится смех. — Я и так собирался просто заглянуть. Он делает паузу, прежде чем добавить: — Впрочем, мне вообще не стоило приходить. Выражение лица Савамуры тут же меняется, будто всё внутри него рушится. — Прости, что всё так сложно. Прости, что я эгоист! Просто… Казуя, пожалуйста, не уходи… Я скучаю! Голос его звучит слишком громко в пустом холле, шум ресторана за его спиной не в силах заглушить этих слов. — Я не хочу, чтобы ты уходил, потому что мне тебя не хватает. Всегда! Моё сердце всё это время ждало тебя, потому что, даже если дело не в бейсболе, я столько лет гнался за тобой, что уже не знаю, как жить иначе! — Не говори так… Ты умеешь миллион других вещей, Эйдзюн. Как выращивать миллион разных садов. Ты можешь. Ты сможешь, — Казуя присаживается, завязывая шнурки наспех, так, что потом едва сможет их развязать. Пальцы дрожат, обломанные края ногтей цепляют нейлон. Закончив, он выпрямляется и глубоко вдыхает. — Давай просто вернёмся к тому, что не будем видеться совсем, Савамура, — он сглатывает. — Последний мой зов к тебе. Слова давят изнутри, режут горло, но он всё равно заставляет себя их произнести. — Последний зов к своему асу. Давай остановимся здесь. — Миюки… — Ой, — перебивает Казуя, наконец бросая взгляд через плечо. Савамура стоит босиком, волосы взъерошены, и в мягком свете фонаря над дверью они переливаются, как далёкая звезда. Казуя достаёт из кармана смятую бумажную упаковку с брелком и бросает её в сторону Савамуры. Тот, сработав на рефлексах, ловит её на лету. — С прошедшим, идиот. — Подожди, не… — Савамура смотрит на него широко раскрытыми глазами, блестящими от слёз, но Казуя уже выходит за дверь, не дав ему развернуть подарок. Он закрывает дверь за собой, оставляя всё позади. Ночная прохлада приятно обволакивает кожу, когда он шагает прочь от изакая. Засунув руки в карманы, он бредёт к станции, ботинки шаркают по потрескавшемуся асфальту. Навстречу ему идёт пьяная парочка, напевая во весь голос старую рок-песню. Девушка опирается на парня, их пальцы переплетены. Казуя давно знал, что у него никогда не будет такого. Никогда не будет этой непринуждённой лёгкости — идти рядом, смеяться, не скрывать ничего. Кумай целует Ширасу в щёку на глазах у всей команды, просто так, и никто ничего не говорит. На самом деле Казуя даже не думал, что когда-то захочет этого. Он просто не мог представить себе близость, которая давалась бы так естественно. Которая чувствовалась бы настолько правильной. Теперь же Казуя слишком хорошо понимает, чего именно он не может иметь. Когда пара проходит мимо, чувство зависти, которое он испытал ещё на вечеринке, комом встаёт в горле, почти заглушая солоноватый привкус соевых бобов, случайно слизанных с пальца Савамуры. Он хочет… Казуя хочет развернуться, пойти обратно в изакая и найти Савамуру всё ещё стоящим там, в фойе. Он хочет протянуть к нему руку, сказать, что передумал, и— — Миюки Казуя! Казуя резко оборачивается на крик — и вот Савамура, догнавший его, тяжело дышит, лицо раскраснелось от бега, а чёрно-жёлтые кроссовки болтаются с развязанными шнурками. В левой руке он крепко сжимает брелок, продев палец в металлическое кольцо, пластик поблёскивает в свете уличных фонарей. — Грубо — уходить, не дав человеку сказать «спасибо»! — Я всегда груб, — Казуя сжимает кулаки в карманах. — Ты гнался за мной только ради этого? Над их головами проносится поезд JR, из подземного перехода высыпает толпа людей, направляющихся в бары или гостиницы. Казуя берёт Савамуру за локоть и мягко тянет его к стойкам для велосипедов, где поток пешеходов не такой плотный. — Можно было просто написать сообщение. Это ведь не так дорого. — Кто вообще думает о цене?! — Савамура облизывает губы, нахмуривает брови. — Миюки Казуя, я хочу знать, почему ты дал мне его! Из всего, что мог бы выбрать— Он встряхивает брелок между ними, и хоть на улице темно, света от станции хватает, чтобы выделить его яркие цвета. — Ты дал мне именно это? — Я заметил, что старый уже треснул, — отвечает Казуя. Локоть Савамуры тёплый в его ладони, и он позволяет себе ещё мгновение наслаждаться этим ощущением, прежде чем отпустить. — Вот и подумал, что тебе может понадобиться новый. — Это… — Савамура смотрит на него, и его глаза ярче уличных фонарей. Он словно светлячок в ночи. — Это идеально! Ты ведь уже знал, что так и будет! Он ещё крепче сжимает брелок в руке. — Я знаю, что ты говорил — пчёлы напоминают тебе обо мне, но… у меня всё наоборот! — Его голос дрожит от искренности. — Когда я вижу пчёл, я всегда, всегда думаю о тебе! — Рад, что тебе понравилось, — отвечает Казуя, не в силах отвести взгляд от подрагивающих губ Савамуры, от теней, ложащихся на его обветренные щеки. — Если это всё… Он делает ещё один шаг назад. Телефон в кармане вибрирует — раз, другой. — Нет, не всё! — Голова Савамуры поникает, рука с брелоком бессильно падает вдоль тела. Потом он поднимает взгляд из-под своей непослушной, вьющейся чёлки и снова встречается с ним глазами. — Если я не увижу тебя ещё долго, то я хочу сказать…! — Ну так скажи уже, — хрипло роняет Казуя. — У меня не вся ночь в запасе. — Миюки-семпай, поздравляю! — С чем? — Со всем! — Савамура задирает подбородок, говорит с той странной нарочитой официальностью, которую обычно оставляет для старших тренеров или незнакомых взрослых. — С потрясающим сезоном, с победой в Кубке Императора, и…! Он шумно втягивает воздух. — Я так, так горжусь тобой! Сердце Казуи сбивается с ритма. — Что?.. — Просто… я знаю, как важен для тебя бейсбол. Голос его не дрожит, но Казуя слышит в нём десятки вещей, которые Савамура уже никогда не скажет вслух. — В каком бы клубе ты ни оказался в следующем сезоне, я просто рад, что ты наконец добился того, что для тебя важнее всего! И я надеюсь… Казуя видит, как слёзы катятся по щекам Савамуры. — Я надеюсь, что ты будешь много улыбаться! Так, что у меня в груди будто всё взорвётся! Потому что после всего… Больше всего на свете я хочу, чтобы ты был счастлив! Вот оно, думает Казуя. Непойманный мяч. Искренность Савамуры светится в темноте сама по себе, и Казуя лишь молча смотрит на него несколько долгих мгновений. А потом, не раздумывая, тянется и взъерошивает его волосы. Такие мягкие, такие знакомые — легко скользят между пальцев. И разве не в этом весь Савамура? Ни разу не спросить, куда Казуя уходит, но при этом знать — инстинктивно, бесспорно, — что он всё равно пойдёт вперёд, потому что только так умеет. И просто желать ему счастья, даже когда Казуя разбивает их сердца. Савамура знает его лучше, чем кто-либо знал когда-либо. И с ледяной уверенностью Казуя понимает: вероятно, лучше, чем кто-либо ещё узнает вообще. Стоя здесь, в шаге от него, Казуя ясно видит свои будущие сожаления. Прозрачные и неизбежные, как тяжёлые камни, брошенные в воду, которым не остаётся ничего, кроме как пойти ко дну. Впереди его ждут сотни матчей, которые он никогда не сыграет вместе с Савамурой. С тем, кто — к лучшему или к худшему — заставляет его чувствовать себя живым больше, чем кто-либо другой. С тем, кого нельзя было игнорировать, как нельзя было игнорировать весь мир. Он солнце. Он солнце, и Казуя его любит. Он вдыхает — и жжёт. Выдыхает — и жжёт снова. — Спасибо, Савадурок, — выдавливает он, несмотря на сжавшееся горло и резь в глазах, а потом резко разворачивается и мчится вниз по лестнице метро, перепрыгивая через ступеньки. Казуя не оборачивается. Он знает: если посмотрит, если увидит Савамуру, всё ещё стоящего там, глядящего ему вслед, он не сможет снова уйти. Когда поезд уносит его домой, Казуя крепко сжимает в руке ярко-жёлтую ручку поручня. В груди пусто, холодно. Он кладёт ладонь на солнечное сплетение, пытаясь унять боль, и думает, что, наверное, просто оставил сердце наверху — на вершине лестницы, рядом с Савамурой, этим чёртовым брелоком в виде шмеля и тысячью крошечных ростков возможности, которым он всё равно бы никогда не позволил пустить корни. — The game isn't over 'til it's over, — шепчет он и задаётся вопросом, не дошёл ли он наконец до финала. Не стал ли внутри себя достаточно холодным, чтобы расколоть сталь. Куда ты пропал? — пишет Такарада. ты в порядке? — спрашивает Крис. Третье сообщение от Савамуры. Значок шмеля на экране насмешливо сверкает в темноте. Казуя прикусывает губу, а затем, не открывая, стирает сообщение, засовывает телефон обратно в карман и закрывает глаза. Я не счастлив, признаётся он себе. Но теперь это уже ничего не меняет. Как идеальный вид на луну. Как цветение сакуры весной. Как спальня в таунхаусе в Сан-Франциско — белые простыни и загорелая кожа под его пальцами. Счастье Казуи всегда было мимолётным. Оно просто не могло длиться вечно.

⚾

— Ты рано ушёл, — говорит Курамочи на следующее утро, когда, сонный и с похмелья, вваливается на кухню и застаёт Казую за столом, сжимавшего в руках кружку с лимонным чаем. — Да, — отзывается Казуя. — Ты же знаешь, это не моя тусовка. — Савамура тоже ушёл рано. С Коминато и Аотсуки. — Курамочи вздыхает, встряхивает рукой растрёпанные волосы. — Ты не знаешь, почему? — Нет, — отвечает Казуя, и когда голос его предательски срывается, Курамочи больше ничего не спрашивает. Но на секунду-другую кладёт ладонь ему на плечо, прежде чем проходит мимо к кофеварке. Этот жест, этот молчаливый знак поддержки, оказывается теплее и весомее любых слов.

⚾

Вечер вторника выдался дождливым и пасмурным, когда Казуя наконец сдаёт свои выпускные экзамены. Серое небо грозит чем-то большим, чем затяжная морось, и потому, чтобы не промокнуть, Казуя садится в автобус, который идёт в его любимый спортивный магазин в Синдзюку. На полпути рядом с ним садится пожилая женщина и протягивает ему салфетку, чтобы вытереть капли воды с очков. Казуя принимает её с лёгкой улыбкой, только теперь замечая, что линзы действительно запотели. Впрочем, в последние дни он многое не замечал. Становилось теплее — июнь уже совсем близко, — но Казуя всё это время просиживал в библиотеке за учебниками, и даже смена погоды ускользнула от его внимания. Осознание приходит лишь сегодня, когда он выходит из корпуса Q и замечает, что вспотел под длинными рукавами своей рубашки. Он выходит из автобуса, и очки тут же снова затягивает мутной дымкой. Не утруждая себя тем, чтобы их протереть, он заходит в высокое здание с тёмными, зеркальными стёклами и поднимается на эскалаторе на третий этаж, где раскинулся ArtsNSports — синий линолеум, белые, залитые светом стеллажи. Казуя направляется в дальний угол, к бейсбольному отделу. Там, среди аккуратно выстроенных рядов снаряжения, под развешанными памятными майками, он проходит мимо формы «Ханшин» с фамилией Sawamura на спине и принимается изучать ряды шнурков. Разные ширины, разные цвета… Он задерживается на самых плотных вариантах, пробегает глазами описания, выбирая между брендами. — Миюки? Казуя поднимает голову и видит Ичиносе. Тот в аккуратном тёмно-синем костюме, волосы коротко подстрижены, как всегда. В одной руке он держит небольшую корзину, в которой лежат новые бутсы и налокотник. На безымянном пальце блестит кольцо. Казуя замечает, что оно почти не поцарапано — совсем недавно надето. — О, капитан, здравствуйте, — говорит он, засовывая руки в карманы и чуть покачиваясь на пятках. — Давно не виделись. — Каждый раз, когда ты называешь меня капитаном, мне кажется, будто меня трогает призрак. Ты же делал это только для того, чтобы меня бесить. — Ичиносе усмехается. — Надеюсь, ты не собираешься сейчас осложнить мне жизнь? — Не вижу, как мог бы это сделать, — отзывается Казуя, а потом кивает подбородком в сторону шнурков. — Раз уж мы встретились… Какие посоветуете? Обычно я не меняю шнуровку перчатки сам, но… — Для кетчерских я предпочитаю чуть более широкие. — Ичиносе делает шаг ближе, оглядывает ряды упаковок. — Они иногда расширяют отверстия, но зато держатся дольше. Он останавливается у шнурков от Wilson. — Савамура ведь тоже сам перешнуровывает перчатку, верно? Как у него дела в профессиональной лиге? — Вы можете смотреть матчи так же легко, как и я, — пожимает плечами Казуя. — Так что у нас будет одно и то же представление. Сейчас всё вот так. Он следит за руками Ичиносе, которые замирают у пустого крючка на стенде. В нужном размере и ширине — пусто. То ли распроданы, то ли в магазине просто нет таких в наличии. Ичиносе молчит. Казуя украдкой бросает на него взгляд. Губы плотно сжаты, взгляд тёмный, пристальный, сосредоточенный на упаковках, как будто среди них прячется ответ на какой-то важный вопрос. Наконец, его пальцы снова приходят в движение, пробегая от ярлыка к ярлыку. — Моя сестра, — говорит Ичиносе медленно, вполголоса, почти шёпотом. — Я когда-нибудь говорил, что ей нравятся женщины? Воздух застревает в горле Казуи. Но он упрямо молчит и не оборачивается. — Я узнал об этом ещё в старшей школе, — продолжает Ичиносе, не ожидая от Казуи никакого ответа. — Она не хотела, чтобы люди знали. И… всё было сложно. Очень много несправедливости. Её не… — Он замолкает, тяжело выдыхает. — Это было тяжело. — Понятно, — глухо отзывается Казуя и стискивает зубы. Он не хочет говорить больше. И не должен Ичиносе ничего, даже если слова рвутся наружу. — Просто… — Ичиносе снова вздыхает. — Просто с бейсболом и всем тем, что на нём держалось, я не хотел, чтобы кто-то ещё через это прошёл. Хотел защитить своих младших. Никогда не думал, что сам поступаю несправедливо. Он стучит пальцем по последней оставшейся на стенде упаковке шнурков, и Казуя расширяет глаза. Конечно, думает он, вытаскивая руку из кармана, чтобы взять их. Конечно же, остались только жёлтые. Как же символично. Как серое небо, как дождь, как всё остальное. — Почему ты… почему ты говоришь мне это сейчас? — Потому что, когда ты стоишь рядом со мной и говоришь о Савамуре так, будто он просто кто-то из прошлого, я думаю, что ты мог понять мои слова не так, как я хотел. А я не хочу быть ещё одной причиной, по которой тебе было тяжело. Казуя смотрит на два пакета с жёлтыми шнурками и благодарит себя за то, что не протёр очки. Может, они достаточно запачканы, чтобы сохранить хоть каплю его достоинства. — Так ты не… — Он не может договорить. Все слова, что у него были, будто испарились. — Нет, — мягко отвечает Ичиносе. — Не так. Казуя сжимает шнурки в руке слишком сильно. Пластик не поддаётся, больно врезаясь в пальцы. — Понятно, — повторяет он, и вдруг снова оказывается в зимнем лагере. Ичиносе смотрит на него тем же серьёзным взглядом, просит быть осторожным, быть уверенным. — Прости, — говорит Ичиносе, перехватывая корзину в одну руку, чтобы другой коснуться его предплечья. — Я хотел сказать это с тех пор, как Савамура ушёл из команды. Я мог бы… — Всё нормально, — отвечает Казуя, натянуто улыбаясь. — Я тоже не умею извиняться. — Потому что даже не пытаешься, — усмехается Ичиносе, отпуская его руку и потирая щетину тыльной стороной ладони. — Буду болеть за тебя на драфте. Ты ведь пойдёшь в «Йомиури»? Это моя любимая команда. Казуя тихо смеётся — слабо, но искренне, и Ичиносе улыбается в ответ. — Сильно же ты в меня веришь! — Всегда верил, — отвечает тот и встряхивает корзину. — Ладно, мне пора. Я сказал жене, что быстро заскочу в магазин после работы, не хочу, чтобы она волновалась. — Женился? — Казуя морщит нос, очки сползают вниз. — Тебе ведь всего двадцать четыре? Ичиносе смеётся. — Брак по договорённости. — Он дёргает себя за галстук. — К тому же Ширасу всего двадцать три, а ходят слухи, что он собирается сделать предложение Кумай. — Да ну? А я даже не слышал. — С тобой, знаешь ли, не так-то просто обсуждать такие вещи. — Так задумано, — Казуя облизывает губы. — Но это не помешало тебе затеять со мной задушевный разговор из-за шнурков для перчатки~! — Я знал, что ты будешь раздражать, — ворчит Ичиносе, доставая телефон из кармана, чтобы проверить что-то. — У меня всё тот же e-mail, — добавляет он, упрямо не глядя на Казую. — Пиши мне хоть изредка, чтобы я знал, что ты ещё жив. — Ты и так будешь видеть меня по телевизору. Ичиносе закатывает глаза, а Казуя прыскает со смеху. — Ладно, всё, я ухожу. — Подожди, — говорит Казуя, неожиданно для самого себя. Ичиносе уже наполовину развернулся, но замирает и вопросительно смотрит на него. — А как насчёт твоей сестры? — Что? — Ты сказал… — Казуя проводит большим пальцем по липкому ценнику на упаковке шнурков, — что ей было трудно. А сейчас? — Она работает журналистом в Осаке, в печатном издании. Уже какое-то время живёт со своей девушкой. Год? Примерно. — И… — Казуя прикусывает губу, колеблясь. — Она… Глаза Ичиносе смягчаются. — У неё всё отлично, — отвечает он. — По-настоящему отлично. — Понятно, — тихо говорит Казуя, снова опуская взгляд на жёлтые шнурки. — У тебя тоже всё будет в порядке? — Естественно, — Казуя вскидывает бровь, и Ичиносе снова смеётся, качая головой. — Увидимся на поле, — говорит он. — Жду не дождусь, когда увижу тебя в форме «Йомиури»! — Посмотрим, — бросает Казуя ему в спину. Когда Ичиносе уходит, Казуя, держа в руках шнурки, возвращается к стенду с формой и останавливается рядом с безымянной майкой «Йомиури Джайентс». Белая, с чёрно-оранжевой надписью «TOKYO» на груди. Цвета идеально совпадают с формой «Сан-Франциско Джайентс». Казуя поднимает руку и касается ткани — гладкая, шелковистая на ощупь, отводящая влагу, скользит под его шероховатыми пальцами. Ощущение такое, будто это что-то, что неизбежно приближается… и в то же время несбыточная мечта. Казуя опускает руку. Не хочет снова думать о кепке «Сан-Франциско», небрежно сдвинутой набок, о предложении, в которое был слишком глуп, чтобы поверить. Только вот мир, друзья, семья уже не раз доказывали Казуе, что он ошибается. Он столько раз боялся худшего — а получал принятие. Снова и снова. Он медленно проходит вдоль ряда маек, пока не останавливается у той, что с фамилией Савамуры. Поднимает два пакета со шнурками и сравнивает их с жёлтой полоской на краю рукавов. Цвет совпадает идеально. Казуя и так знал, что так будет, но всё равно задерживается взглядом. И невольно думает о галстуке в полоску, который купил в музее, о кроссовках Савамуры, о брелоках со станции Казуса-Ичиномия. Он задаётся вопросом, будет ли думать о Савамуре каждый раз, когда выйдет на поле, если купит эти шнурки. Хотя, по правде говоря, он и так будет. Большую часть времени ему удаётся делать вид, что ничего не изменилось. Просто накладывать повязку на зияющую пустоту, оставленную Савамурой. Но бывают ночи, когда Казуя сидит за столом, склонившись над статистикой игроков, и вдруг вспоминает горячее дыхание у затылка, тепло ладони на бедре… И в темноте, освещённой лишь настольной лампой, невозможно игнорировать этот внутренний надрыв. Или неизбежность того, что он застрянет здесь, на этой странице, в тщетных попытках подобрать лучшие комбинации для питчера, у которого нет двадцати вариаций подач. Который не будет смотреть на него с горящей изнутри уверенностью, не будет доверять ему абсолютно, стоя на питчерской горке. Потому что теперь этот питчер — его противник. Казуя будет в отбивающей зоне. Савамура — на питчерской горке, чтобы победить его, а не выиграть с ним. И в тот момент не будет никакой разницы, какого цвета шнурки в перчатке Казуи, потому что на домашней базе, в пятнадцати метрах от Савамуры, он её даже не наденет. В конце концов, он всё же покупает шнурки и иглу, а потом неуклюже проделывает процесс, который Савамура делал так легко: вытаскивает старые шнурки, продевает новые. Когда заканчивает, надевает перчатку, растягивает её, проверяя работу. Казуя смотрит на неё и решает: теперь она выглядит так, будто её тронуло солнце.

⚾

Казуя ковыряет остатки своего завтрака в столовой, даже не протестуя, когда Курамочи ловко протыкает не тронутого осьминога из сосиски палочкой и утаскивает его с тарелки. — Не голоден? — спрашивает Курамочи, жуя огромный кусок. — Мог бы сказать. Не обязательно было сюда тащиться. Казуя щурится на его недовольное выражение. — Я хотел, — коротко отвечает он и нарочно не добавляет, что выпускной приближается к ним, как несущийся на полной скорости грузовой поезд. Что скоро вот так, просто прийти на завтрак с Курамочи, уже не будет чем-то само собой разумеющимся. Это будет напоминать ту внезапную тишину после ухода из Сейдо, только на этот раз без неизбежности чего-то нового впереди. — Я редко делаю то, чего не хочу. — Врёшь, — фыркает Курамочи. — Ты вообще стал мягким, прямо зефир какой-то. Но его лоб разглаживается, а губы, которые до этого были слегка поджаты в недовольной гримасе, принимают более нейтральное выражение. — Ты о чём-то волнуешься? Казуя ухмыляется. — Ага, — говорит он. — Беспокоюсь о твоём холестерине, ты жрёшь эти сосиски тоннами. Он окидывает Курамочи взглядом с ног до головы, будто оценивает его. — Разве тебе не нужна скорость на поле… — Уход от темы, — без колебаний перебивает Курамочи. — Ты уже несколько дней о чём-то серьёзно думал, да? — Да, сегодня днём встреча с Маэдой. — По поводу выбора агента? — Курамочи присвистывает. — Ты до сих пор этого не сделал? Я уже месяц как разобрался. Он тычет в Казую палочками. — Я вообще-то хотел спросить, какие у тебя цифры по подписному бонусу, но ты, похоже, сам ещё не знаешь. — Спрашивать о деньгах? Какая пошлость, — легкомысленно отзывается Казуя. Он сдвигает омлет на край тарелки, поближе к зоне досягаемости палочек Курамочи. — К тому же, не хочу расстраивать тебя нашей разницей в контрактах, Курамочи… — Ммм, о чём это ты? Не слышу, наслаждаюсь завтраком, который потихоньку у тебя ворую, — парирует Курамочи, ловко прихватывая кусочек омлета. — У Ширасу цифры примерно такие же, как у меня. — Ичиносе говорил, что Ширасу собирается жениться на Кумай. Курамочи заглатывает огромный кусок тоста. — Да? Ну, мы все это и так знали. Он, скорее всего, сделает предложение после драфта. — Ты не думаешь, что это слишком рано — быть уверенным, что хочешь провести с кем-то всю жизнь? Казуя откладывает палочки, берёт ложку и делает глоток почти остывшего мисо-супа. — Думаю, это зависит от человека, — отвечает Курамочи, не замечая кусочков белого хлеба, прилипших к языку. — Для Ширасу? Нет. Он знает, кто он. Знает, что делает. Ты когда-нибудь видел, чтобы он делал что-то, в чём не был уверен? Казуя цокает языком, подцепляет ложкой последний кусочек тофу. — Но это же брак. Кто знает, каким ты будешь через пять лет, не говоря уже о двадцати или сорока? — А кто сказал, что человек обязан оставаться таким же? — Курамочи указывает на Казую палочками. — Не надо проецировать свои страхи на других. Казуя откидывается назад, избегая палочек, и откладывает ложку. — Что ты имеешь в виду? — Иногда, несмотря на то, что за последние годы ты стал более открытым, ты всё равно ведёшь себя так, будто это лишь вопрос времени, когда люди поймут, что с тобой что-то не так, и уйдут. Курамочи хмурится. — Я понимаю, у тебя есть причины так думать, но, как видишь, многие всё ещё здесь. — Да, — протягивает Казуя. — Пожалуй, ты один из них. — Мы будем друзьями до самой старости, когда ты станешь брюзгливым стариком, которого ненавидят все соседи, Миюки. Я могу знать такие вещи, даже если во всём остальном ни черта не разбираюсь. Будем смотреть бейсбол и ворчать, что молодёжь не уделяет должного внимания основам. Ну, и всё в таком духе. Будет весело. Когда-то Казуя ответил Курамочи жестокими словами: не путай умение ладить с дружбой на всю жизнь. Но тот просто проехал по нему, как каток. Казуя уставился на остатки своего завтрака. — Значит, ты тоже из тех, кто в чём-то уверен? — Ты окружён такими людьми. Ширасу, Такарада, я. Курамочи утаскивает последнюю сосиску. — Савамура тоже. — Да… Казуя вспоминает тот первый Новый год, когда Савамура вернулся из дома раньше всех и нашёл его в доме Тамагавы. Ты всегда говоришь так, будто собираешься быть рядом, — сказал тогда Казуя. — Мир большой. Уверен, если поискать, найдётся кто-то, кто будет честен с тобой так, как тебе нравится. Савамура тогда рассердился. Казуя до сих пор помнит, как его щёки, обветренные зимним холодом, порозовели не только от мороза, но и от раздражения, как ветер свистел в ветвях деревьев. Да какая разница, насколько мир большой?! — выкрикнул он. — Я уже нашёл тебя! С какой стати мне продолжать искать?! Тогда Казуя считал это глупостью — полагаться на чувство, которое может измениться со временем. Но сейчас, кажется, он начинает понимать. Есть вещи, которые не длятся вечно. Савамура когда-то цитировал стихи о непредсказуемости и наслаждении моментом, пока он не исчез, но сам Савамура для Казуи — нечто иное. Он постоянен. Он как августовское солнце, которое снова и снова восходит каждый день в сердце Казуи. Курамочи делает большой глоток апельсинового сока и с грохотом ставит коробку на стол. — Раньше я думал, что ты такой же, но нет. — О? Ты теперь мой психотерапевт? Ну-ка, расскажи ещё. Курамочи запихивает в рот последний кусок тоста. — Мне кажется, ты всегда всего боишься. Разве что, не боишься, когда играешь в бейсбол. Казуя хмуро смотрит на последний ломтик тамагояки. — С чего бы тебе знать? — Ни с чего, — пожимает плечами Курамочи, а затем, жуя кусок обжаренной тыквы, добавляет: — Просто жаль, что тебе приходится проходить через это. Пластиковый край бежевого подноса Казуи изорван, и он ковыряет его коротким ногтем. — Ты все говоришь и говоришь подобные вещи. Это ничего не меняет. — Есть… — Курамочи сглатывает пищу и вытирает губы тыльной стороной ладони. Затем, с едва заметной нерешительностью, принимается крутить в пальцах брошенную корку тоста. — Ты слышал про Шона Конроя? — Кого? — Питчер, — отвечает Курамочи. — Играет за калифорнийскую команду низшей лиги. «Sonoma Stompers». — Я не слежу за командами младших лиг в США, особенно за теми, которые не являются фарм-клубами. — На прошлой неделе сделал шатаут, — говорит Курамочи. — Всего три хита и одиннадцать страйкаутов. Казуя поднимает пакет с молоком и делает глоток через трубочку. — Впечатляет. — Ага. Есть отличное видео, как трибуны взрываются криками, а товарищи по команде подхватывают его и уносят в бокс. — Курамочи откладывает палочки. — Это был его первый выход в стартовом составе. — И зачем ты мне это рассказываешь? — Казуя облизывает уголки губ, смахивая молочную пенку. — У него есть подача, которую мне стоит увидеть? — Он открытый гей, — прямо говорит Курамочи. — Всегда был. Кажется, он первый открытый гей в профессиональном бейсболе. Казуя рефлекторно оглядывается, проверяя, слушает ли кто-то их разговор. Вокруг никого нет. Да и даже если бы кто-то был, это не имело бы значения. Но первая реакция у него все равно именно такая. Он медленно выдыхает. — Ты следишь за этим? — Для тебя, — отвечает Курамочи. — Из-за тебя. — Не понимаю, почему ты говоришь мне это сейчас. — Казуя проводит рукой по волосам. — Это ничего не меняет ни в Высшей лиге, ни в NPB. Еда, которую он сумел проглотить, несмотря на сжимающий грудь ком перед встречей с Маэдой, неприятно перекатывается в желудке. Внезапно его накрывает приступ тошноты, и он прижимает ладонь к животу. — Ты уверен? — Курамочи ставит обе ладони на столешницу. — Все твердят, что спорт не способен справляться с такими вещами. Будто в клубах играют не живые люди. Если бы ты завтра сказал об этом команде Мэйдзи… Как ты думаешь, они бы отвергли тебя? — Теперь, когда сезон закончился, возможно, и отвергли бы, — пытается пошутить Казуя, но шутка повисает в воздухе. — Ты правда думаешь, что я рискну, Курамочи? Если это может стоить мне даже шанса на драфт? Если это создаст лишние проблемы для организации? — Ну, не сейчас, — отвечает Курамочи. — Я не говорю, что сегодня или завтра. Или что это вообще случится, ладно? Я просто… — Он сжимает пальцы на поверхности искусственного дерева, костяшки белеют. — Просто говорю, что вижу время, когда тебе не придется все время бояться. Вот и все. — Легко тебе говорить. А знаешь, что вижу я? Одного игрока, в одной маленькой профессиональной команде. Из сотен и сотен игроков в высшей и младшей лигах я вижу только этого одного парня. Курамочи хмурится. — Это трещина в двери! — Это утешительный приз! — Казуя срывается на крик, и Курамочи ошарашенно смотрит на него. Казуя вздрагивает и понимает, что наполовину привстал, затем тяжело опускается обратно на стул. Несколько человек оборачиваются в их сторону, но он сутулится, стараясь их не замечать. — Будь реалистом, Мочи. Так меньше боли. — Меньше боли? — фыркает Курамочи. — Конечно, конечно. — Давай просто закроем эту тему. — Это вообще ты? Тот самый Миюки Казуя, которого я встретил в первый год старшей школы… Тот парень никогда бы не сдался вот так. — Люди взрослеют. — Взрослеют, да. Но это не взросление. Ты говоришь, что просто реалист, но ты всегда заставлял реальность подстраиваться под себя. Всегда толкал людей вперед, испытывал границы! — Курамочи отодвигает поднос, подается вперед, упираясь локтями в стол. — Ты всегда любил быть аутсайдером, который когтями пробирается наверх. Почему это должно быть иначе? — Это… Но Курамочи не дает ему вставить слово. — Ты, упрямый ублюдок, который вышел на поле в решающей игре с перебитыми ребрами, несмотря на то, что все говорили, что это невозможно… Этот человек позволит кому-то сказать, что он не сможет играть, будь у него парень или нет? Да брось. — Курамочи постукивает пальцем по открытому на телефоне новостному сайту. — Ты лучше этого игрока, а он все еще в команде. Ты тоже смог бы, если бы осмелился. — Его пальцы сжимаются вокруг телефона, и где-то на периферии сознания Казуи мелькает мысль: а хватит ли силы сжать его до треска? — А ты всегда осмеливался. — Я всегда осмеливался, да? — Казуя скользит взглядом по статье, но тут же отворачивается. — Ага, — кивает Курамочи и, уронив телефон на стол, забирает пальцами последний кусок омлета с тарелки Казуи. — Безрассудный, бесстрашный Миюки Казуя. Гений, ради которого двое провинциальных первогодок, ставших теми, кто меняет ход игры, переехали через весь Токио, лишь бы играть с ним. Казуя придвигает к нему поднос. — Доедай уж и мое. Курамочи подтягивает тарелку поближе. — Куда это ты? — У меня час до встречи с Маэдой. Пойду прогуляюсь. Курамочи какое-то время изучает его лицо, прежде чем коротко кивает. — Надеюсь, прогулка будет полезной, — говорит он. Казуя смотрит на него и вдруг улыбается. За стенами столовой стоит яркий, жаркий день — лето уже понемногу вытесняет теплые весенние ветра. Все деревья вдоль главных аллей кампуса еще в цвету, лепестки усыпают землю, когда Казуя выходит за главные ворота. Несмотря на прекрасную погоду, внутри у него темно и холодно. Он пересекает улицу, направляясь к мосту, идя по знакомому маршруту — в противоположную сторону от своей квартиры, вниз, к рыбному рынку. Слова Курамочи о том, что Казуя всегда осмеливался, снова и снова звучат в голове. Правда в том, что, сколько бы он ни стремился контролировать ход игры, принимать все решения сам, он всегда стремился удивлять. Всегда стремился бросать вызов, испытывать границы. Ноги сами приводят его к храму Цукидзи Хонгандзи. Каменные львы застыли в вечном взгляде, не замечая его, когда он пересекает парковку и проходит между небольшими группами туристов. У подножия лестницы он останавливается. — Ну вот я и снова здесь, — тихо говорит он себе, поднимаясь на несколько ступеней и садясь в стороне, чтобы не мешать посетителям, спешащим вверх и вниз этим ранним понедельничным утром. — Каждый раз, когда я вижу тебя здесь, ты выглядишь обеспокоенным, Миюки. Казуя поднимает голову и видит Уэхару, стоящую перед ним. Ее круглое лицо оказывается как раз на одном уровне с его, благодаря высоте ступени, на которой он сидит. — У тебя ужасное чувство момента. — Или, — возражает она, поднимаясь по ступеням и усаживаясь рядом, так близко, что ее плечо касается его руки, — у меня оно идеальное. — Или так, — соглашается Казуя, наблюдая, как один из служителей храма сметает опавшие лепестки кизила, скопившиеся в складках каменных ступеней. — Хотя я понятия не имею, что ты находишь в разговорах со мной, когда я «обеспокоен». — А я не понимаю, что ты находишь в том, чтобы покупать мне баклажаны, так что… — Он поворачивается к Уэхаре, а она в ответ улыбается, демонстрируя слегка кривой клык. В ее глазах вспыхивает знакомый огонек — именно он сильнее всего напоминает Казуе его мать. — Получается, мы квиты, да? — Она легонько толкает его локтем в бок. — Справедливо. — Он откидывается назад, чувствуя, как край ступени больно впивается в спину. В воздухе разносится кисловатый аромат лепестков кизила. Уэхара поднимает один из белесых лепестков, разминает его пальцами. — Так что тебя гложет? — Ничего. — Очевидная ложь. Мысли роятся в голове, и загнать их обратно не представляется возможным. — Мне нужно встретиться с тренером Маэдой. Обсудить следующий год. — Он щурится, когда солнце, выглянув из-за облаков, ослепляет его слишком ярким светом. — А, драфт? — Уэхара смеется, стряхивая раздавленный лепесток. — Должно быть, ты уже устал от этих разговоров. Хотя все уверены, что ты пойдешь в Йомиури. По крайней мере, так говорят Курамочи и Такарада. Форма «Йомиури Джайентс» не казалась ему настоящей, когда он держал ее в руках. Все, о чем он мог думать, — это совсем другая команда «Джайентс». — Все уверены, кроме меня, — тихо бросает Казуя, и почти сразу же жалеет об этом, когда видит, как губы Уэхары слегка приоткрываются от удивления. Но она тут же хмурит брови, распрямляет спину и глубже погружается в разговор. — Ты думаешь, что не пойдешь туда? Или… — Она чуть наклоняет голову. Один из лепестков зацепился за прядь у ее левого уха. — Или ты просто не хочешь? Казуя неловко двигается, облизывает губы, подбирая слова, пока раздавливает под ногами очередные лепестки. Их запах становится слишком навязчивым. — Я был бы полезен этой команде. Занял бы важное место в ротации, закрыл бы дыру в защите на позиции кетчера. Плюс, место отличное, домашние игры в «Токио Доум». — Все, что он говорит, правда, но звучит так, будто он заучил эти слова заранее. — Но? — Нет никаких «но», — Казуя закрывает глаза. — Это идеальный вариант. — Если бы всё было так просто, ты бы не сидел здесь с таким видом, будто потерял собаку, — замечает Уэхара. Он открывает один глаз и скользит по ней взглядом. — Вот так я выгляжу? — Он усмехается сухо, без радости. Впрочем, это логично. Именно здесь он был, когда согласился встречаться с Савамурой, и здесь же, когда они решили расстаться. Похоже, он приходит сюда только тогда, когда перед ним стоит сложный выбор, даже если делает это неосознанно. — Ты помнишь, в прошлый раз, когда мы столкнулись здесь? Тогда тебя выгнал запах ладана прямо посреди наброска. — Кажется, да, — Уэхара нахмуривается. — Мы говорили о… Подожди, разве мы не говорили тогда о Савамуре? Служитель храма недовольно хмурится на них. Уэхара собирается встать, но Казуя лишь безразлично смотрит в ответ, пока тот, пробормотав что-то себе под нос о его невоспитанности, не уходит дальше, поднимаясь по ступеням. — Да, — подтверждает Казуя, дождавшись, пока их больше никто не слушает. — Ты тогда сказала мне… — Он роется в воспоминаниях, и, найдя нужное, усмехается криво. — Что он описал любовь как Кошиен, и что если это то, чего я хочу, мне придется быть храбрым. Как будто из его книг с принцессами и драконами. Или из его еженедельной девчачьей манги. Уэхара тихонько напевает что-то себе под нос. — У Савамуры талант к словам, — произносит она, постукивая розовыми ногтями по своим обнаженным коленям. — Он удивительно точно попадает в самую суть. Казуя кивает. — Такой же прямой, как его любимая подача. — Он снова прикрывает глаза. — Знаешь, когда ты рассказала мне, что он сказал тебе это, я подумал, что мне тоже стоит быть храбрым. Те же слова, но от разных людей — двух из немногих, кому он действительно доверяет. — Правда? — Она отводит взгляд, наблюдая за пожилой женщиной, медленно поднимающейся вверх, опираясь на трость. — Но, Миюки, какое это имеет отношение к разговору, который тебе предстоит с тренером? Казуя пытается рассмеяться, но смех застревает где-то в груди, и выходит лишь слабый выдох. — Пока я размышлял, насколько комфортно было бы играть за Йомиури, за команду, уже созданную для побед, меня поразила одна мысль. — Он барабанит пальцами по краю ступени. — Достаточно ли мне этого? Он помнит, как было невыносимо наблюдать за игрой со скамейки, как ощущение было сродни голоду. Как каждый матч был вызовом — аутсайдер против короля. И именно этого не хватало, когда он был в Йомиури. Он хочет снова почувствовать это. Он хочет, чтобы бейсбол всегда был таким. Уэхара пристально смотрит на него, её взгляд цепляет его и удерживает. — Иногда можно позволить чему-то быть простым, — говорит она. — Я знаю о тебе не всё, Миюки, но достаточно, чтобы сказать: в твоей жизни было много сложного. — Её губы кривятся от недосказанности. — Со стороны «Йомиури» — очевидный выбор. Тогда почему мысль о чём-то простом так тебя тревожит? Почему тебя пугает комфорт? — Дело не в этом. После долгого молчания, нарушаемого лишь гулом храмовых гонгов и шорохом шагов по камню, Казуя вздыхает и наконец говорит то, что не смог бы сказать никому другому. — Скорее… я просто никогда не позволял себе это принять. Никогда… Я не хочу стать самодовольным. Не хочу просто удовлетворяться, когда речь идёт о единственной части моей жизни, где я могу выложиться по полной. Уэхара сжимает губы. — Единственной, Миюки? — Единственной, которая мне дозволена, — отвечает он, и когда она вздрагивает, пожимает плечами. — Такова реальность, Уэхара. Я не могу изменить весь мир. Она прищуривается, внимательно разглядывая его. — По-моему, это звучит… — она запинается. — Неважно. — Звучит как что? — Казуя приподнимается, почесывая затылок. — Это не совсем моё дело… — Уэхара колеблется под его выжидающим взглядом. — Но тебе не кажется, что именно «такова реальность» звучит как самодовольство? Ты говоришь, что не хочешь довольствоваться малым, но разве не этим ты и занимаешься? Она тут же прикрывает рот ладонью, будто не верит, что произнесла это вслух. Казуя в шоке, но вскоре из его горла вырывается натянутый смех. — Кажется, сегодня это главная тема, — он шевелит пальцами в кроссовках. — Я думал, ты хотела, чтобы мне было комфортно. Уэхара опускает руку. — Теперь, когда я знаю, что «комфорт» для тебя означает застой, — нет. Её взгляд становится мягче. — Разве не самое очевидное решение — выбрать то, что сделает тебя счастливым? Это слово снова. Счастье. Все, кто ему дорог, хотят от него только этого. И это единственное, в чём Казуя с годами успел убедиться — ему оно не суждено. — Может, я просто потерял ту часть себя, которая была готова рисковать, — он опускает взгляд на свои руки. — Именно она сначала заставила людей считать меня гением как кетчера. Я просто делал то, на что никто другой не решался, и это окупалось в матчах с теми, кто не верил, что я вообще рискну на такие шаги. Он качает головой. — Но с годами эта часть меня изменилась. Моё безрассудство стало… — он сжимает пальцы в кулак, — приглушённым. «Я знаю, какой вкус у страха, и ненавижу горечь, что он оставляет на языке» — он этого не говорит, но слова уже висят в воздухе, тяжелые, застрявшие за зубами. Уэхара едва касается кончиками пальцев его предплечья — крошечный, но ободряющий жест. — Мы ведь говорим не только о бейсболе, да? И дело в том, что для него это всегда было о бейсболе. Бейсбол — это тот каркас, в который Казуя встроил свою жизнь, а потом прожил её. Это азарт, когда надеваешь маску и обыгрываешь соперников в умственной игре, выигрывая там, где никто не ждал. Это доверие к команде, выкладывание всех сил до последней секунды и вечное стремление играть лучше. Но бейсбол для Казуи — это ещё и встреча взглядов с питчером в напряжённый момент атаки. Это чтение уверенности в его глазах. Это осознание, что сейчас они вместе создадут произведение искусства. Бейсбол — это Савамура. Савамура однажды сказал, что для него Казуя и есть бейсбол. И Казуя тогда понял его без слов. Потому что в его сердце и разуме эти две вещи неразрывны, настолько переплетены, что каждый раз, когда он касается мяча, думает о них обоих. И он пытался их разделить. Пытался вернуть свою жизнь к тому, какой она была до того, как Савамура ворвался в неё вихрем. Но это невозможно, правда? — Пожалуй, нет, — тихо говорит Казуя. Он вдыхает, чувствуя лёгкий аромат храмового ладана. — Но сути это не меняет. Я просто должен выбрать. — Выбрать что? — спрашивает Уэхара. В храме снова гудит гонг, и Казуя ощущает вибрацию до самых костей. Возможно, перед ним лишь узкая приоткрытая дверь. Но он вспоминает тихое принятие матери, уверенную поддержку друзей, ту вспышку цвета в его мире, когда Ичиносе говорил с ним в спортивном магазине. Может быть… Может, однажды он сможет распахнуть эту дверь настолько, чтобы пройти сквозь неё. Точно так же, как он бы попросил чендж-ап против праворукого бэттера при полном счёте, когда никто этого не ждёт. — Выбрать, — говорит Казуя, — как я буду играть дальше. Он поднимает голову к чистому небу, затем встаёт, отряхивая джинсы. Опускает взгляд на Уэхару и, осторожно наклонившись, убирает лепесток кизила из её волос. — Посмотрим.

⚾

Казуя сидит перед кабинетом Маэды, держа на коленях перешнурованную перчатку и проводя пальцами по жёлтым шнуркам. Под скамейкой лежит старая, изношенная спортивная сумка — в ней последний инвентарь, который он забрал из своего шкафчика в зале C. Он то и дело задевает её пяткой, нетерпеливо постукивая кроссовками по шумному полу. Каждые пару минут бросает взгляд вверх и вниз по коридору. — Миюки, — раздаётся голос Маэды, когда тот сворачивает за угол. — Долго ждёшь? — Нет, — Казуя поднимается на ноги. С ним поднимается и запах свежей сыромятной кожи от новых шнурков. — Я только пришёл. По дороге встретил друга, думал, опоздаю. — Я задержался на обеде с Нумамото, — Маэда открывает дверь в кабинет. — Ну что, готов настроиться серьёзно? Время откладывать решения вышло. Тебе придётся выбрать, что делать дальше. Даже если это всего лишь регистрация на обычный драфт. Казуя проводит рукой по волосам. — Да, — отвечает он, следуя за Маэдой внутрь. — Я принял решение. — Отлично, — кивает Маэда и жестом указывает на кресла перед своим столом. — Тогда присаживайся. Начнём.

⚾