холодное время года

      Бледные сумерки выели тьму, оставив лишь в дальней памяти домов серую тень пережитой ночи. Снимая свою великолепную и таинственную мантию каждые сутки вырисовывали ночи по новому, за двенадцать часов успевая расточить всю палитру красоты, на сбор которой у человеческого ребёнка, рождённого под палящим солнцем на бразильских просторах, ушла бы вся жизнь. Над Софией пролетал первый дирижабль, чуть ниже косяк иностранных вертолётов загудел как железные стрекозы, в шуме можно было различить самые громкие моторчики, их эхо разносил по улицам и закрытым дворам ветер. Луи часто заглядывался на дома знатных людей, когда забираясь на самую верхнюю перекладину лестницы тушил на рассвете фонари. За уродливыми стенами бедности, за слоями коррупции, медными трубами и бесчестными судьями, Луи тушил огонь, и взору открывались лишь чудесные дома, зелёные садики и машины, какие только можно придумать — морские суда, способные вынести любой шторм, воздушные планеры с разрезающими небеса крыльями, изысканные краснобокие автомобили. Особенно во всём том золоте ему нравилась архитектура — бумажная, но стоящая наяву, занимающая порой половину неба, бросающая стеклянные тени и блики, величественная и далёкая. Когда на горизонте появлялось солнце, все дома словно бы меняли свой уникальный характер, одни были горделивыми, не принимали солнечного тепла, зачастую крыши их были укрыты зеркальными листами. Другие — южные жаркие дома, постоянно распивающие дорогие вина, с кордованскими толстыми стенами и низкими заборами, они были похожи на людей весёлых и богатых от своего веселья. Некоторые дома Луи нравились особенно, можно даже сказать, что он любил их чистой любовью с ранних лет, это белоснежные поместья чуть поодаль всей суеты. Такие стояли по обычаю на окраинах благородных районов, далеко от уродливых и жутких домов с Часовыми Шкафами, и далеко от исполненных богатством дворцов, эти поместья были настолько далеки от мира сего, что казалось — их вовсе не существует. В детстве Луи жил несколько летних месяцев возле такого, жил в заброшенном каретнике, но каждое утро мог созерцать как прекрасна жизнь была в том поместье. Поместье было так же заброшено как и его пристанище, и мальчику удавалось изредка взлетать над каретником, и рассматривать никому не нужное величие. Он представлял как тепла должно быть в том доме постель, как бы он просыпался утром в ней, выходил с длинной анфилады и шёл в сад, завтракал до отвала и весь день бы смотрел на голубое, уходящее в барвинок небо. Не было бы ни жутких мужчин в военных мундирах, ни похожих на валькирий служенниц закона, которые гнали его из города. Луи вырос, его рост уже почти достигал роста Дугласа Берча, казавшегося когда-то непомерно высоким, и он забирался на самую высокую перекладину лестницы, тушил фонарь… но теперь, когда он его зажигал, красивые дома блекли в жёлтом огне, и он освещал лишь убогость его настоящей жизни — извечные обходы военных, их взгляды как на скот, когда перед глазами появлялись такие же как Луи люди, холод и механические развалины. Из той жизни не было выхода, умри и родись в благородной семье, никак иначе. В то утро, когда рассвет ещё не прошёлся вальяжным шагом от восточного здания семинарии до станции, в холодных сумерках кухни беседу вели Дуглас и Луи. Прошедшее воскресенье подарило им странную данность — Луи разговаривал с Рудольфом Норфолком. Это значило, что вроде и причин идти в центральный штаб не осталось, потому как зачем? Теперь, когда Рудольф видел Луи, второй раз на глаза ему попадаться было глупой затеей, но с другой стороны нужно было бы обо всём прознать. Они за ночь решили так — пойдёт всё доискивать Дуглас, культурно поговорит обо всём, причина то и не нужна — очередной порядочный гражданин решил познакомиться с приезжим молодым детективом. Мужчина выливал с чугунной сковороды две порции яиц с ветчиной и бобами, сыпал по тарелкам перец, поливал бальзамикой бобы, от плиты мягко жарило а сам Дуглас выглядел крайне занятым. Луи же сидел за столом, в томительном ожидании еды допивая кофе. Их серьёзный и несомненно важный разговор длился уже с несколько долгих часов, подводясь к завершению, превращаясь в повседневную беседу, его вдруг вновь решил разворотить Луи одним единственным изречением. — мы всё-таки уедем пожалуй, пойдёт что не так? Притом взгляд его был рассеян и мелко дрожали губы, выдавая беспокойство. — мы все хотим жить как граждане города, за права нужно бороться. Маршалл всё больше мрачнел. — Я желаю жить, жить без одобрения, без обходов, страха за свою жизнь. Дуг, хочу чтобы мы все жили долго и хорошо где нибудь далеко, здесь нам никогда не высудить и капли той свободы, которую себе подарили высокородные. Отчего не можем мы взаправду уехать? Отчего не можем жить счастливо? Берч поставил парню под нос тарелку, свою же ещё нервным жестом зачем-то пару раз вытянул в сторону, и только потом определил на другую половину стола. После хмуро сел напротив, всё сказанное казалось ему в крайней степени пустословным, то и понятно, за годы их нежной дружбы мужчина понял одну важную вещь — Маршалл никогда не держался за своё слово. — Разве это мужественно? София будет рожать отбросов для них, но в конце концов верхи научатся отсеивать крылатых раньше, убивать, и никто кроме нас никогда не защитит их. Даже спустя три века на свой год найдётся свой Рудольф Норфолк, защитить своих могут только свои. Они замолчали на несколько минут. — кому сдалось мужество если нет даже имени? Мы для них сырьё, расходный материал. Дуглас уставше глянул на него в последний раз. — Луи, послушай меня, прошу, пусть говоришь ты обо всём не думая, полагаясь на своё полыхающее сердце, молодость не будет вечной, гнёзда вьют с августа. Так и честь — берегут с молодости, то мужество, которое есть в тебе, загниёт очень быстро если перестать кормить его, так много молодых мальчишек на моей памяти сгинуло от этого, я не желаю тебе того же. Однажды ты вырастешь, и, Луи, я просто очень надеюсь, что на твоё время придётся хорошая жизнь, и ты успеешь понять мои слова до того, как совершишь уйму ошибок. Берч замолчал. Они оба молчали. Своих изнемогших зелёных глаз Дуглас больше не поднял, то-ли стыд и робость за слова вдруг подкрались к беспокойной душе, то-ли вовсе не желал он больше говорить. Тогда Маршалл вздёрнул сумку с просиженной сидушки кресла, подошёл к окну распахивая в стороны белые тюли и ставни. Рыжий ворох волос пригладил ветер, Луи глядел пусто, почти так же пусто как на него глядел ранее Дуглас, словно бы ничего в нём и нет. — боюсь, сил у меня не осталось, сбежать или убить? Оставить невинных, или… оставить свою честь и личность? Какое из двух зол придётся выбирать? В любом случае, помни и знай — выбирать придётся нам всем. Мужчине понадобилось несколько секунд чтобы осознать сказанное. Он резко развернулся, уж было начав «Луи, что за бред ты несёшь? Что значит убить?» но окно было распахнуто, а на кухне никого.

***

Из-за угла на своём зелёном «скитальце» выехал Луи Маршалл, слез с велосипеда, прокашлялся в кулак и привалил к фонарному столбу лестницу. Возле старого здания суда, которое последние двадцать лет использовали как большой холст вандалы, проплывал серый туман. Облезлые тополя рвали небо своими худосочными лапами, где-то тонко звучала рябь канала, а на едва тёплом люке сидела кошка, грея под собой — под исхудавшим и болезненным телом, своих кошачьих детей. Они все вылезли из-под бытовки за судом, хозяйкой постройки была поистине желчная женщина, живущая там с внучкой все года её жизни — девчонке было по возрасту как Луи. Она то и кормила котов, подложила им под ступеньки куски поролона в обвязке, каждое утро выливала в поломанный офисный лоток бульон, на зиму забирала несколько котят в бытовку. Старухе то не нравилось, но молчала, жалость брала. Луи был и сам знаком с той девчонкой, не зная ни имени, ни того, сколько ж ей лет, он был с ней знаком и иной раз радовался, что это так. Объяснял всё просто — весёлая была девушка, добрая, всегда рада и поговорить, и конопляного масла долить в опустевший штоф. Да и красивая. Загорелая, ниже Луи на полголовы, лицо — точёное, с мелким веснушчатым напылением, а волосы редкие, но по своему как-то понравившиеся Маршаллу. Он бы в неё и влюбился. Из бытовки переваливаясь вышла старуха, лицо вновь искривило отвращение, трость забила по каменной кладке, и сама она выбегая кое как к люку завопила. — а ну! Гони их вон! Не будет теперь на этих шавок той суки! Кошка судорожно зашипела, надыбилась из последних сил, а старуха только сильнее завопила. Луи безразлично влез на лестницу, открыл узкую дверцу, рассматривая количество масла в специальной склянке. После тонкими пальцами подлез под газовый рычажок одновременно накрывая свечу колбой, огонь потух, а вокруг запахло маслом и гарью. Въедливые ароматы конечно давно пропитали всего Луи, но он горестно свёл брови, прощаясь с выходной свободой когда эту вонь перебивало мыло. Распугавшая животных старуха внизу презрительно глянула на небо, когда Маршалл уже закрывал дверцу. — поздно ты сегодня, слышал, что у нас тут творится то? Он помотал головой, слезая с лестницы в полузёве. Женщина скрестила на груди руки. — ну ну, забрали вон, подругу твою. Луи вдруг замер. — кто? Речь очевидно шла о девушке, приходящейся старухе родной внучкой, с тем тошнотворным тоном она говорила всегда о ней, словно бы и ненавидела её чистой ненавистью. Собеседница улыбнулась кривым ртом, а потом только убежала обратно к себе в бытовку стукая тростью, за ней захлопнулась железная дверь и больше Луи ничего не услышал. Сел на своего зелёного скитальца, но минуту стоял так — думал, врёт старуха? Если и не врёт, то куда могли забрать девчонку? Может вовсе маразм проел ей голову? Тем временем рассвет не заставил себя долго ждать, туман медленно рассеивался открывая всю мостовую, постепенно выползали люди. Загнанные роком судьбы в одинокую глушь тех развалин, на утренний променад выплывали мрачные облака, обещающие дождь и слякоть днём. Луи в смятении крутанул колесо, выехал с тополиной аллеи у здания суда, и направился своей новой дорогой.

***

Теперь, зелёный велосипед выехал на перекрёсток, путанный и шумный, после виляя подъехал к центральному штабу и со скрипучим звоном остановился. Это был срединный военно — судебный центр Софии, который все называли либо просто — центральным штабом, либо скороговоркой — СВСЦС, свозили туда на судебный процесс особо тяжких преступников, маньяков, террористов, а также каждую пойманную фею, после уже ссылая с континента или определяя в чьё нибудь имение. Луи Маршалл впопыхах приставил скитальца к низкому кронштейну, и побежал внутрь. Тяжёлые двупольные двери отворились. В тамбуре, красивом, едва ли не картинном месте, с алебастровыми горельефами над изящными окнами, за ресепшеном сидел невзрачный паренёк. Сам похож на бедного выпускника их единственного училища культуры, откуда ежегодно выходят стопками желтушные щелкоперы и пропитые художники. Он был похож на одного из них, не знающего ни сна, ни отдыха, а на нём нелепый лапсердак поверх рубашки, вытянутая голова в слегка засаленных светлых волосах, что также придавало вид весьма скудный. Лицо его тут же исказила тревога, стоило Луи подойти. Он взмахом руки сдвинул со своего столика под стойкой ворох стаканов и бутылок, некоторые из которых опали на пол, а после участливо улыбнулся цепляя весёлый бейджик — Бертон В. — Здравствуйте, чем могу помочь? Луи мигом полез рукой в свои безразмерные штаны, с усердным и не менее важным видом, но всё же глаз от парня не отводя. Дело было в том, что утром выдумал он надеть на бёдра найденные некогда на дне комода бандалетки, которые пришлось ушивать под его тощие конечности. В одной — покоился и без того видавший жизнь паспорт, а другую он ушил ещё туже чем первую — под скорое жалование. Идея казалась уж больно хорошей, но до момента когда пришлось её задействовать. Паренёк напротив испуганно вжался в стул, через несколько секунд уши его зардели а нос быстро — быстро распахивал крылья, хуже всего прочего — был он точно старше лет на пять, и Маршалл очевидно выглядел совсем уж дико и абсурдно. Подкармливать стыд было некогда, бандалетка покладисто сползла чуть ниже середины бедра, выпустив мятую книжку, и юноша поспешил уже бросить её на стойку и скорее уйти. — где можно узнать список прибывших сегодня и за ночь? Парень с несколько секунд молчал, но немного собравшись прокашлялся и сипло заговорил. — вам по талончику к администратору оперативного отдела, вот, — он почесал голову, мельком взглянул на паспорт, а потом достал из стопки бумаг маленькую карточку. — держите, так, ну, шестой этаж. — сделал долгую паузу задумавшись. — семнадцатый кабинет. Луи благодарно улыбнулся ему, хватая паспорт с талоном и убегая в вестибюль.

***

Как бы ни было это странно, старики могли быть моложе детей, если никогда не знали бедности. Душный народ в СВСЦС не походил на тот, который Луи видел ежедневно на станции. От них всех его одинаково тошнило, но дамы и мужчины из потрясающего вестибюля вызывали в нём истинное отторжение, само его нутро выворачивало наизнанку, вместе с разумом и чувствами выливаясь в одну единую лужу. Словно в карнавальном веселье и тумане они сверкали белозубыми улыбками, мужчины одетые в модные фраки раскуривали с курительных мундштуков папиросы, по углам в тени отрадной жизни стояли как и снаружи часовые, женщины и молоденькие девушки сжимали в руках осенние перчатки — изумрудные и бархатные, что было последним писком моды той осени. Юноша тяжело вздохнул, оглядываясь вновь и вновь. К высоким потолкам вились винтовые лестницы, десятки ажурных лифтов в золотистых переливах, люди огибали стройные колонны, разговаривали, смеялись, кашляли и стучали по стеклянному покрытию полов туфлями. На каждой стене возвышались картины, белые алебастровые горельефы прикрытые лишь наготой своего величия и волшебства, бесконечные зеркала в которых огоньками и бликами мелькали люди. Вестибюль выводил приходящего во все стороны — идя вперёд выйдешь на ряд весьма симпатичных зал, с первого взгляда и не сказать, что кабинетов, но, как никак, то была дежурная часть. Дальше просторный кафетерий с длинным тёмным коридором на стоянку, получалось, что здание было почти сквозным. А если пойти направо или же налево, то начинались огромные и великолепные, крытые синим, красным, зелёным стеклом в мозаику галереи, разделённые на несколько корпусов. С них также возможно было по косой лестнице или двухместной музыкальной вагонетке прибыть ко второму этажу здания, или выйти в другую половину, чтобы оттуда доехать на одном из «кружевных» лифтов. Галереи были отведены на свободные рабочие места, на один корпус галереи как правило приходилось порядка трёх «патронов», которые управляли группками оперов и офисного планктона. Всего корпусов на каждую сторону было по четыре, наваленные роскошью, описать каждый было бы занятным но весьма долгим занятием, потому пройдёмся по главным чертам — первые по каждой стороне имели портики на улицу, вторые и все последующие их не имели, но были ещё интереснее — крыши летом умели открываться с лёгкостью и тишиной полёта монарха над кустами дикого ваточника, а в стоячем положении в их лбах сияло солнце — зелёное, жёлтое, красное… Маршалл понял сразу — скорее нужно к лифту. Но от тревоги начали мелко дрожать пальцы, холодок пробежал по спине а сердце оголтелым темпом принялось стучать внутри. Луи открыл глаза стараясь взять себя в руки, выдохнул, и начал идти к ближайшей стене — она обрывалась на огромную арку в правую галерею, но после той арки следовала небольшая лесенка вдоль изогнутой стены, на ней то и укрытый бархатом «театральный» бельэтаж, с которого появлялась возможность сесть в лифт. Было уж больно много людей — вот и причина беспокойства Луи, с детства он избегал толпы, толпа всегда означала тяжесть, вот-вот и его придавит, вот-вот и начнут стрелять — по толпе ведь в их стране означало законно. Толпа не люди, в ней правды нет, он знал. От людей пахло духами, отвратительным коктейлем из трёхсот духов на каждой барышне, ореховые, цитрусовые, мужские зимние одеколоны, розовые, фруктовые. В ноздрях стало остро, с детства чувствительные глаза от постоянной астенопии и без того слезились часто, а тогда капилляры совсем покраснели, в розовых впадинках нижних век сдерживая капли слёз. Луи делал шаг за шагом, вспоминая когда-то данный Эдной совет — «идя наперекор и напролом смотри лишь в выдуманную точку прямо, все станут тебя обходить.» Он смотрел в толпу, в выдуманную точку, но никто не расходился. Луи снова был призраком — отголоском чего-то неважного и незнакомого. Через пятнадцать минут удалось дойти до стены, затем, вдоль было идти гораздо проще — он шнырял от картины к картине, застывал на считанные секунды в зеркалах, сам себе на уме радовался. А как только оказался на бельэтаже то мозг сковало ощущение того, что точно небесные глаза за ним теперь пристально следят. На самом деле — некому было, кто ж станет следить? Вот у него и талон, и паспорт, и всё с ним в порядке. Но оставшийся путь до шестого этажа он продолжил в смятении. Вскоре Луи Маршалл оказался в длинной очереди к семнадцатому кабинету, состоящей из восьми, как он успел насчитать, немолодых женщин, и одного ещё более немолодого мужчины. Тяжело вздыхая Луи переминался с ноги на ногу, рассматривал то высокие готические окна, залитые начавшимся осенним дождём, то красный бархат под ногами, после глаза дошли до стоящей перед ним женщины — громадная тётка всё то время стояла не шевелясь, лишь изредко сухо кашляла в ладонь и так же вздыхала. В её пышной песцовой горжетке Луи завидел россыпь маленьких камешков — самоцветов, от их удивительного и словно «вкусного» вида в голову начали лезть впервые за утро мысли, которые стоило бы обдумать ещё когда он уезжал с мостовой. Он задумался о девчонке. Почему же он так скоро сорвался её искать? В чём таилась причина? Луи, конечно, с детства отличался природным небезучастием, но ранее ещё в нём не просыпалось такое безрассудство — приехать в СВСЦС, искать неизвестную девушку имя которой он даже не знал, всё подходило для сюжета глубоко любимых газетных рассказов, но вот в рамки его реальной жизни совсем не решалось войти. Отчего же нам нравятся люди? Отчего в груди порой появляется желание помогать? Разве любовь — не простодушное прозрение себя в глазах смотрящего? Разве спасая человека, который полюбился нам, мы не пытаемся спасти себя? Луи вдруг вспомнил и то, как девчонка ставила дворовым кошкам еду, как в тонкой шали на ситцевую ночнушку, она и в самые жёстокие холода зимы выбегала здороваться и подливать конопляного масла, как в её замечательных глазах никогда не переставал сиять огонь доброты. Она, как и все мы, не заслужила такой ужасной жизни — чётко решил Луи. Грубое, ужасное воспоминание о том, как же ненавистно с ней обращалась старуха, как много обид и печали ей наверное пришлось пережить, всплыло в памяти. Однажды, Луи было ещё с пятнадцать, в августе он как и обычно зажигал в поздний вечер их фонарь у здания суда, время Софии уже перевели, в потёмках кустов и завалин пели своими рваными голосами цикады, зарево смывала ночная небесная гладь. В той темноте, Луи завидел интересную картину в окне бытовки — старуха стояла напротив их красного угла, бедный киот с одной иконкой освещала свечка в руках старухи. Зажмурившись до букетов морщин от глаз она шептала себе под нос молитву, а потом шустро перекрестилась и взяла в руки иконку, начиная выцеловывать каждую ладонь Богородицы на ней. Луи тогда ощутил действительный страх, зажёг скорее фонарь, и от его света происходящее бытовки исчезло под золотой пеленой. На следующее утро, когда он приехал чтобы потушить фонарь, на лесенке сидела девчонка, а бытовка была наглухо закрыта изнутри. Она тёрла худенькие пальцы о коленки, босые пятки касались редкой жухлой травы. У Луи тоскливо кольнуло в сердце от её вида, никому не нужный ребёнок в предрассветных сумерках, она даже не сразу заметила его. — Долго сидишь? — тихо спросил он с лестницы. Девчонка вздрогнула подняв голову. — С ночи, извините, что сегодня не смогу масла налить. У вас ещё есть? Луи сердито посмотрел на бытовку, потом молча слез и нашарив в сумке пшеничную булку, их ему каждое утро отдавал по две Дуглас, отдал ей. На этом воспоминание кончается, но после того дня ещё неделю Маршалл вспоминал и старуху с иконой, и уродливые тощие колени девчонки, да никак не мог уместить в себе всю обиду и тревогу. Из сотни бессмысленных аппликаций богов, валькирий и апостолов, слабый человек, глупый и ничтожный человек, всегда выбирает одно. Наверное ладони этой девчонки никто и никогда не целовал с той заботой, с какой люди целовали руки портрета. Быть может, Луи увидел в ней что-то родное? Признал в ней сестру, или она напомнила ему маленькую Жанин? Это была не влюблённость, но юноша видел в незнакомке самого себя. Луи Маршалл крупно вздрогнул, когда позади но весьма близко, глубоким и низким голосом кто-то сказал простое — добрый день. Из мыслей вырвало моментально — вот он по прежнему в очереди, людей стало довольно меньше, теперь только две женщины перед ним, в окнах всё ещё дождь а в руках мятый талончик и паспорт. Луи резко развернулся, чуть было не пихая массивную барышню впереди. Перед ним оказался мужчина, и едва Луи на него взглянул — испуг плавно сошёл на нет. Неизвестному вероятно доходило тридцать, словно в закате своей молодости черты его наливались красотой, неким благородством, которое редко удастся встретить даже на царском пиру. Лицо приглянулось Луи сразу, светлое, без единой веснушки но с несколькими очаровательными родинками, гладко выбритое и застывшее в собственной каменной твёрдости. В нём не осталось юных черт, ни округлости, ни розоватости, лишь спокойные голубые глаза сверкали в суровом виде. Волосы гладкие и густые, хорошего тёмного оттенка, от пробора были убраны назад, но не доставали до ворота изысканного военного мундира. Луи опешил и замер. Военный мундир. Он тут же метнул взгляд на его плечи, испуг вновь появлялся в груди, и вот не утешенье — серебристые королевские эполеты, мундир сам в чёрную плотную ткань, шеврон в серебристом шитье. У Маршалла закружилась голова от ужаса, но когда он заметил золотистый шнур аксельбанта, да с такими же карандашами, то совсем стало плохо. Королевский цепной пёс. Крылья под жгутом сжались, сам Луи отошёл на пару шагов смотря снизу вверх в ожидании. — Прошу прощения! На удивление, незнакомец тоже поменялся в лице, глаза впервые за несколько месяцев службы в Софии отразили беспокойство, и сам он поднял руки в неясном жесте, пытаясь улыбнуться. — Я вас испугал? — Ничуть, добрый день. — твёрдо изрёк Луи, страх его всегда только отрезвлял. Несколько секунд военный стоял молча, а Маршалл неожиданно понял, что он явно похож на кого-то очень знакомого. Но мысль развить не успел, ладонь в чёрной перчатке протянулась к нему за рукопожатием. — Рудольф Норфолк, рад вновь видеть вас. Теперь то ноги точно подкосились, юноша видно пошатнулся вытягивая и свою ладонь, лишь бы не признал сейчас Рудольф его дрожь. Но Рудольф не признал, он и сам словно робел. — Луи Маршалл, взаимно рад, сэр. Мужчина усмехнулся. — Я думал вы меня и не узнаете, какими судьбами здесь? Луи мягко но опасливо улыбнулся ему. — Что вы, было бы дурно забыть вас, я здесь, ну, по личным причинам. Женщина перед ними недовольно и шумно вздохнула, но едва развернувшись и увидев военного тут же сникла. От Рудольфа это не ушло, и лицо его на мгновение приобрело серьёзный вид, впрочем, точно так же это было скоротечно и спонтанно, как первый осенний снег. — Столь личным? — Весьма. Вы здесь работаете? Детектив неоднозначно повёл ладонью, глаза его словно два голубых александрита переливались на свету оливковым, он всё глядел и глядел на Луи со странным трепетом. — Да, на самом деле под управлением генерального штаба, жил до этого в Авроре, я тут на временной службе. Мой корпус на десятом этаже, но должен признать, что здесь гораздо больше кислорода, даже окна открывают, надо же. Он усмехнулся, в кабинет тем временем зашли сразу две женщины. Луи подошёл ближе к двери, привалился к косяку и заметил, что начинает расслабляться. То непонятное добродушие в словах Норфолка сперва вызвали в нём истинный диссонанс, но после юноша вдруг понял — какая хорошая возможность! И он должен благодарить Господа — какая возможность узнать лучше этого злодея, возможно, что даже добиться его расположения. — Спускаетесь сюда подышать? Рудольф неловко потёр ладони, потом чуть качнулся вперёд, словно маленький мальчик стыдящийся за разбитую мячом вазу, и в улыбке заговорил. — Стыдно сказать, но я наблюдал за вами когда шёл к выходу, потому и стою сейчас здесь. Когда вы шагали вдоль бельэтажа, садились в лифт, поначалу я клянусь, что всего лишь задумался, и в той думе начал наблюдать за вами, но после признал в вас знакомца из пекарни. Ваш образ ещё в прошлый вечер поселил во мне странное тепло, а если вы здесь, то могло ли у вас что-то случится? Я подумал, что верным решением было бы оказать вам помощь, если взаправду что-то и произошло. Луи, я приношу вам свои глубочайшие извинения, если всё это излишне и я вас уже утомил. Луи завис, начиная переваривать всё сказанное, но вскоре внутренне начал смеяться. Он моргнул, через секунду непроизвольно улыбка сама коснулась губ. — сэр Рудольф, увольте, я лишь рад нашей беседе. Но с чем же вы желаете мне помочь? Так уж и быть, скажу — я сюда прибыл искать одну знакомку, да и пожалуй неплохо пока выдерживаю здешний темп работы. Норфолк с облегчением расправил плечи, вот он снова становился серьёзен, но Луи подумал — как часто бывал этот серьёзный человек тем виноватым мальчиком? У всех ли военных так иногда случается? — В таком случае, — мужчина спрятал за спиной руки и почтительно наклонил голову, в бледном свете дождливого неба блеснул его аксельбант. — разрешите вас сопроводить? У нас здесь та ещё коммуналка, а я рад буду стать вам полезным. Луи прибрал за ухо прядь волос, мелькающих всё время оранжевым разводом перед глазами. Он определённо задумался, сопроводить? Какой с этого толк? Всё же, нельзя забываться, Маршалл просто обязан быстрее найти девчонку. Юноша хмуро отпрянул от стены, и небывало строго сказал смотря прямо в глаза. — Разрешу, но дело очень важное, сэр, будьте любезны тоже отнестись со всей ответственностью. — Будьте уверены во мне Луи. Норфолк вдруг тяжёлым кулаком постучал по двери, и не дожидаясь ответа открыл. Луи аж опешил, а потом всё вовсе было странно — Рудольф подхватил его под руку и бесцеремонно вошёл, не снимая лёгкой улыбки с лица. Все в кабинете застыли в немом шоке и непонимании. А картина была такова — в той зелёной комнатке, увешенной с потолков плющом, всё пространство занимал большой дубовый стол, на стенах лишь пара портретов действующей королевы, и вдоль этого стола по кругу вилял механический такой жучок — размером с толстую собаку. Медный, колёса его шумно крутились изредка скрипя, Луи сперва на него и посмотрел — он таких видел, жук работал от пластинки, на которой сначала специальной магнитной палочкой вырисовываешь его траекторию, а потом вставляешь под хитиновый панцирь и крутишь на брюшке колесо — регулируешь площадь, по которой этот жук будет кататься. У Арни Блант в цветочном магазинчике такой же жук крутился на одном месте, а на нём стоял увесистых размеров кактус. Жук-голиаф, точно, весь макет был создан по нему. Маршалл каждое лето вылавливал на окраинах города таких жуков, находил с ними схожесть — перепончатые крылья. Кабинетный механический жук на себе возил красивую бонбоньерку в розочках латуни, в ней белые конфеты, вероятно, что ликёрные. А за столом — все те женщины и один мужчина из очереди! Сидели, в каждой толстенькой ручке у женщин по фарфоровой чашке, запахи — чудо, вон и вино, и печенье, и чай, и духи. А посреди стола — самая старая из всех женщин, администратор оперативного отдела, догадался Маршалл. Она вальяжно поставила чашку на стол, все сникли и лишь боязно метали взгляды друг на друга. Вытерла край рта от помады, напялила на нос толстые очки, Луи тогда сглотнул и уже успел пожалеть о собственном рождении под её взглядом. — Очередь для кого? Рудольф выступил чуть вперёд и особо притворно заговорил. — Занимательный вопрос, полагаю для призраков, раз там никого нет. Луи вздохнул, подошёл неуверенно к столу, под нос ей сунул талончик. Женщина приподняла бровь но сказать ничего не успела, сзади Рудольф оскалился вновь говоря. — Списки всех прибывших, с закрытыми делами тоже, и побыстрее. Луи дрогнул. — Только за ночь и сегодняшний день. Женщина недовольно посмотрела на них двоих. Все остальные тем временем начали собираться, тоже как мельтешащие жуки натягивали перчатки, украдкой доедали печенье, а единственный мужичок запыхтев сквозь усы начал натягивать прям там свою дублёнку. Медный жук остановился, сбив с ног одну из толстух, а Луи вновь отошёл к Рудольфу чувствуя себя неожиданно растерянно. — За ночь и сегодняшний день? Ко мне только досье на одну девку пришло, ночью, больше никого не было. Женщина залезла под стол, загремела ящиками и бросила на стол худую папку. Норфолк поднял её, сперва глянул сам, потом отдал в руки Луи. — Она? — Да. Люди начали выплывать из семнадцатого кабинета, запах вина, печенья и чая вдруг развеялся. Юноше стало нестерпимо печально, он перечитывал несколько раз каждое предложение, сжимал судорожными пальцами края жёлтоватой бумаги, старой, видно не выделили его знакомке даже свежих листов. — В конце дня вышлю посыльным, до свидания. Рудольф хмуро глянул на женщину в последний раз, и повёл Луи к выходу, тот едва передвигал ногами — всё читал и читал. — Не испытывайте моё терпение, сэр Рудольф. Женщина проговорила это глубоким и тихим голосом, даже не стараясь скрыть в нём угрозу, но ответа не дождалась — нежданные гости ушли. Луи Маршалл подошёл к окну, в глазах всё плыло, голова слабо закружилась, словно пережил он настоящую бойню а не поход к администратору оперативного отдела. Всё таки, как же обидно ему тогда было. Рудольф приблизился к нему уже в наклоне, разглядеть поникшее лицо оказалось довольно сложно, теперь ещё и рыжие кудри вились на глазах. — Акилльз Гаррисон, пятнадцать лет. Я и не думал, что она настолько молода. Луи вдруг прижал досье к груди и поднял на Рудольфа тяжёлый взгляд. Мужчина глядел сочувствуя, не до конца понимал всю ситуацию, впрочем отчаянно хотел бы понять. А у Маршалла всё в груди сжалось, и отступил липкий страх перед Рудольфом, и былой задор в поисках незнакомки исчез. — Луи, вы меня совсем пугаете, что там? — Акилльз Гаррисон увезли в северный блок, но, я хочу встретиться с ней. Он отвёл взгляд к окну. Небо над городом рыдало октябрьским дождём, шумом и холодом дробило деревья и тканевые завесы на магазинных лавках. Весь сумасшедший мир сжался в одну точку, когда Луи прочёл, что Акилльз Гаррисон была феей. Рудольф уж было вновь попытался что-то сказать, но Луи перебил. — Прошу прощения, но у меня изменились планы, боюсь, мне пора. Пустая голова кольнула в затылке, Луи посмотрел на Рудольфа, потом на досье. — Я могу взять? Обещаю вернуть как приеду. Мужчина растерянно кивнул головой. — Да, конечно, Луи, не могу ли ещё я… — До свидания сэр, спасибо вам. Юноша слепо развернулся, и вскоре от него не осталось ни единого глухого шороха во всём коридоре. Рудольф стоял ещё несколько минут, молча глядя ему вслед.

***

Акилльз, или же милая девочка Аки, как звала её мама во снах, лежала на холодном полу в собственной прозрачной как слёзы крови. Но её слёз, алых как кровь, не было. Это был закат жизни, она лежала абсолютно голой, словно сломанная ивовая ветка, во всём блоке было пусто и сыро. Ни одного окна, только серые стены в облезлой краске, лампочка под потолком и узкая дверь — пространства между клеткой и стеной на полметра. Теперь у неё не было ничего — срезали крылья, но вместе с кожей на спине, залили какой-то химозной дрянью и велели не трогать, всё произошло очень быстро, ночью, а часов в шесть утра, уже в блоке, вошла молодая девушка, затянула раны бинтами и вновь оставила её в одиночестве. Акилльз перевернулась набок, вдыхая пыльный воздух, но тут же заходясь пронзительным кашлем. Несколько лет назад она была ещё совсем ребёнком, пять или шесть лет, но как быстро проносится время. Хотя, всё ещё глядя в зеркало Акилльз видит напуганную жизнью девочку в ситцевом сарафане, ведь словно вся она умерла в том возрасте, и теперь по земле шагала каменная кукла, с чужим, уже давно остывшим сердцем в груди. Эта кукла не была живой, она жила лишь в воспоминаниях прошлого, она не умела плакать и смеяться, ей нельзя было верить, ведь когда слезы катились по щекам, это в скорбных рыданиях убивалось чужое девичье сердце. У хозяйки сердца, у его настоящей владелицы, когда-то была чудесная жизнь. Луи ошибался когда думал, что со старухой Акилльз жила всю жизнь, на самом деле лишь после шести лет. А до того проклятого дня, когда её отдали старой ведьме после смерти мамы, у девчонки каждый день был наполнен счастьем и наслаждением. Она жила в доме у леса, с любящей матерью, которая каждое утро будила её не иначе как объятиями и лаской, умея рисовать песком по стеклу и бежать, ловя в сачок все двенадцать ветров. Чужое сердце в груди болезненно сжалось, стоило вспомнить о матери. Мама была пожилой, женщиной широкой души, с гордой но умной головой. Акилльз помнила о ней лишь то, что не любила она беспорядки, пахла хлебом и никогда не плакала. От неё не осталось ничего, ни фотографий, ни чётких воспоминаний. Та жизнь закончилась быстро, беззаботные прекрасные дни наполнились обидой и страхом, девочка Акилльз умерла, и чтобы жить её неказистую жизнь родилась каменная кукла. Каждый день глыба играла свою роль — она улыбалась, она заботилась о старухе, о дворовых котах и самой себе, камень обещал никогда не переставать быть холодным, храня в себе чужое сердце. Закат за закатом, рассвет за рассветом, вскоре глыба задумалась, от чего к той девчонке бог был так суров? Неужели крылья, крылья всему виной? Её сущность, волшебная и сказочная, оказалась билетом в тот ад? Конечно, ведь сдай её, фею, кто городовым — получит как никак неплохую сумму, рабам совести оставалось в их мире жить бедно, и умирать в холодной земле без креста. Но, неужели тот бог которого так нужно было любить, был таким же как и весь мир? Где же есть этот бог? В людях? Каменная кукла впервые задумалась об этом в одиннадцать лет, когда ей поздним вечером пришлось стоять на мостовой у трактира, надев по велению почти незнакомой мадам чёрные чулки. Есть ли в людях бог? — вот о чём думала она, когда её заводили в снятую комнату под чердаком. Старуха столь часто целовала икону в молитве на лучшую жизнь, плача от радости и одними губами молясь, так почему же когда целовали Акилльз, она ничего не чувствовала? Ни боли, ни отвращения, ничего в ней не вызывал тот вечер и многие последующие вечера. Акилльз забыла, она ведь не икона, не бог и не богоматерь, она лишь каменная шкатулка, которая живёт жизнь самой доброй на свете девочки, пока та крепко спит. На выходе из трактира её встретила та самая почти незнакомая мадам, она курила с мундштука вальяжно привалившись к стене, её чёрные сальные волосы словно лапами покрывали голые плечи. Кукла остановилась рядом с ней слабо улыбаясь, сквозь рваные чулки виднелись сбитые уродливые колени. — завтра придёшь? Женщина зачем-то пальцами погладила её тоненькую шею, глянула с разных сторон, голос её был охрипшим а руки холодными. — приду. — держи тогда. Она дала кукле бумажную карточку, на ней номер, Акилльз хлопая глазами перечитала его несколько раз. — на лодыжку чернилами напишешь, и приходи. Встречать буду здесь, гадкий утёнок. Остальные долгие годы Акилльз приходила к трактиру, но каждый раз единственное о чём её бедный разум думал, это бог. Для неё богом была та женщина, она представилась Софией, богом были все мужчины, что обходились с ней так же грубо как и жизнь, ей было спокойно, ведь она имела цену, она переставала быть пустой, когда у неё появлялась цена и бог. Но однажды в её убогой жизни появился Луи Маршалл. Впрочем был он в ней и раньше, молодой фонарщик, она видела его каждый день, но Луи Исаак Маршалл появился далеко не сразу. Он пришёл когда каменной кукле было с тринадцать, старуха выгнала её вновь из бытовки на летнюю ночь, а на рассвете вместо ясного солнца Акилльз увидела его. — людям у которых есть жизнь, право и свобода бог не нужен, желаю тебе не потеряться в этих миражах. Вот что тогда сказал Луи. Внутри Акилльз чужое сердце пропустило удар, но когда она успела осмыслить слова, юноша уже уехал. С тех самых пор Луи стал для неё новым сердцем. Он был прекрасен подобно осеннему дню, добр и чист. Совсем словно из благородных красив, худоват и не слишком высок. Но Акилльз видела в нём не просто человека, он был её настоящей душой, её милым ангелом, которым порой хотелось стать или жить в нём, бежать кровью по венам, спать у него в гортани и дышать его лёгкими. Каменная глыба лишь однажды плакала по настоящему, когда поздно ночью понимала, что больше никогда его не увидит. Акилльз отказалась ходить к трактиру, отказалась более отдавать все деньги заработанные тем грязным путём старухе, и ведьма взъелась, сдёрнув с неё спальную рубашку вышвырнула за дверь. Долго лежала на земле кукла, до тех самых пор пока её нагое бедное тело не нашли городовые в обходе, и не срезали на месте два молодых крыла. А потом завидев на лодыжке номер, тут же погрузили в полицейскую кибитку, и повезли на северный блок. Страшное это место — далеко за лесом, вывозили туда перед отправкой с континента каждую тварь, да порой там же с ними и кончали. Девушка прикрыла глаза. В замочной скважине двери провернулся ключ, издав щёлкающий звук, за ним второй, третий, дверь надрывно скрипнув открылась. — Акилльз. Она вновь очнулась от секундного забвения, и развеялся пугающий туман, и воздуха стало больше. В дверях стоял Луи Маршалл, тяжело дыша он вздымал вверх плечи, позади него с отвращением глядел сторож. — посмотрел? Не положено заходить, всё. Луи тут же выхватил из его толстых рук ключ и захлопнул дверь вбегая в блок, мужчина там заорал что есть мочи, а юноша лишь вставил ключ уже внутрь замочной скважины и провернул несколько раз. Он похоже и сам не верил, что делает это всё, сторож забил кулаком по двери, но его уже было почти не слышно. Акилльз устало повернула голову обратно к потолку. — мне нужно сказать тебе, Акилльз, я обдумал всё пока ехал! Тебе надо бежать отсюда! Маршалл схватился за решётку начиная её судорожно трясти, не видел замка, он был высоко под потолком. — вставай! Ну же! Помоги мне выломать решётку! Тут никого кроме этого кретина, я представился под другим именем а он даже паспорта не попросил, подумал что я действительно от военных. В ответ ему была лишь тишина. Через несколько секунд Луи осел на пол, испуганно глядел на Акилльз. — тебе плохо? — нет, Луи, ты что, правда приехал? Её грязного лица коснулась невиданная ранее эмоция, Гаррисон подтянула к шее ладонь, развернулась к Луи. Он сидел молча, сложа руки на решётку. — да, я хочу помочь тебе, нам нужно бежать отсюда. Девушка рассмеялась. — нет же, я никуда не пойду Луи. — почему? Тебе всего пятнадцать, у нас вся жизнь ещё впереди! Да как ты можешь такое говорить?! Слова рассерженно слетали с его губ, но девушка лишь улыбалась и мяла свою шею. — потому что не хочу. — что за бред? Почему ты не хочешь? — прекрати. Они замолчали, минута за минутой, снаружи сторож сник, но видимо пошёл звонить в центральный штаб. Луи, отведя взгляд от обнажённой, достал из сумки досье и вновь начал его перечитывать. Акилльз заметила свою фотографию там, и заинтересованно приподнялась на локтях тоже читая пару строк. — не скажешь мне, да? Луи отдал Акилльз досье и отвернулся привалившись спиной к решётке, собеседница вновь легла перелистывая страницу. «проституция» — бледными чернилами было напечатано под её инициалами. — лучше ты ответь, стала ли теперь я тебе совсем мерзка? Сколько ж мне потребуется сил, чтобы вновь выслужить твоего взгляда? Могу ли я хоть в твоей светлой памяти не быть чёрным и грязным пятном? Луи резко развернулся, вновь вцепился в решётку пальцами. — конечно же нет! Акилльз, не мне судить людей, я тебя совсем и не знал, как же мне может быть мерзко? Ты не мерзка мне, и потому я так хочу помочь! Акилльз отложила досье. Она развела руки, одной коснулась чужого колена в пыльных брюках, и словно боясь, большим пальцем потёрла его. Луи на это вздрогнул, в том касании не было похоти, лишь молодая неуверенная нежность. — в таком случае ничего больше не пытайся изменить, очень скоро я покину Софию. И возможно умирать мне придётся завтра вечером, когда ты неизменно будешь зажигать огонь в этом городе и в сердцах людей, или через неделю, когда ты забывшись может быть окажешься у моего дома, и увидишь мою посмертную тень в окне. Но я хочу чтобы ты знал мой милый Луи, ты навсегда останешься моим сердцем, пока живёшь ты — я буду жить тоже, ведь не смогу я передать ту любовь, что я к тебе чувствую, словно её во мне больше, чем самой меня. Будь свободен Луи, ищи свою любовь тоже, не опускай руки и однажды мы все проснёмся в мире где не будет того зла, которое мне пришлось пережить, и из-за которого я уже начала умирать. А сейчас я хочу, чтобы ты не отводил от меня взгляда, прошу, Луи, смотри на меня и молчи, пока эту чёртову дверь не начнут выламывать. Губы Луи задрожали а по щекам покатились горячие слёзы.

***

К вечеру дождь прекратился, сонную Софию патрулировали гудящие военные автомобили, оставляя после себя запах бензина и гари на улицах. В лужах сверкало золото фонарей, плавная синева застелила небосвод. Как это всегда бывало вечером, дул тихо холодный ветер. В пекарне Дугласа Берча тем вечером было тоскливо и тихо, жёлтые звёздные огоньки на окнах казались уродливыми, запах хлеба вызывал лишь тошноту и желание выйти на свежий воздух, у самого Дугласа всё из рук падало. Потому, когда в дверях показался Рудольф Норфолк, он смог лишь хмуро оглядеть его и упереться кулаками в стойку. — добрый вечер, можно ли увидеть Луи Маршалла? Рудольф приветливо улыбнулся, снимая с головы плотную осеннюю шляпу. Дуглас кивнул сам себе, на лице его застыла усталость и под глазами легли розоватые полосы. — Луи здесь не работает. Что вам от него нужно? Норфолк вдруг слабо замотал головой. — ничего важного, я просто хотел вернуть одну вещь. Но, разве в воскресенье не он стоял за прилавком? Поняв, что заказывать что либо Рудольф был не намерен, Берч сел в кресло за стойкой и потёр виски. — Маршалл фонарщик, я и сам не знаю где сейчас черти носят этого прохвоста. В обед его знакомый привёз велосипед и лестницу, сказал, что на мостовой у здания суда всё нашёл, видно после последнего фонаря утром так и убежал. Рудольф поник на мгновение, но после надев вновь шляпу спросил. — где я могу его найти? — не знаю! Может в какой нибудь подворотне, может на кладбище, я ему не отец. Дуглас безразлично глядел на пришедшего. Тот тогда растерянно кивнул, и извинившись вышел из пекарни. Холодный ветер трепал волосы, Рудольф закурил подходя к автомобилю, за ним толстый холёный мужичок улыбнувшись заметил. — весь город, однако, объездили уж! Сэр Рудольф, поедем, может-с, уж в трактир? Рудольф беспокойно оглядел всю улицу — ни души, потом сел в автомобиль и запахнув получше шинель улыбнулся водителю. — нет, Вилсон, поехали-ка к зданию суда — много их тут у вас? Чтоб с мостовой. Вилсон Кук потёр розовые от холода щеки и ответил. — дак, один у нас суд, и тот вон не используется. Сдалось оно вам? Автомобиль затарахтел, из выхлопной трубы повалил тёмный пар, и Вилсон крутанул изящный руль. Они тронулись, Кук всё улыбался, а Рудольф Норфолк задумался. — сдалось, беспокойно мне теперь за него, чёрт бы с ним, с досье, не выходит у меня этот сукин сын из головы. Дозвонились же с блока, сказали — заперся он с той девчонкой, и сидел часа три. Я потом сторожу уверил его отпустить, подруга там у него что-ли, не знаю. Вилсон усмехнулся. Они выезжали на центральную дорогу к мосту, скудные домики и магазинчики всюду, собаки где-то воют. — уж простите, что совсем я лезу, да любовное это дело! Из головы не выходит, вы и не гнали бы уж. Рудольф малость опешил, тут же засмеялся и хлопнул водителя по плечу. — Вы, Вилсон, ушлый, оказывается, человек. Рано пока что о любви. Остальной путь они проехали в непринуждённой беседе обо всём на свете, Вилсон говорил о дочери, о внуке, потом они затронули тему вина и когда подъехали к зданию суда, то Рудольф порядком успокоил своё волнение. Кук потёр ладони и сказал, что отъедет подальше, пока с тополей листвы не навалило, и Рудольф пошёл по аллее один. Всюду темень, лишь возле старой бытовки горел фонарь, само здание суда мрачное — выбиты стёкла, гипсовые стены побиты и изрисованы, где-то в его глубине в поисках еды шныряют коты и птицы. Детектив остановился оглядываясь, вроде, что никого. А через несколько минут, из бытовки вышел Луи Маршалл. Он пусто смотрел сквозь него, волосы растрепались, рубашка застёгнутая лишь на три пуговицы прилипла к телу. По белым щекам катились слёзы, Луи сделал шаг навстречу Рудольфу, и замер. В Норфолке вмиг ожило волнение, более того, настоящая тревога забилась в груди. Он было ринулся к знакомцу, но не успел, юноша пал на землю теряясь в рыжем ворохе листвы и собственном болезненном крике.