холодное время года

      Отгорев свой посмертный час, закат потух, словно скрученный насухую косяк табака разнося по округе серый туман. В дверях и порогах играло зарево, нежной и безликой тенью шныряя повсюду в поисках пристанища, дабы остаться там до той самой секунды когда дышащая в затылок ночная тьма не поглотит его. Оно мигало в тонких как голубиные лапы балясинах, липло на громадный бюст королевы у площади, потом перебегая от светофора к светофору вовсе принималось танцевать свою бесовскую пляску. Тьма, как казалось всякому наблюдающему, непрестанно смотрела за его тревожным побегом, смеялась ли? Было ли в ее смехе истинное веселье или же она тем самым глушила в сердце скорбь и печаль? Ответ найти задача несложная — станет ли медведь оплакивать убитую лису? Зарево каждый вечер бывало цыганкой, что танцует в лучах собственного самоварного золота, кожу ее покрывает гальваника а глаза словно два граната ищут в публике взгляд молодого жениха. Едва они его находят — танец становится погоней, цыганка пускается прочь от жениха, ее изорванная в подоле юбка звенит как огромный цирковой этап посреди ночи, тяжелое монисто начинает взлетать в воздухе словно крылья. Она молода и прекрасна, она — отражение своей матери, умершей от рук молдаванина, завещавшей дочери жить следуя сердцу. Девушка не смеет рыдать, и последние минуты своей свободы от страшной рутины она проводит под взглядами других мужчин и женщин, она улыбается и смеется, она парит в прыжках над проклятой землей напоминая каждому о дьяволе, что ожидает в тартаре ее жениха. Но дьявол ждет и ее — за стенами своенравной души давно живет грех. В конце концов наступила тьма. Ночь съедает отсвет заката, ей нет дела до чьих-то тревог, за тысячи лет она слышала много рыданий. Тем временем из ольшаника неподалеку от дома 561328201, или как называли его все — дом одногодка, вышел странный человек, и именно в то мгновение ото сна воспрянул Луи Маршалл. Он судорожно вдохнул спертый воздух и распахнул свои покрасневшие от слез глаза, невыносимый жар душил тело, в первые же секунды его пусто вырвало. К постели подбежал Дуглас Берч, сел рядом и одними губами принялся что-то шептать держа его за плечи. Стоило Луи поднять на него взгляд — в сердце нехорошо кольнуло, Дуглас был плох. Лицо заметно потускнело, небритая утренняя щетина на нем выглядела откровенно ужасно, глаза конечно всегда были опечалены, но тогда в них совсем пропала жизнь. — Луи, как ты? У Луи не было сил думать о Дугласе, смотреть на него и говорить, в голове словно кто-то разлил вязкое масло и теперь каждая мысль падала в его гладь, прилипала и перемешивалась, становясь лишь телесной кашей из букв и цифр. Вообразив себе картину той каши, Луи согнулся пополам, вновь пытаясь выплюнуть отсутствующую рвоту. Корень языка тянуло и жгло, из глаз покатились слезы, Маршалл закашлялся и припал ближе к чужим рукам. Дуглас дрожа гладил его по спине несколько минут, прежде чем юноша заговорил. — Где Блант? — Позвать ее? Он тут же замотал головой, отпрянул от мужчины и огляделся. Собственная спальня, совсем ничего странного, все те же окна, стены и драпировки, тусклое бра в углу, желтая свеча в его медных лапах. На стуле у кровати лежал старый махровый халат, Луи потянулся за ним, под слезливый взгляд Дугласа натянул поверх спальной рубахи и спустил вниз ноги. — Луи, тебе нельзя пока вставать, я сейчас позову ее… Стоило Берчу встать и шустрым шагом пройти к выходу из спальни, как Луи громко шикнул. — Не смей! Не вздумай никого звать! Он вскочил на ноги и схватил Дугласа за плечи, между ними завязалась слабая и мимолетная потасовка, по итогу которой умаянный Берч вздыхая осел на постель. — Почему же ты такой упрямый! — он едва не заплакал. — Луи, когда же ты начнешь меня слушать? Нам нужно поговорить! Луи потряс ладони в воздухе собираясь с духом, как встал он, то словно прибавилось сил. По-прежнему неизвестно было как он оказался дома, что творил с того момента как сознание покрылось пугающей тьмой, отчего так гадко было на душе. — Дуглас! Я всегда слушал тебя, но сейчас нет сил у меня вновь быть покорнее собаки, прошу тебя, не требуй. Не дожидаясь ответа Луи вышел из комнаты в коридорчик, оттуда уже на второй этаж — к ванной комнате. По пути, слава богу, никого не встретил, лишь расслышал, что на первом этаже довольно громко разговаривали Лира Эртон, Жанин с Фредом Мерсером и Арни Виола Блант. “ Эдна, выходит, у себя. “ — подумал Луи открывая дверь в ванную. Ледяные капли проточной воды забились о керамическое дно раковины, юноша медленно омывал лицо, боясь заглянуть в зеркало. Касаясь век, пальцы начинали дрожать, тонкая кожа глаз почему-то глухо болела. Луи с крана набрал в рот воды, подержал за щеками несколько секунд, выплевывая вместе с какими-то красными разводами, волосы пропитавшись водой прилипли к лицу и ушам. Развернувшись к старой консоли за спиной, Маршалл наконец поднял вверх голову. В пыльном псише застыло его призрачное отражение, смотрящее с неотмоленной тоской, в мокрой одежде и мятых рыжих кудрях. Его глаза начали слезиться вновь, но уже от печали другого фронта — ему вспомнился прошлый вечер. Как он прибежал в северный блок, заперся с Акилльз, как ее хрупкие ладони гладили его лицо и она сама сквозь решетку сцеловывала с чужих щек слезы. Вспомнил с каким искренним чувством преданности эта девчонка желала ему хорошей жизни, как больно ему было отпускать ее, стоило охраннику войти в блок и за шкирку выставить. Потом был запах спирта, мягкая осенняя земля и пустота внутри. Сторож выставил его, а Луи в беспамятстве полез на него с кулаками — тому как слону до муравья, но видимо в какой-то своей жалости налил он убивающемуся стакан водки и хмуро оглядев сказал хриплым голосом — пей. Маршалл лежал под орешником и не находил в себе сил на слезы, из крытой сторожки на него смотрел мужчина, курил папиросу и изредка спускался к нему. — Ночевать здесь собрался? — Не лезь. Он тогда хмыкнул, но почти печально, да и вновь спустился. На этот раз к самому кусту — разглядывая тощую пьяную тушку, которую в траве можно было с дороги и не разглядеть. — Мне, значит, с верхов звонят — просят тебя не держать, шкуру твою спасают, а ты тут сам остаешься. Луи стойко молчал. — Ну молчи, конечно. Думаешь весело мне здесь? Учишься так семь лет в академии, думаешь — миру поможешь, преступников ловить будешь, а потом аккредитацию как снимут. Все, считай, кому я нужен в этой стране дураков? Сиди, встречай всякую шваль, как тут не пить? Не выпущу я ее, и дела нет под кого она там ложилась! Иди отсюда, бог нам всем… Он вскочил с земли, треснул мужику вновь по лицу, и хватая велосипед убежал. Дальше воспоминания тускнели — вот он рыдая навзрыд едет по мостовой, вот еще только уезжает из перелеска сбивая колесами сухое разнотравье, холодный ветер продувает шею но его берет жар — Луи расстегивает рубашку, смеется, ударяет сторожа, падает на землю в пьяном угаре, плачет, кричит, заходит в бытовку, целует Акилльз, вновь пьет… Луи Маршалл замер. Потом свалился на пол и глухо закричал в тыльную сторону ладони, дыхание сбилось, воздуха с каждым вдохом становилось все меньше, а в горле вновь встала рвота. Луи вспомнил как холодная текстолитовая рукоять ножа ложилась в ладонь, как он покидал скромный паб, в котором тот нож и взял, как кончается зданием суда аллея тополей. Он привалил к стене «Скитальца» а сам без стука вошел в бытовку, захлопывая дверь. Впервые за несколько лет его глаза зияли той природной бездной, что присуща каждому человеку который не успев родиться уже заболел тотальной болезнью их страны — бесполезность, безразличие, бедность. Он желал того, чего многие начинали желать еще в самом начале отрочества, он желал смерти. Убить старуху, так мирно спящую в своей постели, в одно движение перерезать ее сонную артерию и оставить умирать. За каждую слезу, за ее убожество и жестокость, за любовь к богу, которая привела ее к дьяволу. Луи не смог, но не страх ему тогда сковал руки, не совесть и не честь, а простая жалость, которую он испытывал и к Акилльз, и к бездомным котам.

***

Эдна Элизабет Блант обыкновенно–безучастно читала “ Вечернюю Газету “ в своем маленьком кабинете на четвертом этаже, пока под окнами шайки детей заливали улицы своими тонкими голосами. Блики праздничных огней стыли в стеклах, на ее бледное худое лицо падала и кривилась тень рамы. Пожилая женщина томилась в глубоких раздумьях, и, возможно, что глядя на тех детей вспоминались ей и свои детские годы, скоротечное детство Луи, которое он едва ли успел прочувствовать, юность Дугласа Берча, когда еще был этот печальный человек низкорослым мальчиком, напоминающим чем-то нынешнего Фреда Мерсера, и сбегал с ежегодных медицинских осмотров в школе. Эдна усмехнулась, вспоминая как еще умев справляться со школьниками бралась за работу в городской школе, той которую уж сняли с поручительской поддержки и вовсе нарекли ненадобной. Упрямая девчушка, талантливая медсестра и опытный доктор в ней еще жили, они даже тогда напоминали о себе мелким покалыванием под кожей, словно обещая — никогда не покинут. Та ночь пришлась на тридцать первое октября, и кажется ровно шестьдесят лет назад женщина так же как и дети на улице — бегала от дома к дому в нарядном костюме, а потом, когда почтенные родители забирали ее с сестрой в семейное поместье, присев у камина со стаканом горячего молока, она набивала щеки лакрицей под проигрыш старых неаполитанских песен. В “ Вечерней Газете “ как раз писали о компании «Астролог», что некогда производила великое множество радостей для детей эпохи Эдны Блант. Это были великолепные вкусы — сорвавшие всякий рейтинг конфеты «Гадальщица», сладость которых теперь жила лишь в памяти постаревших детей того времени, леденцовая карамель в глазури, мягкий соленый грильяж, шоколад с персиковыми косточками и марципаном, каждый ребенок раньше считал настоящей обязанностью на хэллоуин урвать побольше этого вкусного чуда. Сладости той компании действительно граничили с волшебством, верно сказать — они несомненно стоили кариеса в молочных зубах и потраченной хеллоуинской ночи. Эдна хорошо помнила запах конфет «Гадальщица», их пряный, возвращающий в самые истоки человеческой души аромат сливок, какао и персика. Словно вот он — запах души человека, запах настоящего смысла нашей жизни, вдыхая его даже легкие будто плавились. Эдна слабо улыбнулась, тихий гул кабинета — звон улицы, механизмов и сквозняка, ее порядком успокаивал. Голубые глаза лишь налились забытым чувством огорчения, когда в конце первой статьи следовал заголовок — “ЗАКРЫТИЕ АСТРОЛОГА — НОВОЕ НАЧАЛО?“ Новое начало? Нет уж, лучше быть уже не могло. Блант отлично знала как кризис выедает не только материальное благо, но и целостность ума человека. Пока люди лишены обыкновенного, пока растущие дети способны видеть и чувствовать лишь общественную грязь, Астрологам и Гадальщицам не будет места в этом мире. Газета без пагинации смялась в ее руках, Эдна на секунду даже почувствовала как зажгло ее сердце в обиде. Да, сладости с былых лет изменились, она, как и полагается каждому преданному своей памяти человеку, не раз бранила их, но на самом деле, не желала такого окончания. Дело было в том, что хэллоуин с ранних лет являлся ее любимым праздником, и за много лет он успел прочной нитью связаться с фирменным грильяжем, сливочными меренгами и сладкими цукатами, когда сидя на рассвете и встречая вместе с сонным городом рассвет, ты ешь одну за другой волшебную таблетку от всех забот, тебе вновь двенадцать и ветер сбивает волосы в колтуны а впереди бесчисленное множество счастья и бед ожидает тебя и машет рукой. «Поступило известие о ликвидации Астролога на третье число ноября, местные репортеры заявляют — причин закрытия нет. В свою очередь губернатор города Д.Д. говорит — “ Необходимо дать воздуха новым, работающим на благо страны фирмам. Все старое остается в прошлом, наше будущее рождается сейчас. “ что же ожидает нас после осени? О каких же фирмах говорит губернатор Д.Д.? все комментирует наш главный редактор — Алиса Блер. “ИСЧЕЗНЕТ РАДОСТЬ ОТ ПИРШЕСТВА СВЕТЛОГО, ЕЖЕЛИ ЗЛО ТОРЖЕСТВУЕТ" В воскресенье в нашем издательстве за одну секунду стало до дрожи в голосе печально, к нам поступила новость — закрывается великое…» Тишину нарушил тихий стук в дверь. Эдна Блант оторвалась от чтения и мгновение сидела застыв, словно вспоминая кого же она могла ждать в столь поздний час. После она стянула с кушетки у окна черную шаль, укрыла ей плечи и нацепила очки на самый кончик носа. Вид ее вновь стал мрачным, а твердый голос рассек комнатный купол гула. — Входите. В дверях показался Луи. Он стоял спрятав руки за спиной, как виноватый мальчишка покачивался из стороны в сторону и оглядывал комнату на наличие посторонних. — Вечер добрый… мадам, не помешаю? Только убедившись, что кабинет, не считая Эдны Блант, был пуст словно дырявый ковш, юноша на носках прошел внутрь, потом выглянул в коридор и закрыл дверь. Каждый шаг делал он осторожно, едва дышал поворачиваясь, но оказавшись ближе все же расслабился. — Помешаешь. Почему ты встал? — Увольте, я к вам с одной очень важной беседой. Луи присел на подоконник выглядывая в окно, Эдна тем временем лишь достала из ящика бюро чашку и звонко поставив ее сверху налила чай. — Столь важной? — Почему людей так много? — на мощеной улице, словно в знак подтверждения его слов, особо громко засмеялся пучок дошкольников и послышался звук петарды. Луи нахмурился развернувшись к женщине лицом. Она усмехнулась. — Сладость или гадость, милый. Впрочем, в этом году неизвестно еще, что лучше. — Что? Почему? Он принял протянутую чашку с чаем, а затем и газету, которую Эдна практически бросила в его руки. Она презрительно закрыла глаза и поморщилась, говоря. — Чертовы люди, ну так, конечно, у нас ведь и так в жизни много счастья, сначала детектив, теперь еще и… Нам стоит отказаться от новостей, право слово. Через пару минут Луи бросил газету обратно на стол. Весь кабинет покрыла густая печаль, но мир словно не замечал как разрушилась целая эпоха конфет «Гадальщица» и шоколада в марципане с косточками персика внутри. — О чем ты хотел поговорить Лу-Лу? Луи опустил взгляд к полу. Стало ему совестно, неясно за что, но он ощутил искреннее чувство стыда. — Теперь даже и не осмелюсь сказать, наверное, позже я к вам зайду. Выходит, сегодня последний хэллоуин? Маршалл отпил чаю, так трогательно и грустно взглянув на нее, что Эдна рассмеялась. — Само собой нет, у тебя еще так много лет впереди, не стоит ставить крест на празднике. А что насчет меня… ну, пожалуй, на моей памяти много всего, до конца жизни мне хватит, вспоминать хорошие деньки — вот так облегчение когда тебе перевалило за семьдесят. Но, сегодня, хм… — женщина встала с места подходя к Луи, после того на ее глаза пало желтоватое свечение и она заговорщицки тихо сказала. — Я подговорила Фреда и Жанин чтобы набрали мне побольше всего, так что, приходи пить чай на рассвете, возможно тогда и сомнение твое рассеется, я буду ждать нашего разговора. Луи слабо улыбнулся. Все еще от него веяло алкоголем, разум тревожили мысли о прошедшем, а глаза, покрасневшие и уставшие глаза, выворачивали всю его душу наружу. Но Луи задумался, стоило ли переживать о том, чего не было? Он помнил как та старуха даже не проснулась, когда он выходил то она мирно спала своим старушечьим сном. Решил — Блант несомненно расскажет все и в мельчайших подробностях, но сперва разумным было бы успокоиться. — Спасибо миссис Блант, что тут было пока я, ну, спал? Пожилая женщина зевнула. — Скука смертная, но Дугласа ты точно однажды доведешь, он к твоим выходкам теперь как-то совсем уж бурно относится. Неизвестно что у него в голове. — Это из-за Рудольфа. Луи как-то досадливо потер шею. — Детектива? — Да. В памяти всплыли слова сторожа “ Мне, значит, с верхов звонят — просят тебя не держать, шкуру твою спасают. “ И Луи отчаянно понял, что на “ верхах “ у него никого нет и быть не может, да и единственный кто знал о северном блоке это Норфолк, оставалось только посмотреть правде в глаза — зачем-то этот странный человек к нему пытается притереться. — Скажите лучше, как меня домой привезли и кто? Совершенно ничего не помню. Эдна нахмурилась. — Все спали, но Дуг остался тебя ждать, верно, что и встречал непосредственно. Я пыталась узнать, но он молчал. Ладони мелко дрожали, когда Луи допивал чай. — Поговорить бы с ним надо. — Если устал, то не стоит, я ему все объясню. Женщина тыльной стороной ладони коснулась чужого лба, ей на мгновение вдруг почудилось, что был Луи ужасно холодным. — Спасибо. Я, пожалуй, у вас посижу, не нравится мне перспектива сейчас объясняться. Блант отпрянула от подоконника и нырнула рукой под бюро. — Не бери в голову, вместе спустимся, у меня тут тоскливо. Она вытянула большой такой пласт шерсти тыквенного цвета и с крупной вязью, а приглядевшись Луи вдруг признал в нем свитер. Старушка улыбнулась руками разглаживая его и расправляя, свитер был широким, рукава в концах имели утяжку а горловина такую тоненькую черную полоску. Луи спрыгнул с подоконника и лицо его стало по-детски честным и радостным. — Довязали?! Какая красота! Эдна как же это замечательно! Она отдала юноше вещицу, сама встала к столу и вальяжно вытянула из кармана портсигар. — Еще бы. Маршалл поспешил надеть свитер, к Эдне он пришел уже в дневном, вычесав волосы и отпарив на скорую руку рубашку. Эдна, довольно и хитро щурясь, зажгла себе сигарету уже с мундштука, ей с каждой секундой становилось все занимательнее наблюдать за подбежавшим к трельяжу Луи, что теперь крутился из стороны в сторону разглядывая самого себя. — Пойдем, красавец. — Ну вы! Как хорош, действительно оранжевый мне очень к лицу, хотя подумать — ведь волосы, веснушки, все очень вычурно было бы на ком-то с такой же внешностью, а на мне хорошо. Какой я чудесный все-таки, спасибо мадам. Старушка рассмеялась, в комнате весело скрипнули дверные петли и Луи с Эдной покинули маленький кабинет.

***

В столовой первого этажа собрались все жильцы, и в малость гудящем шуме велся между Лирой Эртон и Арни Блант бурный спор. Дуглас, спустившийся совсем недавно, сидел у самого окна, медленно и редко поднося к губам коньячную рюмку, он касался холодного бренди и морщился, словно совсем ему неприятно было от фруктовой сухости и терпкого запаха под носом. По кругу от часового шкафа и до дверей бегали Жанин с Фредом, стол мелко дрожал от их громкого топота и звенели стекла, Жанин постоянно цепляла тоненькой ручкой деревянные косяки, те каждый раз словно посмертно хрустели, но вот круг за кругом — туда, обратно, от шкафа и до дверей, от дверей и до шкафа, они стойко выдерживали каждый свой хруст. За ними бегал рыжий шпиц, лай его правда вскоре прервался, и он убежал куда-то в коридор. — Что не скажи, моя дорогая, а после академии не она уезжала в Аврору, ты путаешься. Анна уже разродилась к первому перевороту, ты была слишком юна чтобы помнить! — Арни, мне было не меньше двадцати, неужели ты думаешь я не общалась и не знала тогда Анну? Мы росли на соседних улицах, еще до вашего приезда в Софию, Дуглас тоже, — женщина обратила на него внимание, уж было намереваясь протянуть руку — дескать, скажи-ка, но заметив отсутствующий взгляд и рюмку с бренди, передумала. — тоже помнит то время, Арни слабо забила себя кулаком по груди улыбаясь. — Лира, ты думаешь, что не я узнала обо всем первая? Анна до последнего просила — ни слова никому не говорить, я забирала ее сына к себе, еще работала на ту семью, и отлично помню как сложно с ним приходилось порой. Обсуждение соседки и давней знакомой не желало прерываться, и за разговором ни одна из женщин не уследила за тем, когда галдящий шум сменился очень опасной в их доме тишиной. Фред и Жанин застыли словно двое солдат-часовых у входных дверей, мальчик еще тяжело вздыхая пытался расправить смешной “ призрачный “ ворот порфиры, Жанин скосила нечаянно пиратскую треуголку и теперь двумя зелеными глазами рассеянно глядела в дверной проем коридора, напоминая чем-то настоящего пирата, которого застали врасплох такие же морские псы. Первой опомнилась Лира, краем глаза увидев два силуэта в проеме. Эдна и Луи стояли сперва не шевелясь, старушка надменно оглядывала всех присутствующих, выпускала из тонких губ облака дыма, а юноша чуть поодаль переминался с ноги на ногу. Он улыбнулся, стоило ребятам в конце столовой его заметить, но выйти из-за Эдны не решался. У ног его сидел пес, и дети поняли куда же он убегал. — Здравствуйте мадам, Луи… — Лира печально взглянула на него, плечи ее вдруг стали как две покатые горки а губы дрогнули. Развернулась лицом к пришедшим и Арни, завидев сестру сделала серьезный вид и чуть нахмурилась, шпиц подбежал теперь к ней. Ребята вновь загалдели подбегая к Луи, Жанин запрыгнула к нему на руки, Фред ухватился за его локоть, юноша на это лишь пошатнулся улыбаясь и смеясь. — Лу-Лу, проснулся! Мам, значит он пойдет с нами? — вскрикнула Жанин, а Фред добавил чуть тише. — Пойдешь ведь? Нас не отпускают дольше чем на два часа, а с тобой и до рассвета обещали! Лира рассеянно спросила хлопая глазами. — Кто вам такое обещал? Тогда Эдна наконец вошла в столовую, присела на свое законное место — кресло у стола с низким пуфиком под ноги, и все стало уже очевидно и ясно. — Я. — У них собьется режим сна, мадам. Лира не осмелилась дать ей прямое замечание, но сжала под столом свою руку, силясь не выдать эмоций. Эдна на это ухмыльнулась, словно специально, еще более раздражающе выпуская облако дыма в сторону. — От одной ночи? Едва ли. Ты в свое время тоже гуляла до рассвета на праздник. Арни неловко усмехнулась. — Если меня не обманывает память, ты не отпускала Луи лет до десяти. Голос Эдны сделался почти стальным, когда она строго посмотрела на сестру. — Да, я не отпускала его, потому что мне не с кем было отпустить. — Мадам, при всем моем уважении, но… Со своего стула поднялся Дуглас, в одно движение оказался около Лиры и, Эдна усмехнулась, положил женщине руку на плечо. — Пусть идут, с Луи пусть идут. Он закашлялся. — Все лучше чем дома сидеть, да? Пустой риторический вопрос остался без ответа, Дуглас оглядел всех и остановился на Луи. Тот сквозь радостное ребячество поймал его взгляд но промолчал. Жанин спрыгнула на пол, засмеялась звонко и громко, счастья то столько — всю ночь гулять, меж красивых домов в праздничном костюме. — Спасибо! Тогда, я побежала за сумкой! Ребята убежали наверх, за ними ушла Лира, сёстры Блант через пару мгновений начав о чем-то разговор вышли на кухню, и в комнате Дуглас с Луи остались одни. Берч вновь прильнул к рюмке, потер усы, вздохнул. Луи оставался стоять, ждал, до того, что вновь лип глупый страх к ногам, а сердце то и дело выдавало кульбиты. В конце концов Дуглас сел за стол, движения его были не то уставшими и ели как деланными, не то пьяными, он подставил руку под щеку и слабо улыбнулся с печалью в глазах. — Ну? — Что было когда я пришел? Не помню ничего. Маршалл присел на край табуретки, виновато продолжая смотреть на мужчину. — Ничего не было. Скажи лучше, какого черта тебя с Норфолком повело? Луи замер. — Он тебя чуть ли не на руках тащил, до этого в пекарню приходил тебя искать, да ты пьяный был, адрес наш ему и выдал наверное. Нас из-за тебя и… — Дуглас, он военный, у них на нас и группы крови, не то что адреса. Я тебе все объясню, но только дай самому до конца понять. Он же не видел? Берч выпрямился и пусто усмехнулся. — Луи, увидел бы, не перехвати я тебя. Мы договаривались что, ты не будешь в это лезть. Я даже спрашивать не стану, чем ты вообще занимался весь тот день, но искренне не понимаю, как ты мог оказаться с ним? Это просто безответственно, — я не был с ним! Ясно? Я был с Акилльз, но если бы не он, то меня бы снова увезли, понятия не имею, какие цели преследует сэр Рудольф, но поверь, мне тоже страшно. Дуглас выпил, наверху послышался тихий грохот и смех, потом Лира Эртон спустилась на первый этаж, шмыгнула в кладовую и начала что-то себе под нос говорить. Со столовой стало видно лишь край ее юбки, и мужчина заговорил почти шепотом. — Акилльз? Подожди, что значит снова увезли? — Не снова, боже, оговорился. Понимаешь, на утреннем объезде я заехал на последнюю точку, знаешь же где суд? Помнишь? Там коты эти, бытовка, тополя… — губы Луи задрожали, он почесал нос тыльной стороной среднего пальца, заправил волосы. — и там жила девочка, ее зовут Акилльз, каждое утро мы с ней виделись, хотя я даже не знал ее имени! Позавчера ее увезли, я поехал в СВСЦС, там встретил сэра Норфолка, но он мне очень помог — мне дали досье, сказали, что ее увезли на северный блок. Дуглас, я смог увидеться с ней! Дуглас не отрываясь смотрел на Лиру, что до сих пор что-то искала в темной и пыльной кладовке. — Не знаю, зачем мне это вдруг стало нужно — помочь ей, но все оказалось верно — меня тянуло, потому что Акилльз тоже фея. Я чувствовал между нами волшебную связывающую нить, я вспомнил моменты нашей с ней, в какой-то мере духовной, единичной близости, все стало так ясно — меня давно уже пропитало чувство родства к Акилльз. Может быть это было глупо, но, не поедь я тогда к ней — вина и сожаление еще долго бы выедали мою душу, прости меня, Дуглас, но когда я увидел ее — даже подумал, что влюблен. Лира вышла перехватывая в руках плотную “ ведьминскую “ шляпу из темно-зеленой ткани под бархат, она с подозрительным видом глянула на сидящих в столовой и улыбнулась. Дуглас помахал рукой улыбаясь в ответ. — Найди себе влюбленность попроще, Луи. Юноша не успел ему ответить, в столовую вошла Лира. — Ну что, мой рыжий друг, костюм да титул на тебя так и просятся. Женщина дала шляпу ему в руки, а сама присела рядом с Берчем. В глазах ее еще жила досада от разговора с Эдной, но привычная легкость и добродушность гуляли от одной улыбки к другой. — Красота.

***

Компания из трех человек двинулась к центру города. — Смотри, вон, медный часовой! Шикнул своей подруге Фред. — Не медный он, а самый обыкновенный. — А вот и медный. На главной авеню была самая настоящая вакханалия. Ночную ярмарку расположили прямо посреди дороги, и от нее в домах по бокам стыли огненные свечения, плыли в багряном цвете деревья с кариатидами беседок и ресторанов, в небо уходили лучи дорогих фонарей — доставали и ставили их исключительно на праздники. Сама по себе улица была всегда словно спящей, несмотря ни на СВСЦС в самом ее конце, ни на многочисленные консерватории при театрах, салоны и питейные, про такие улицы часто говорят — «Будто сон-час!» Но каждый праздник авеню меняла свой образ, исполняясь блеском словно бокал вином. Теперь от фонарных столбов тянулись гирлянды, парили в ночном небе воздушные змеи — метров на пять закрывая собой тьму, вдоль дорог были расставлены «светильники Джека» и керамические скелеты, волшебные лавки с женщинами и мужчинами в костюмах гадалок, зеркальные выставки, у одного из театров особо шумела и кипела экспозиция с восковыми фигурами. Город млел, под кожей плясал один общий дьявол, странный человек с улыбкой во взгляде смотрел как вдоль домов шагали Луи, Фред и Жанин. — Какой еще медный часовой? Ребята крупно вздрогнули, видно, забыв о Луи, что плелся следом за ними всю дорогу, прячась за вуалью шляпы и странным темным балдахином поверх одежды. — Не знаешь? Фред Мерсер недоверчиво прижался ближе к Жанин, та взметнула вверх деревянную саблю и усмехнулась. — Значит тебе и не нужно, гляди, тебя то может и заберет медный часовой. Луи под вуалью сонно зевнул. — Хорошо, будете сами тогда гулять, если еще Лира отпустит. — Мы и так сами можем, нас просто не слушают. Я тут с Дугласом постоянно ходила, каждый дом знаю! Он вновь зевнул, на этот раз с протяжным звуком и прикрыв ладонью рот. — Ну тогда не страшно. Дети сделали пару больших шагов и теперь шли на метр вперед, оставив Луи и начав вновь шушукаться о своем. — Жани, слушай, а ты откуда о нем узнала? Девочка с важным видом вытянула из тряпичной сумки леденец, развернула его из зеленого “ золотца “ и сунула под язык. — Мне один мальчик рассказал, ну, ты его конечно не знаешь, он старше. — И что? Правда забирает всех часовой? Фред тоже достал один леденец, с таким же важным видом засовывая в рот. — Да, самая настоящая правда. Говорит — шел вдоль ольшаника, а там человек, спина в меди словно вылита, голова — черная, и два крыла. Он часовой, знаешь, есть такие часовые, с крыльями. Хотя на самом деле похож на жука или стрекозу. Они подходили к очередному дому, на широких ступенях уже стояла шайка детей, а из двери выглядывал пожилой мужчина с огромной вазой конфет. Луи остался стоять внизу, лениво поглядывая куда-то в сторону, Жанин же первая вбежала на крыльцо и ухватилась за руки незнакомых детей. Уже через минуту они все разбежались с испуганными лицами, когда она им между делом сообщила о гуляющем медном часовом. Пожилой мужчина нахмурившись закрыл прямо перед ее носом дверь. — Старый хмырь. Еще долго они ходили от дома к дому, сумки наполнялись сладостями с завидной скоростью, а о медном часовом узнавало все больше детей. Луи тем временем успел устать — людская шумиха заполняла собой голову, та тяжелела, шляпа слабо давила на виски, вуаль мелькала перед глазами не позволяя увидеть все вокруг без тошнотворного зеленого оттенка. Он думал о том, как мог бы выпить чаю, полежать в ванне на втором этаже — той, в которой пару часов назад рыдал, она была особо хороша, с цветами и окном, набрал бы в нее теплой воды, что белесые керамические стенки покрылись бы испариной, вылил бы в великолепную голубоватую воду масло с толченым миндалем, растертым до стружки корнем фиалки и ладаном, такое с работы приносила Лира, и расслабив каждое крыло по очереди он бы пролежал так несколько часов до рассвета. А там бы съездил на работу, но это неважно — Луи бы спешил и потушил каждый фонарь быстро, и вернувшись в свои покои лег бы спать. Постель у него не свежая, меняли ее последний раз на прошлой неделе, но веет от нее знакомо — конопляным маслом и мелом для зубов. Крылья бы покоились на прохладных простынях, во сне Луи по детской привычке имел свойство их поднимать, голова была бы легка, во рту исчезла бы неприятная сухость. Но на деле Луи поехал бы на фонари сразу после праздника, что он точно знал но не желал принимать, потом бы без сил свалился прямо на пороге в свою комнату, а проснулся к вечеру — уставшим и печальным. Оставив задумавшегося Луи у одной из гадальных лавок, Жанин с Фредом рука об руку поднялись по лестнице к очередному дому. Он был иным. Высокие окна укрывались красными полотнищами с двух сторон — внутри и снаружи, светлый и скромный айван вмещал в себя две скамьи из агатового стекла, два миниатюрных окна с железной паутинкой поверх, два одинаково убитых горшка с землей, в одном из них лишь доживал свою жизнь пучок аконита, тогда мелко подрагивая на сквозняке и впиваясь Жанин в голову. Девчонка хмыкнула когда они оказались у самых дверей, ей вспомнилось как летом Арни брала их в лес. Среди пряного и зелено-желтого, мягкого, тонкого, пахнущего виноградом и землей, нашлось одно особое воспоминание — трехглавый цербер бьющийся в руках Геракла, пускающий кислотную слюну на траву, рычащий от охватившего его ужаса. Жанин видела все своими глазами, она точно и ясно знала — от той слюны вырастали акониты, прямо под цербером и Гераклом, и на самом деле это еще Аид собирал их по всему своему царству и отправлял письма с сухоцветами Персефоне, и каждое утро того лета девочка видела как специальный посыльный спешит их ей доставить. И Фред тоже должен был это все знать! Жанин дернула его за руку и улыбаясь кивнула в сторону скудного цветочного горшка. Мальчик понял не сразу, посмотрел сперва на подругу, потом на дверь, потом на горшок. Он слабо постучал, только через секунду охнув от осознания, это были цветы а-к-о-н-и-т-а! В глазах мигнуло беспокойство, но ответить Фред не успел, двери тяжело скрипнув открылись. — Сладость или гадость! — перекрикивая уличный гул воскликнула Жанин. — Боже правый! Пираты, да не просто пираты… кто же ты? — еще громче воскликнул хозяин дома с аконитом. Фред замер не найдясь в словах, рот вновь сковало сомнение, он смотрел на цветочный горшок, на вышедшего мужчину с огромной вазой конфет в одной руке, с блестящим в бутафорской крови крестом в другой. — Привидение, чего спрашиваете? Очевидно же — никакое привидение разговаривать не сможет! Жанин увела взгляд незнакомца на себя, начав привычно рассекать воздух саблей. — И правда, ну, хорошо. Чего хотите? Мужчина присел протягивая вперед вазу и любопытно поглядывая на каждого из ребят. — Гадальщицу! Девчонка радостно засмеялась увидев в ворохе прочих конфет те самые, необходимые как воздух каждому ребенку конфеты “ Гадальщица “ в неизменной пурпурной обертке, раскрыла свою сумку и начала складывать каждую по очереди. — Собирайте, делитесь со стариками, этот год последний для Гадальщицы. Мужчина малость задумчиво оглядел улицу, на секунду нахмурившись. — Знаем, их уже у всех разобрали, Фред, бери тоже! Фред неуверенно начал складывать в свою сумку конфеты, еще сомневаясь и хмурясь. — Это из-за правок по импорту в законе? — Кто его знает, не расстраивайтесь, появятся другие фирмы. В вашем возрасте я мало интересовался внешней жизнью, но могу с уверенностью сказать — ничего не меняется полностью, может быть, в следующем году конфеты станут слаще. Он ободряюще улыбнулся возвращая взгляд на гостей. — А вы слышали о медном часовом? — вдруг тихо спросил Фред. — Не слышал, очередная городская страшилка? Жанин взяла последнюю конфету и сложила руки домиком под подбородком, придавая себе вид крайне таинственный. — Живая история, если увидите человека с крыльями как у жука и панцирем как у черепахи — бегите, не мне вам давать советы, но этот вы запомните. Мужчина рассмеялся, поднялся на ноги и поставил на тумбу прихожей вазу. Из дома его пахло печеньем, слышались веселые детские голоса, радио и лай, а краем глаза Фред увидел, что чья-то фигура шмыгнула за угол коридора. — Хорошо, юная мисс, ваш совет я запомню. Кого еще стоит опасаться? Девчонка заулыбалась, на секунду отвела взгляд к стоящему метрах в двадцати от них Луи, и изрекла весьма заговорщицки. — Рыжих волшебников в шляпах и в балдахине, бойтесь рыжих, сэр. Знакомы с Лилит? Бог лепил ее из красной глины, и рыжеволосая она оказалась в аду! — Кому тогда доверять? Мужчина с каждой секундой выглядел все веселее и веселее, ладонь застыла на дверной ручке медля с закрытием дверей, голубые глаза сверкали от уличных огней. — Блондинам, — белокурая неосознанно заправила прядку волос за ухо, — но лучше никому не доверять. Полейте аконит и купите бусы из черного турмалина, ну все, нам пора, счастливого хэллоуина, сэр! Незнакомец бросил уже в спину уходящим негромкое “ и вам того же “ и привалился плечом к косяку, под нос себе только заключил что-то об аконите, довольно скоро задумываясь о чем-то совсем ином, настолько далеком от мира, что и подумать страшно. — Дядя Рудольф! Шах разбил эту, ну, штуку под семечки. Тут все в тыквенных семечках! Послышался девичий голос из кухни, а потом громкий мальчишечий вскрик и смех, грохот, кудрявые мотивы Мари Лафоре. “ в чем же твой секрет, Сан-Тропе? “ Рудольф Норфолк вздыхая закрыл двери.

***

— Ну наконец-то, не замерзли хоть? Ночью все-таки холодно, надо было вам пальто дать. На пороге всю их еле-еле идущую шайку с сумками конфет наперевес встречали Арни и Дуглас, Фреда с Жанин быстро подхватили на руки и утащили по спальням не снимая измятых костюмов, а Луи осталось лишь сбросить все сумки на порог и с трудом одолевая прихожую лестницу сесть в кресло за стол. Он прикрыл глаза на несколько мгновений, стянул с головы шляпу, потер глаза и выразительно зевнул. Через секунду разум уже покрыла теплая пелена сна. В окнах едва стыл рассвет, и вправду стало холодно, даже мухи не летали а наверное прятались по прокосам и завалинам. Утром назвать то было сложно, для Луи давно уже не было различий в днях, ночах и прочей ерунде, вставал он ночью, спать ложился два раза в день — после работы на четыре часа, и перед работой — на три, снов не видел, а когда просыпался то и вовсе не сразу понимал где он и кто. Луи сквозь дрему ощутил как ползет что-то по руке, глаза открывать не хотелось, он тогда лишь прикусил щеку изнутри и нахмурился. Пусть ползет, слишком слаб был его интерес. А во сне хорошо, как и дома, теплое кресло отлично подходило под голову, пятки зарылись в старый ковер, руки покоились друг на друге. Пахло тыквенным пирогом, а еще мылом, Дугласом, Эдной, Лирой… проспать бы так до полудня, остаться в небольшой столовой до самого заката, чтобы вроде то и присутствовать, а вроде и нет! Как тень от шкафа зарыться полностью в том ковре, и чувствуя лишь тяжесть своего тела и оседающую пыль, слушать как там все живут. Как бы пришли Лира с Арни раскладывать по коробочкам семена овощей и цветов, как одна из них бы начала напевать старые неаполитанские песни а другая бы подхватила, как Арни бы состригла базилик с лотков на подоконнике, как засмеялась бы от чего-нибудь, потом бы открыли окна и Луи бы щурился на свету, слышал шуршание листвы, звон велосипедов и прочего-прочего-прочего. А потом бы пришел Дуглас Берч, уселся бы у окна с газетой и стал бы потирать с умным видом усы, пить бренди и изредка подзывая к себе Лиру, читать ей вслух всякий их любовный бред из газеты, от которого потом Лира ходила сияющая и рдеющая. В конце концов обязательно пришли бы под аккомпанемент собачьего лая и смеха Фред с Жанин, усадили бы рядом с собой на полу Лу-Лу, того который шпиц, и Жанин бы начала рассказывать им о своих волшебных снах, воспоминаниях и мыслях. Она бы крутила на пальце светлую косичку, иногда щурилась бы и улыбалась зияя дыркой от молочного зуба в нижнем ряду, а Фред бы непременно все слушал и запоминал. Он был, пожалуй, единственным, кто честно верил Жанин. Столовая бы наполнилась ее пугающим чудом, которое даже для Луи порой бывало слишком тяжелым. По углам притаились бы нефилимы, золотой Август вел бы за собою Клеопатру, та ступала бы с тяжестью, оставляя под собой следы песка, крови и слез. В Ниле тонули бы один за другим Антинои, новую Гиперборею заселили бы динозаврами, алхимики за столом создали бы человека, который едва открыв глаза стал бы реветь громко-громко и бить по ним руками, не выдержав алхимики бы плюнули в его сторону и пошли в Египет к Августу и Антиноям — создавать золото из меди, цедить вино Дионису и петь песни о трех ветрах, таинственном доме под странным и длинным номером и человеке из ольшаника. — Луи, спишь? Просыпайся дружок, поесть надо перед работой. Он открыл глаза, прокашлялся и обратил взгляд на руку, там где все еще что-то ползло. Ничего там не было, Луи потер руку и ощущение исчезло. У стола крутился Дуглас, нарезал две красные хорошие груши, потом сложил их в небольшую деревянную коробочку, добавил булок, орехов и ветчину, закрыл коробочку, и отодвинув ее в сторону принялся кромсать базилик ножом. Луи с минуту наблюдал за ловкими деяниями, а когда ему под нос вдруг поставили блюдце салата крупно вздрогнул. — Умойся сходи, еще переодеться успеваешь. Дуглас ушел на кухню напротив столовой, там уже слышалось журчание и звон сковороды, гудение вытяжки, утреннее радио. В окнах теперь точно были предрассветные сумерки, такие, какие он любил — чуть пасмурные, в подмерзшем влажном стекле, серо-голубые и спокойные. Мужчина скоро вернулся с тарелкой и чашкой кофе, поставил это все к салату а сам сел к окну встряхивая свежую газету. — Тебе письмо передали, сразу как ты ушел принесли. Маршалл огляделся, письмо нашел чуть поодаль от еды на столе, вскрыл слабыми и неловкими пальцами, желтая бумага приятно хрустнула, оказалась это вернее записка, написанная на обратной стороне использованного и перечеркнутого листа из чековой книжки. “ потому, как сбиваешь ты мне, Луи, всю стабильность своими пропусками, вручаю я тебе на сегодня дополнительные фонари на центральной улице. Все до СВСЦС, с тобою пусть поезжает Тони. P.s. не изъявишь желание — вычту четверть из жалования. “ Луи хмыкнул и принялся за еду. Пожалуй много он в последнее время пропускает, впрочем, почему же в последнее время? Такова жизнь у Луи была всегда, не считая пары призрачных детских годов с родителями. Быть может, он сам человек других дней? Не его это все, и жить ему надо другую жизнь, а потому никак не может он привыкнуть. — Кто пишет? — Комендант, сударь изволил снизойти до моей пропащей персоны и даже бумагу не пожалел! Надо же, до чего дожили! Дуглас усмехнулся, поднимая на него взгляд и приглаживая усы. — Проснулся значит. А погуляли как? — Чудесно, в следующий раз пойдешь ты, Берч. Луи выпил залпом кофе, принялся за яйца в светлом и тонком мясе под перцем с кинзой. — Поговорить хотел, ну, я ведь все обдумал. Дуглас положил газету на подоконник, сделался умным и важным, глядел без доли той привычной печали, что извечно кутала его глаза. Маршалл внимания много не обратил, продолжил есть, мелко поглядывал на него. — Я очень был обеспокоен от всей этой ситуации с детективом, но, Луи, ты, пожалуй, должен был быть обеспокоен еще больше — не твоя вина, что этот мерзавец стал мелькать в твоей жизни, вернее, появился в ней в тот день. Кто такая Акилльз? Прости, мне жаль, что у тебя произошла печальная история, но я совсем ничего не понял из твоего рассказа вечером. Луи пожал плечами. — Я поехал за девушкой на северный блок, она была феей, потом напился и меня нашел Рудольф. Он не так плох, судя по всему, я ему чем-то понравился. Дуглас опешил. — Чем? — Надеюсь, что не красивым личиком. Или, может, он питает слабость к молодым парням, этакий развратитель, непонятно откуда взявшийся и непонятно почему оставшийся. Маршалл усмехнулся а Берч вдруг помрачнел, видно не оценив шутку. — Да чего ты Дуг? Это маловероятно, а вот то, что он просто чудной — это да. Они все солдатики такие, знаешь же, как меня самого воротит от них. — Если и правда он такие намерения преследует, то это все надо гнать! Луи кивнул. — Не переживай и не расстраивайся, ты знаешь, а я ведь даже нахожу это все весьма полезным. — Чем же? Юноша важно поднял палец вверх пережевывая мясо. — Вот смотри — мы о нем ничего не знаем, ни намерений, ни дел его прошлых. А если я ему буду симпатичен, то шансов узнать будет больше. Лазутчиком становится не буду, но ситуацию знать, Дуглас, нам нужно. Потому и хочу ему немного в доверие втереться, а мне и не страшно — я ведь городской рабочий, со мною одни офицеры в отставках да работают, считай, алиби найдется. Дуглас с сомнением понурив взгляд все же ответил. — Нет, врать не буду, но ты для меня еще совсем мальчишка. Я тебе такое доверить не могу, Луи. — Я тебе тоже врать не буду, Дуг, но я тебя спрашивать был не намерен. Я за вас за всех переживаю, если не буду я все узнавать, то делать это рванете вы с Лирой. Но пойми — вам это совершенно небезопасно вершить! Статуса по городу нет, связей нет, документы вы изворачивать не умеете. Я же даже не совершеннолетний, Рудольфа и так за такие знакомства по голове не погладят, меня вообще никак не обвинить. Но опять же — не переживай, может он вообще хороший мужик! Луи доел, задорно поднялся с кресла и взял со стола небольшую деревянную коробочку с обедом. Дуглас сидел хмурый, но, до тех пор, пока он не нашелся в словах, Луи поспешил шмыгнуть в прихожую. Он правда зачем-то взял шляпу, что ранее сбросил, да и переодеться не успел. — До вечера, я к тебе в пекарню загляну, не закрывайся слишком рано. Входная дверь захлопнулась.

***

Луи Маршалл глубоко вдохнул ледяной, словно бы горный, воздух и улыбнулся. Это было вполне себе замечательное утро, встречавшее его по всем традициям хорошо — гладенькой плиткой на главной авеню, огоньками прошедшей ярмарки и запахом конопляного масла вперемешку с холодом. Скиталец ехал ровно, вуаль шляпы мягко касалась шеи и плеч, замечающие его дети в окнах улыбались и начинали махать руками. Высокое голубое небо еще в ожидании рассвета становилось все светлее и светлее, механические развалины меди и всего прочего цепляли листву, рыжую и мертвую, такую, что Луи заглядывался влюбленным взглядом на них. Хоть и не чувствовал он разницы между утром, днем и вечером, но точно знал — рассветы для него ценнее любых других мгновений и мигов дня. Тони ранее встретил его еще на въезде в авеню, боялся разминуться, рассмеялся с ведьминского костюма, спросил о причине пропусков. Он был мужчиной хорошим, бывший офицер без семьи, не особо стар, ни толст, ни худ, они с Луи за время работы сдружились, как Тони, пожалуй, сдружился со всеми по их сфере. Маршалл поблагодарил за пригнанный к дому велосипед с лестницей, они завели беседу… Теперь же Тони уехал на начало авеню, а Луи к самому ее концу — на СВСЦС, и встретиться они должны были на середине — часа через три. Скиталец со скрипом остановился у болезненно — знакомого здания, и юноша скоро и шустро принялся за работу. Мимо проплывали редкие автомобили, почтальоны, собаки и кошки. В тесном шуме благородной жизни мимо Луи прошло с несколько пучков детей, за которыми уже вальяжно и горделиво шагали пожилые гувернантки, ведущие их в церковь. Ребята в кукольных и замечательных костюмчиках стучали туфлями по гранитной дороге, потом замечали Луи у самой верхушки фонаря, улыбались и переглядывались, вздымали вверх ладони. Вдоль всего центрального штаба фонарей было с двадцатку, а посему возился Луи с ними долго. Но с самого начала, еще держа в руках письмо от коменданта, в душу засело предчувствие. — Да, Виктор приедет за ними после обеда, да ничего страшного Колет! Нет-нет, что ты, мы отлично проводим время, знаешь ведь, я всегда рад забрать ребят на пару дней. Из штаба в мундире да расстегнутой шинели выплывал “ как «нате»! “ Рудольф Норфолк. Луи застыл, поправил шляпу, так, чтобы лица не разглядеть, спрятал под вуалью ладонь. Рудольф буднично встал на середине подъемной лестницы и закурил, продолжая говорить с кем-то по хитрой телефонной трубке. — Сходим куда-нибудь, с Шахом нас правда по ресторанам не пустят. Ну, может быть свожу их к набережной, до моря то далековато будет. Как твое здоровье? Мужчина замолчал на минуту. Все то время Луи в двух метрах от него на самом верху лестницы заинтересованно глядел на штоф с маслом, на потухший фитиль за стеклом фонаря. На глаза Рудольфу попадаться не хотелось, все же, военный его мундир вызывал исключительное отторжение. Разведать все он успеет, правда не тогда, когда спал Луи пятнадцать минут за ночь, а на голове ведьминская шляпа с излишне уж вычурной вуалью. — У меня? Да, голова все… ну, говорят ведь, мигрень обостряется к осени, магнитные бури, все дела. Доживем до зимы! Ой, поеду на неделе к своему этому алхимику, может новое что-нибудь скажет. Лицо Норфолка было столь расслабленно и спокойно, что невольно Луи расплылся в улыбке. Слова его о магнитных бурях Луи позабавили, последний раз ему на них жаловалась старушка Арни. — Колет, милая моя, не надо сейчас начинать. Скажи лучше муженьку, чтобы собаку свою перед тем, как ко мне сослать, вычесывал! Вся постель опять в пуху, вот ведь, — мужчина сказал несколько кудрявых фраз на незнакомом языке, судя по всему, хорошенько выматерив кого-то. — спать невозможно. А? Не знаю, кормлю всех хорошо, Марсель поел вчера полностью обед, ужин, я птицу запекал с овощами. Ну, Мирана сладкого наелась, печенье пекли… да. Он громко рассмеялся, вновь сделал затяжку и переминулся с ноги на ногу. — Пока что осваиваюсь, так быстро заселили меня в этот дом, совсем непривычно. Зато соседей нет, в трактире персонал испортили. Понимаешь ведь, мне же нужно чтоб побольше и подальше, я бы и за городом жил, ты знаешь какие там дома хорошие? Очень красивые, светлые, кухни огромные. Прямо чтобы в спальне выход на океан, и мне вообще ничего больше не надо. Работа, во всем работа виновата. Рудольф докурил сигарету, огляделся в поисках урны, но не найдя, просто опустил руку с еще тлеющим окурком вниз, и продолжил разговор по телефону. — Приезжайте все вместе в декабре, сходим куда-нибудь, Виктор мне с того января все обещает. Понимаю, что работа, но ты ему скажи, нечего с головой в нее улетать, у него вон дети по часам растут! На несколько секунд он замолчал, тогда вдоль штаба проехал автомобиль разнося темный и густой пар, Луи сдержался чтобы не закашляться, а когда вновь обратил внимание на Норфолка, тот уже стал каким-то до жути печальным. — Все нормально, ну, пока Колет, маме привет, ага… Он отключился. Телефонная трубка убралась тут же в карман шинели, черные густые волосы растрепал ветер. Постояв с минуту Рудольф развернулся прямо к Луи, а подняв взгляд вверх крупно вздрогнул и выронил из пальцев тлеющий окурок. Луи тоже замер, ему почему-то показалась очень хорошей идея притвориться кем-то совершенно другим, все равно под вуалью лица было не разглядеть, а странный балдахин скрывал не только общую комплектацию, но и любые намеки на человеческое тело. Все это выглядело скорее как пугало, чем костюм. В следующую секунду Норфолк усмехнулся, и покачав головой обошел фонарь, что-то говоря себе под нос. Оставшиеся фонари Луи тушил находясь в довольно странных мыслях, душу вдруг начала грызть совесть, надо же — слуга чести и нравов влез в чужой разговор, хоть и слышал лишь одну сторону, но это было просто-напросто непозволительно. Он встретился с Тони, предложил отобедать, и они поехали к реке. Разговором получилось отвлечься, но потом мужчина особо довольно улыбнулся, потер шею и уехал. Луи тоже тогда ждать чего-то не стал, собрал вещи, поднял вуаль шляпы и поехал домой. Там уже свалился в своей спальне на постель, и через несколько минут ощутив знакомое шевеление на руке, уснул.

***

Рудольф Норфолк залпом выпил стакан воды, с нескольким сомнением поправил на себе простую рубаху, получше натянул перчатки под рукава, и из спальни вышел перекатывая на языке горький вкус таблеток. От сумасводящего некогда ампира сего поместья у него разболелась голова, что было тревожным знаком, жить ему пришлось бы еще долго — до конца службы в Софии, в трактир возвращаться было просто глупо, а требовать другое пристанище не позволяло данное почтенным отцом воспитание. В конце концов, не за уютными стенами Рудольф приехал из столицы, впрочем, жаль, что не занялся он вопросом проживания сам, а доверил это извечно взвинченной герцогине, которой дай волю — поселила бы его на свалке, а королеве побежала докладывать, что любимый фаворит отлично проживает в прелестном доме, посреди культурного города Софии. Норфолк задумался, в общем-то, он ведь действительно посреди Софии, живет теперь в прекрасном доме, герцогиня Виктория сжалилась и даже послала ему водителя Вилсона, потом лично позвонила и спросила о дополнительных работниках для поместья. Рудольф тогда отказался, Вилсона Кука — давнего старшего товарища, с которым знаком он был с юности, вполне хватало. “ Значит, не с того у меня голова болит ” — подумал Рудольф. В главной зале уже вовсю играла музыка, от по-приятному прохладного ветра вверх взметали балконные портьеры, свет и смех как лучистые мячи сталкивались об одну стену, улетали куда-то вглубь дома, возвращались врезаясь прямо в спину мужчине. Племянники — двенадцатилетние Марсель и Мирана, похожие друг на друга как две капли воды, играли в странную и неизвестную Рудольфу игру. Он скромно улыбаясь присел в низкое кресло у стены, вытянул с тумбы оставленную курительную трубку и раскуривая ее принялся читать газету. Вместе с детьми бегал и пес — Шах, купленный брату и сестре отцом на двенадцатые именины, молодой золотистый ретривер. — Раз, два, три — считаться надо. Ты — солдат из шоколада. Марсель громко начал рассказывать считалочку, тыкая то в свою грудь, то в плечо сестры. Та поймала в руки Шаха, и еще переводя дыхание от плясок наглаживала его большую голову. Они оба осели на полу, и стало даже словно тише. — И четыре, пять и шесть, у тебя рубашка есть! При дворе вся свита в страхе: ведь король-то без рубахи! Палец застыл на плече Мираны, та вскочила, сделала два пируэта и закрыла глаза ладошками начав выкрикивать новый стишок. — Слышу, слышу, слышу, слышу, кто потопал и куда! Кошка прыгнула на крышу, и пропала без следа! Раз, два, три, четыре, пять, я иду ее искать! Марсель уже успел убежать из залы, по топоту наверху Рудольф понял — на третий этаж, в поисках его Мирана убежала на первый. Этих кучерявых ребят, похожих больше на свою мать чем на отца — брата Рудольфа, Виктора Норфолка-Гай, который женившись, счел отличной идеей взять двойную фамилию, Рудольф к себе брал на многие праздники. Занятые супруги крутились оба в военном деле, но скажем прямо — заниматься детьми у почтенных людей никогда в моду не входило, так Рудольф и вызывался побыть гувернером стабильно раз или два за месяц. Понимал — еще шесть лет и любимых племянников отдадут в приписанный полк, Мирану, может, отправят на учебу в женскую академию, и у Норфолка просто не останется света в монотонных и тяжелых днях, которые от страшного одиночества, именно таким оно и было, потому как после двадцати девяти лет одиночество другим быть не могло, будут лететь как минуты. Рудольф поступал нечестно, он чувствовал, в страхе перед собственными дьяволами прятал себя за спинами близких людей, но не знал как бороться иначе. Через несколько минут Мирана прибежала обратно, уперла руки в бока и посмотрела со всей своей серьезностью на Рудольфа. — Дядя, ты помог ему? Да? — Ни в коем разе, знаешь, я и сам тут совсем еще не нахожусь, недавно вот опять перепутал кладовую с гостевой… Мирана усмехнулась, а потом потянула его за большую как лист лопаты ладонь, и повела к коридору. Курительная трубка опасно покачнулась, прежде чем мужчина успел поставить ее на тумбу. Они вышли в коридор, Мирана ладонь его выпустила, очень уж неудобно ходить за руку с высоким как шкаф человеком, другое дело, низенькая гувернантка дома, в Авроре! Она то постоянно держала их с братом за руки, Миране это больно нравилось, особенно, если с другой стороны будет какой-нибудь воспитатель или кухарка, и можно будет оторвать от земли ноги и попросить поднять себя выше. — Я знаю, что он выбежит если я на втором этаже зайду в одну из комнат, и побежит сюда. Нужно чтобы ты его перехватил, а потом позовешь меня, но не отпускай сразу, вдруг убежит. Рудольф доверительно кивнул, привалился к стене плечом и по-воински отдал честь, расплываясь в улыбке, девочка улыбнулась в ответ, а потом убежала наверх, придерживая кончиками пальцев бархатные края платья и стуча по полу туфлями. Он простоял так с минуту, вновь задумавшись о постороннем, в голове крутился странный незнакомец в ведьминском костюме на фонаре, белокурая девочка, что с таким задором уверяла его не доверять рыжим людям… на первом этаже в дверь постучали, и Рудольф поспешил к лестнице. — Ну привет! Прости уж, что задержался, как ты тут с ними? На порог безапелляционно зашел Виктор Норфолк-Гай, снял с головы меховую фуражку, и встряхнув взмокшие блондинистые вихри волос, присвистнул оглядывая прихожую. — Ничего себе, недурно, весьма недурно. Давно заехал? Одет он был на удивление Рудольфа в “ гражданку ", в простое пальто, клетчатые и широкие брюки, когда с рук стянулись изумрудные бархатные перчатки, на пальцах засверкали три золотых перстня. Виктор был старше, и совсем скоро исполнялось ему тридцать семь, но с каждым годом все сильнее он заражался привычкой молодиться, с которой долго боролась их почтенная мать. Вот и тогда мужчина с порога одарил поместье дымкой своих духов, о, Рудольф то амбре помнил очень хорошо, еще студентом Виктор заимел себе привычку обливать свои белые волосы литрами этих духов, и искренне удивлялся тому, что молодые дамы лишь строили сердобольные лица и игнорировали его. Потом, правда, брату устроили урок жизни. Стоило один раз заехать в отцовский гарнизон, так ему один особо флегматичный солдат с подвешенным языком и высказал все, а юный Виктор был натурой раним, потому еще с несколько лет отказывался он даже от ароматных ванных лосьонов, только изредка натирал кожу лица венецианским маслом из тмина и даммара. Рудольф неловко перехватил его руку, брат шустро ее пожал, потом потрепал по плечу, до волос уже с восемнадцать лет как ему тянуться было просто неудобно — при своем не слишком то и малом росте, нос его доставал лишь до плеча. — Здравствуй, да на днях, как добрался? — Знаешь, хорошо! Водитель за пару часов домчался, хорошо, что меня на границу с Софией определили, теперь хоть каждый день к тебе на чай! Виктор снял с плеч пальто, под ним оказалась пестрая рубашка, гладенький и едва ли не дамский платок, Рудольф поспешил пальто забрать и отнести в гардероб. — А работников то нет у тебя? — Зачем? Не люблю я посторонних в доме, мне Вилсона выслали и хорошо. Виктор рассмеялся проходя вглубь по коридору. — Чудной ты, ну-с, сперва чай попьем? Мне если честно ехать пора, но часок найду пожалуй. Где мои чертята кстати? Братья прошли на кухню первого этажа, Рудольф уж было потянул руки к сервизу на аккуратной консоли у окон, но заметил как Виктор выудил из маленького чемоданчика под боком запечатанную в форзацный лист бутылку вина, и обойдя консоль достал уже два бокала-бордо и графин с водой. — Наверху, что пьем? — Мускат, Венгрия, одиннадцать лет. А регион лозы не найду, что-то зрение подводить стало. Виктор повертел в руках бутылку и передал в руки Рудольфа, тот слабо качнул ее, потом глянул на плотное темное дно с ямкой, и хмыкнув поставил на стол. — Эгер, верхнюю Венгрию стыдно не узнавать, постарел ты что-ли? Виктор присел в кресло, как-то действительно старчески потер свой лоб и вздохнул. — Уволь, ты с детства по бутылке узнавал, какая мышь вдоль бочки пробегала и кто его при перевозке в порту сливал… — мужчина подтянул к себе бокал, глянул в пустые стенки и чуть задумался. — если мускат, то сыра бы надо, есть у тебя? А то я могу и солдатика до местного салона отправить, он на улице ждет. Рудольф махнул рукой, взял графин и открыв хитрую холодильную камеру прямо под полом поставил его вниз, оттуда достал небольшую стеклянную пиалу с колпаком. — Как это ты в гражданке да с солдатиком? — А вот так. Первый чистый будем? — Ну, не кипятком же разводить, вино то не красное. Ко второй остынет уж вода, да и нам с тобой не семнадцать. Норфолк встал, потом рассеянно замотал головой в поисках ящика, и через пару минут нашел струнную сырную “ гильотину «, поставил ее на стол и сел в кресло напротив брата. Тот откупорил винную бутылку, разлил немного по бокалам и приподняв свой деловито ухмыльнулся. — За твое светлое имя, Рудольф, и за их чудные нравы. Они выпили. Потом обсудили детей, прошедший праздник, и то как и куда Рудольф с близнецами ходили утром, Софию, некоторые здания на главной авеню, Виктор начал бурно расхваливать новых поступивших к нему курсантов. Рудольф не понял когда разговор вошел в непонятное и нежеланное русло, он сидел трезв, поглядывал на уже постепенно тускнеющее небо в окнах, ел сыр уже и не выпивая. Они все же пропустили три бокала чистого вина, а развели лишь к четвертому, когда сидели уже с пару часов. В один момент просто Виктор мечтательно вздохнул, достал из кармана портсигар и прикуривая сказал. — Как ты это все-таки хорошо сказал, нам не семнадцать… Он выпил, выпустил дым шевеля розоватыми губами — одна из его красивых особенностей, с которой раньше цеплял он множество взглядов девушек, и посмотрел на Рудольфа с тоской. — А помнишь те года? Я, признаться честно, до сих пор не вижу в них особого различия от годов двадцати или тридцати лет. Мужчина в ответ тихо рассмеялся. — Ты и представить не сможешь… нет, когда мне было семнадцать, все было совсем по-иному! Что плохого было в том, чтобы любить весь мир когда тебе семнадцать? Мне жаль тех, кому пришлось взрослеть в этот нежный и волшебный возраст, но я рад, что не пришлось мне. — Рудольф задумался. — Ох, ведь я иногда общаюсь с молодыми ребятами, это совсем другие люди, Рудольф. Гордые и суровые нравы, жестокие слова… мы не были такими, в семнадцать даже ты, здоровяк, напоминал мне смущенную девушку, робеющую от чужих глаз. Рудольф рассмеялся. — А ты напоминал мне пижона, особенно когда красовался перед дочкой нашего коменданта. Надевал ту свою жилетку, рвал цветы с клумб у штаба, а помнишь, как тебя грозились отстегать за найденные непристойные стишки, которые ты еще не успел отправить своей подруге? — Конечно помню! Ведь это ты мне их и писал, а я наивно думал, что ты действительно поможешь мне сблизиться с той дамой. Они оба рассмеялись, потом Виктор совсем развалился в кресле и прикрыл глаза. — Нет, все-таки, вправду сейчас они другие. Жестокие, холодные как глыбы, особенно эти юнцы без царя в голове. Я теперь даже переживаю, как бы получше воспитать Марселя, характер у него… Рудольф посмотрел на него возмущенно. — Уволь, дети у тебя замечательные, в моем присутствии не смей даже что-то против них говорить. Да и мал он — чувств больше, чем у нас с тобой в сумме. Виктор вновь открыл глаза, они оба задумались. — Я недавно стал знаком с таким юнцом, но он не из высокородных похоже. Рудольф невольно потер пальцами губы, а брат заинтересованно налил еще вина. — И сколько ему? — Лет двадцать по поведению, да я бы и больше дал, но выглядит он слишком молодым. Как это так случается, что у таких молодых людей может быть такой уставший взгляд? Даже, вроде бы, тяжелый. Виктор хмыкнул. — Не высыпается может, а вообще, сам же сказал, что не из высокородных, у этих людей других взглядов не бывает. — Ты не понял, он вообще весь странный! Понимаешь? Вот взгляд то тяжелый, а глаза словно детские еще, а еще мне ночью девочка одна как раз про рыжих сказала, как будто, ну, уже все на свете знают, что я что-то да… я совсем не понимаю, что чувствую, будто… — Рудольф осекся. Из коридора прибежали Мирана с Марселем, облепили отца с довольным видом, а потом Мирана сердито глянула на Рудольфа. — Не стоял и не ловил! Мужчина улыбнулся, встал с кресла и начал убирать вино с бокалами. — Прости уж, поймала сама? — А то! Виктор погладил обоих по головам, и что-то шепнув чуть поднялся в кресле, а ребята вовсе убежали обратно. — Ты фанатик, Руди, я тебе человек близкий, а посему знаю о чем говорю. И людьми ты за-ни-ма-ешь-ся, — Виктор специально проговорил это по слогам, доедая последний ломтик сыра. — оттого тебе с ними и сложно, оттого ты и делом своим живешь. Не увлекайся людьми, а лучше и не влюбляйся, тогда я за тебя буду рад.

***

Рудольф Норфолк стоял в тени тополя слишком долго. Уже окончившийся закат налил облака тяжестью и сонливостью осенней ночи, наполнил улицы тьмой и прохладой, редким звоном автомобилей, поездов и людей. Все напоминало ему маленький черный шар, в котором кроме собственного дыхания нельзя было расслышать любой другой, посторонний но живой звук. Чтобы сохранить его в своей памяти и не видеть ту тьму, спать прокручивая его во снах, любить его и ненавидеть. Сделать из него молитву, птицу, клинок, убить себя им и ради него. Рудольф сжал в карманах ладони, закусил щеку изнутри. Пекарня была совсем рядом, там в абсолютном желтом свете, словно бы вместо ламп горел огонь или сияло живое авустовское солнце, за прилавком улыбаясь отчего-то стоял пекарь, рядом за столиком Луи Маршалл писал что-то в свой блокнот, Рудольф его видел еще в первую их встречу в этой самой пекарне. Тот спокойный уют сеял сомнение, помешает ли он сейчас? Стоило ли вообще приходить? Луи выглядел столь расслабленным, хорошим и каким-то до боли простым, в молочной рубашке с забавными рукавами-колокольчиками и широкими манжетами, с карандашом, который он то и дело крутил или начинал на него накручивать передние прядки волос, с вытянутыми под столиком ногами. Рудольф вдохнул, выдохнул, и пошел к пекарне. Стоило ему войти, как улыбка на лице пекаря исчезла. Низкорослый мужичок хмуро оглядел Норфолка, после сжал челюсть, и Рудольф, право слово, растерялся. — Добрый вечер. — он спешно взглянул на Луи, тот тоже поднял взгляд, подтянул ноги и выпрямился. — здравствуйте Луи. Маршалл с секунду сомневался, прежде чем приветственно кивнув поздороваться. — Здравствуйте. После этого Рудольф прошел к пекарю, улыбнулся и протянул из портмоне одну купюру. Мужичок выгнул бровь. — Наслышан о чудесном чае, который здесь подают. Можно ли две порции с собой? — Ягодный, красный, лаванда и груша или с ирисом. — монотонно проговорил пекарь, забирая купюру и начиная высчитывать сдачу, потом молча положил ее на прилавок и выжидая прищурился. — Луи, какой посоветуете? Рудольф глянул на него, юноша увел взгляд к окнам. — Грушевый. Пекарь ушел в помещение за прилавком, через минуту уже было слышно, как на конфорку ставится медный чайник, мелко хрустят и трещат угли в печке, а он сам пересыпает из одной пиалы в другую чайные травы. Мужчина забрал сдачу, поправил пальто и подошел к столику. Луи подобрал блокнот и взглянул на него. — Не нарушу ваш покой, если подсяду? — Нет, совсем нет. Рудольф двинул плетеное кресло в сторону и присел. — Действительно хороший чай? Луи кивнул. — Не сомневайтесь, сэр. Свежее трав в Софии просто не найти, камелии выращивает далеко от города знакомая Дугласа, ну, пекаря, мистера Берча. Он сам отлично справляется с заваркой чая, тонкий мастер своего дела. Говорил он это необычно гладко и со вкусом, Рудольф на мгновение завис, неожиданно вспоминая как в молодости и сам очень уж любил тему чая и трав. — Но знаете, раньше он подавал и чай из узких листов с маринового дерева, и будь сейчас те славные времена — я посоветовал бы вам его. Технология сбора и заварки отличается, но по итогу выходит великолепный чай, с сильным вкусом и вот, как бы так выразиться… За стойку вернулся Дуглас Берч, оглядел вновь Рудольфа и недовольно начал листать странную тонкую книгу. Луи сник, и Рудольф понятливо тоже, они промолчали еще с пятнадцать минут, прежде чем пекарь шмыгнул в то помещение, и вернулся с двумя картонными стаканами чая и крышками поверх. Мужчина тогда взяв себя в руки наконец спросил то, ради чего и заявился в пекарню. — Не желаете ли составить мне компанию в вечерней прогулке? И Луи тогда малость опешил, Дуглас недовольно кашлянул в сжатый кулак, а Рудольф пошатнулся. — Почему бы и нет? И Маршалл шустро натянув пальто, длиннющий желтый шарф и сумку, поспешил увести детектива из пекарни, пока она не превратилась по вине Дугласа в кровавую баню. Шли господа по городу недолго, сами собой ноги свернули к ольшанику, вдоль которого стелилась парковая тропинка и редкий ряд фонарных столбов. Мужчина отдал один стакан Маршаллу, и кроме тихого бултыхания за картонными стенками ни один звук не решался разрезать вечернюю тишь. Рудольф за те недолгие минуты их пешей прогулки до ольшаника стал для себя подмечать великое множество деталей, которые грозились надолго остаться в памяти. Луи ходил медленно, а еще с идеальной осанкой, судя по всему, имея привычку мотать головой по разные стороны и оттого запинаться. И когда шел он, то часто сбивал подошву, потом старался идти ровнее, по итогу ничего не получалось и Луи отдаленно напоминал либо малость пьяного человека, либо рассеянного мальчишку. Рудольф внутренне рассмеялся, как они были похожи в этом! После этого заключения, мужчина начал подмечать для себя и другое — внешний мир. Далекое небо, слабый ветер, каменная дорога казалась мягкой и теплой, а вот руки его наоборот — стали слишком холодными, и пришлось прятать их в карманы. В какой-то момент Луи усмехнулся, поднял голову к небу и задумчиво выдал. — Я так и не рассказал про чай. — Расскажите, вас интересно слушать. Мимо проплывали ольховые заросли, где-то позади остался город. — Тонкие и молодые листья собирают всегда во время дождей, это примерно середина мая, раз в год уделяется ровно две недели для сбора. Некоторые семьи раньше даже праздновали в такие дни, в моей артели, когда я был ребенком, было принято оставаться дома и печь пироги с дикой спаржей и рыбой. Это для лучшего дождя, нельзя было отпугивать тучи, иначе сборы прекращались и в лавки не поступало ни одного ящика листьев. Рудольф качнулся. — Мой дедушка, кажется, тоже праздновал это. Луи вдруг с малым удивлением взглянул на него, но промолчал. — Вы из Авроры? — Да, так сильно бросается в глаза? Мужчина отпил из стакана. — Не люблю столицу, и дождей там нет, лето скудное а зима холодная и нескончаемая. Камелии там не растут, сплошная степь. — Я тоже не люблю Столицу. — понимающе выдал Рудольф. Луи опешил и нахмурился. — Вам позволяет звание так говорить о городе, в котором проживает ее величество? — А вы видите на мне мундир? Норфолк на секунду сделался печальным и уставшим, смиренно заглянул в чужие глаза. — Если бы я его видел, то мне хотя бы была более ясна цель этой прогулки. Луи выпил. Они оба замолчали на полминуты, потом Рудольф остановился, парню пришлось тоже. — Простите, Луи, но не стоит думать, что я намереваюсь добиться чего-то дурного, у меня и в мыслях не было, чтобы посметь вас оскорбить или задеть вашу честь. Я лишь желаю с вами дружеских, или хотя бы приятельских отношений, не поймите неправильно, если того не желаете вы, я приму это и постараюсь исчезнуть из вашей жизни. Маршалл потупил взгляд в его плечо, нервно сглотнул, а внутри даже издал смешок. — У меня будет несколько условий. Рудольф облегченно улыбнулся и они вновь зашагали по тропе. — Прекратите отвечать вопросом на вопрос, не приходите больше к Дугласу Берчу а пишите мне письма, и мы будем встречаться для бесед. И не надевайте на встречи мундир, иначе я буду разворачиваться и уходить. А еще, — Луи сказал это особо сердито и требовательно. — не вспоминайте тот вечер, когда вам пришлось тащить меня до дома. Мужчина тихо рассмеялся. — Я принимаю ваши условия, вы так смущены тем вечером? Луи, но с кем не бывает, по молодости и я напивался… — Рудольф! Знаете, я продолжу свой рассказ про чай. — Будьте так любезны. И Луи принялся с важным видом рассказывать, Норфолку оставалось лишь слушать и задавать редкие вопросы. Юноша смешно приподнимал брови когда рыжая челка начинала лезть в глаза, от прохлады или собственной природной сердитости по худой челюсти как у воеводы или молодого капитана гуляли желваки, руки то и дело принимались что-то показывать в воздухе, обычно Луи просто соединял указательный палец со средним, и начинал кружить ими что-то объясняя. — А вот знаете, как готовят порошок из шпанских мушек? Эти зерна по такому же принципу мельчат, потом добавляют сухой лимон, заливают все сливками и спускают под снег в глиняном горшке. — У нас все делают иначе, сперва варят настойку из миндаля, потом разбавляют сливками и бросают зерна цельными, но под снег опускают тоже. Вы пробовали такой ликер, Луи? Маршалл кивнул. — Да. Как по мне, кофе из этого получается вкуснее алкоголя. — Не могу согласиться, кофе из таких зерен становится слишком крепким при остывании. Луи рассмеялся, потом деловито глянул на собеседника. — Кофе априори крепким быть не может, это ведь вам не коньяк. К слову, так я и определяю людей, что любят выпить! Вы начинаете приписывать вкус алкоголя к напиткам совсем другого сырья. Прогулка их длилась с несколько часов, прежде чем они вышли в сторону дома номер 561328201. Уже прощаясь, у порога, Рудольф напоследок достал из пальто маленькую записную книжку с карандашом, шустро начеркал там свой адрес и всунул в ладонь Луи. — Напишете мне? В следующую нашу встречу можно прогуляться по набережной или пустому пляжу, там довольно спокойно, но я был бы рад и просто принять вас в свой дом, вечера все холоднее. Луи мельком взглянул на листок в руке, улыбнулся и кладя ладонь на ручку двери ответил. — Конечно, до встречи Рудольф. Дверь дома закрылась, и довольно щурясь Норфолк побрел по ночным сияющим улицам к себе.

***

Эдна Блант отпрянула от окна и задумчиво закурила. — Вот и разрешился вопрос Рудольфа Норфолка. Она выглядела крайне довольной, сигарета меж тонких пальцев пускала искры, крутилась и вертелась как маленький змей. Эдна вернулась к столику, присела в кресло и махнула рукой сидящему напротив. — Закругляйся со своими картами, ты меня сегодня утомил. Человек хмыкнул, достал из своего веера туза и бросил поверх имеющейся горки карт. Эдна хмуро смела все в сторону и раскрыла свой веер. — Черт с тобой, выиграл. С каждым годом все хитрее, тц, вот ведь сукин сын. Иди давай отсюда. В блеклом свете лампы над бюро нервно изогнулись ее губы. — К Луи подходить не смей, и детектива этого тоже в покое оставь. — Не расплатиш-шься. Эдна прикрыла глаза, стянула со столика “ гадальщицу “ и отцепив пурпурную обертку начала медленно жевать, человек почтительно приклонил голову и исчез. Только когда Луи Маршалл прикрыл глаза засыпая, в ольшаник, неподалеку от дома одногодки вошел странный человек.