холодное время года

“ Ноябрь. Здравствуйте, дорогой мой и уважаемый Луи. Вы заметили, как скоро наступил сей замечательный месяц? Ежегодно я упускаю этот момент, как и многие другие, будь то первый снег, или великолепная последняя майская неделя, когда солнце начинает выжигать дороги и на набережной ставят кучу лавок с напитками, небо голубое и ясное… понимаете ли, в Авроре мы лишены множества хороших дней, снег выпадает быстро, тает долго, а лето длится около месяца, осень у нас всегда бывает скучной и грязной. Но, за недолгое время здесь, я понял: София — город в котором повезет родиться художником! Как жаль, что я не имею никакого повода и оправдания, для того чтобы взяться за кисть, ведь меня столь сильно очаровала ваша осень. Сейчас вернулся я с позднего завтрака, или, как стало модно говорить в Англии, бранча у леди Фишер, той самой мадам, которая желала меня принять еще в сентябре. Помните ли как я вам о ней рассказывал? Я, к сожалению, нет. Потому, избегая недопониманий, расскажу вновь. С леди Фишер я стал знаком на закате моих тридцати лет, три года назад мы встретились с ней в летнем кафе на севере Дианы, она оказала любезность и заказав нам лимонный сквош, предложила сыграть в крокет на открытой поляне. Я был поражен ее решительным и энергичным нравом, ведь, только подумать, леди Фишер встречает в этом году пятое десятилетие… (не сочтите меня бескультурным варваром, от того, что я пишу про возраст этой замечательной дамы. Мы с леди весьма близкие друзья, и оба имеем столь едкое чувство юмора, что позволяем друг другу такие вольности.) Она была и одета так, словно через час бы пошла в один из молодежных салонов, намереваясь провести вечер в танцах и весельях. И она, вероятно, пошла бы! После игры мы сели в тенистый уголок террасы, заказали еще лимонного сквоша, и начали вести беседу. «Вы столь веселы и полны светом, мадам. Откуда же вы взяли столько жизни?» — спрашивал я ее. Леди Фишер на это без доли смущения и робости отвечала: — Я не работала ни секунды своей жизни, Рудольф. Мои пальцы не знают иной грубости, кроме как грубость папиросной бумаги, а волосы и губы никогда не терзала промозглая столичная зима. Каждое утро я выпиваю стакан виски, каждый вечер провожу со своими давними друзьями, танцую и спорю. Я счастлива жить, мой дорогой, неужели в тебе не найдется такого же счастья? Я не сразу нашелся с ответом. — Пожалуй, что едва ли я нахожу в себе и половину вашего. — Да ты настоящий творец! Они все так думают! Поэты, танцоры, музыканты, люди, что издавна находятся ближе к богу, мой покойный супруг был таким, более того, у меня такой сын… как же ты мне его напомнил, ведь тоже творческая натура? Я права? Она глянула на меня с добродушной улыбкой, и я тоже заулыбался. — Нет же, я военный детектив. Леди Фишер громко засмеялась. — Еще бы ты был счастлив! Забавный молодой человек, я честное слово, жалею, что не была знакома с тобой раньше. Потом мы закурили. Весьма дождливый июнь одарил Диану богатой зеленью, все кафе было усажено шиповником, от которого до нас веяло сладким запахом пыльцы. Жаркое солнце игралось лучами по красным зонтикам над столиками, людей было мало, но много уличных котов, которые были ленивы и упитаны словно тюлени, где-то недалеко шумело побережье, нагревалась и высыхала мелкая галька… леди допила свой стакан лимонного напитка, потянулась и, видно, решила дать мне наставление. — Ищи успокоение в людях, Рудольф. Влюбись, женись, посади цветы на подоконник, подари кому-нибудь собаку, это все и есть жизнь, нельзя существовать лишь своим делом, а мне показалось, что ты именно такой человек. К слову, я оставлю тебе свои адреса, надеюсь на письма, и приглашаю тебя на званый обед, скоро приезжает мой сын из Софии, вы просто обязаны познакомиться! Мы попрощались, а после я стал знаком с Ульрихом Фишером, поистине интересная личность! И сегодня мы с ним встретились, наша встреча подала мне одну идею, о которой я хотел бы рассказать вам на личной встрече. Как насчет того, чтобы встретиться в полдень на набережной? Недавно я нашел там одно чудесное заведение, тихое и спокойное, с отличной музыкой и закрытыми столиками на втором этаже, нам было бы весьма удобно вести беседу. Я приглашаю вас, буду ждать вашего ответа, мой дорогой друг, и если вы согласитесь, то, с вашего позволения, велю Вилсону вас встретить! — Рудольф Колдер Норфолк. “       Луи потупил о стену взгляд, отложив конверт. Внизу, на самом первом этаже, гудела и дрожала столовая, словно большой оркестр, заражая своим звучанием весь дом. А на чердаке, среди пыли, дерева и газет, звук доходил глухо, застревая в стенах и порогах. Именно там седьмого числа ноября и сидели Луи с Фредом. Фред был хмур и тих, но то лишь деланный вид от неудачной тени под двумя бровками-домиками, сидел он прямо на полу, прижав к груди ноги, и с особой важностью перемалывал в чашке засахаренную кашу из меда и земли. Луи - напротив, точно так же прижимая к груди ноги, но вид его сделался задумчивым, стоило дочитать письмо. — Кто пишет? - негромко вдруг спросил Фред, и Луи весь подобрался. — Знакомый. Они посмотрели друг на друга. В толстостенной банке между ними жужжал над бутоном ромашки шмель, над головами, просев, скрипнула крыша. — Ты совсем как Эдна, таким важным стал, раньше тебе никто не писал. Фред высыпал в чашку горсть апельсиновых косточек, вновь начал старательно размешивать все ложкой. Запахло шампунем, а потом тут же мокрой землей, и вновь шампунем. Маршалл ответил: — Мне писали, не помнишь? Каждое утро приносили письма на мое имя. — Но ведь лишь утром, а теперь приносят намного позже, к девяти, хотя посыльный приходит в шесть. Не обижайся, Луи, но это совсем нечестно. Все должно быть своевременно. Луи малость нахмурился. — Это ты о чем? Фред тогда выразительно посмотрел на него, мол, не понимаешь? Серьезно не понимаешь дурак? — Письма приходят в шесть, ни минутой позже, в двенадцать начинается обед, Дуглас приходит с работы и читает со мной «В Эльдорадо» в восемь вечера, море прогревается для купания десятого июня, рождество случается двадцать пятого декабря, письма приходят в шесть. Мальчишка поправил свои тоненькие помочи и взял в руки банку, оконный свет пронзил ее бледным золотом, Луи замер. — Если письма будут приходить позже, то что станет с тем, что занимало этот поздний час? Куда оно денется? — Произойдет позже? — Нет уж. Фред Мерсер поднял банку наверх. — Оно потеряется, может быть, даже насовсем. А ты и не заметишь, будешь читать свои письма, и будешь виноват в том, что что-то пропало. Понимаешь, ты не должен получать письма в девять часов. Они замолчали на некоторое время. В конце концов, Луи вздохнул и согласился: — Хорошо, я попрошу писать только в шесть. Мне нужно будет уйти сегодня, справишься с пчелами один? Фред кивнул. — Справлюсь, но завтра поможешь мне с отваром. — Разумеется! Луи потрепал его по голове и покинул чердак.

***

Ноябрь встретил Софию отрадным теплом, и ленивый городок вновь гудел, трещал и шумел, как было в начале октября. Прошли дни дождя, заморозков и вытащенных со дна ящика свитеров, люди вновь надевали пальто и шли гулять по мостовым, сидели в открытых кафе и вели свой размеренный образ жизни. Луи едва успел отправить ответное письмо, как в окне спальни показался гудящий автомобиль. Он наскоро собрался, затянул жгутом крылья, накинул пальто и вышел на улицу. Из автомобиля выглянул Вилсон, с которым Луи уже приходилось видеться на второй их встрече с Рудольфом, что была совершенно случайной и быстрой. Тогда они застали друг друга на почте, быстро поздоровались и разошлись. Пожилой мужчина был бодр и весел, стоило Луи сесть в автомобиль, как он принялся жать его руку и улыбаясь приговаривать: — Добрый день Луи! Как вам погодка? Однако, чудный климат у моря! — Здравствуйте, сэр. Вестимо, что чудный. Они тронулись, и очень скоро выехали на долгую, едва пустынную набережную, Вилсон остановил автомобиль, и прощаясь, вновь пожал руку Луи. Он вышел, поежился на ветру, и сделав вид занятого генерала пошел в сторону кафе, лавочек и прилавков. Вся набережная стояла на реке Эве близь залива святой Марии, была оснащена тремя платформами к пирсу, на которых еще сдавали прогулочные лодки, и большой площадкой с газоном для игры в крокет. В ноябре на ней было обыкновенно пусто, с абрикосовых деревьев на брусчатку падала грязная и изъеденная тлей листва, от реки веяло холодной сыростью, а прогулочные лодочки с симпатичными парусами и сидушками громоздились под синим навесом. Софийцы не терпели даже слабого холода, и в последние дни тепла предпочитали отсиживаться ближе к душному и теплому центру города, где уже вовсю топили дома. По этой причине, зимой город пустел на глазах. Луи Маршалл холода тоже не любил, но сжав челюсть стойко шагал вперед, пока не заметил стоявшего у ограды Рудольфа Норфолка. Мужчина не отрывал взгляда от серой речной ряби, одет был легко, а в пальцах сжимал сигарету. Спустя полминуты Луи уже оказался в метре от него, хмуро оглядел и окликнул: — Здравствуйте. Рудольф вздрогнул и шустрым вихрем развернулся, губы его растянулись в улыбке. — Здравствуйте, как добрались? Они пожали друг другу руки и зашагали вдоль ограды, прерываемые шумом чаек и бьющихся о плитку волн. — Довольно быстро, спасибо, что прислали мистера Кука. Вы меня, конечно, извините, но Рудольф, неужели вам не холодно? Норфолк пожал плечами. — Десять градусов тепла, отчего же мне должно быть холодно? В Авроре это чудесный знойный день. Луи печально хмыкнул. — Мы не в Авроре, и, лишь ради солидарности к бедным софийцам, вы могли бы сделать вид, что испытываете хотя бы немного неприязни к холоду от реки. — Боюсь, меня не примут и не поймут здесь. Я никогда не мерзну. Рудольф тоже хмыкнул, а Луи театрально приложил к груди руку и вскинул свои тонкие брови вверх. — Какой ужас. — Настоящий ужас. Но, опуская все шутки, людей действительно нет оттого, что все считают это промозглой погодой? Луи кивнул, а после задумчиво изрек: — Я сперва удивился, когда прочел предложение встретиться на набережной, но лишь потом вспомнил о том, какое огромное между нами различие. И, к вашему счастью, мороза я не боюсь. Они вышли на плавные и широкие сходни из белого камня, уже приближаясь к рядку кафе и ресторанов. — Любой другой горожанин вам бы отказал, имейте в виду, и я еще молчу о наших дамах, у которых от одной погоды зависит расписание дня, настроение и положение головы во сне. — Но, что же вы делаете зимой? Рудольф докурил, и начал озираться в поисках урны, вскоре находя ее и выбрасывая мятый окурок. — Сидим по домам или уезжаем в более теплые города, но обычно зимы у нас не слишком холодные, снег выпадает только к концу декабря. — Я наслышан, что многие туристы приезжают в Софию именно зимой. У вас развит зимний отдых? Луи задумался. — Нет, но зимой обновляется программа в театрах. Многие приезжают именно за этим, зимой у нас довольно уныло, иногородним лучше приезжать в мае. — А как насчет августа? Норфолк заинтересованно глядел на собеседника и слушал. — А вы приезжали в августе? — Да, и не раз. — Значит мне нет смысла врать, август — самый волшебный месяц Софии. Рудольф улыбнулся, они уже подходили к одному из заведений. — Если бы я не сказал правду, вы бы солгали? — Если бы вы солгали, я бы не сказал правду. Всегда тяжело делиться с кем-то знанием о том, о чем ты сам знаешь отлично. Вы бы стали рассказывать о августе в Софии постороннему человеку? Они вошли в скромный тамбур, затем в вестибюль, к ним тут же выплыл долговязый и одетый в белое привратник, забрал пальто и выдал узкую сафьяновую книжицу, с расположением всех свободных столиков второго этажа. Рудольф наскоро оглядел страницы и повел их иной дорогой, не снимая с лица легкой улыбки. — Пожалуй, что да. — А о том, какой месяц хорош в Авроре? — Июнь. — И почему же? — Начинаются дожди, и только представьте, как хорошо сидеть на солнце после дождя, когда зеленые и гудящие сверчками кусты благоухают. А небо становится голубым, и от дорог в воздух поднимается пар. Луи удивленно хлопнул глазами, они вошли в просторную комнату, обставленную книжными полками, картинами и кучей комодов. В центре стоял длинный, но не слишком широкий стол, напротив него высокое окно и два узких гобелена на итальянский манер. Рудольф прошел вглубь, за окном виднелся изящный и блеклый берег, край моста и цветочный садик за рестораном. — Как вам? Луи заулыбался, и с интересом прошел к книжным полкам. — Их можно брать? — Ага, в прошлый раз я тоже удивился книгам, но оказывается, у них здесь есть история. Мужчина с деловитым видом подошел к нему, наклонился и вытащил из самого низа старый журнал, склеенный парафином в переплете. — Семнадцать лет назад в Софию приехали английские студенты, они занимались переводом книг на люцийский язык. Тогда, губернатор города ввел суровый закон о запрете на импорт, и им пришлось прятать привезенные издания, в ином случае их ожидал бы весьма большой штраф. Этот ресторан был еще обыкновенным портовым кабаком, с ненужными и пустыми этажами, потому, владелец разрешил им завезти сюда все книги. А восемнадцатого апреля, как вы знаете, случился первый переворот, и Люцию начали закрывать. Студенты успели уехать, но вот на книги времени не оставалось. Луи завороженно глядел в глаза напротив, потом вдруг оскалился и изрек: — Выходит, за эти незаконные книжки сейчас можно и под трибунал пойти? Рудольф усмехнулся. — Что вы, я бы не поставил нас в положение, исход которого привел бы к преступлению! Через пять лет после всего случившегося владелец ресторана судился с губернатором, отдел культуры встал на сторону владельца, и суд удалось выиграть, с тех пор эти книги легальны. Он посмотрел журнал и прошел к столу, откладывая его на самый край. В комнату вошла моложавая официантка, протянула им винные карты и меню в красном сафьяне, и щелкнув ручкой открыла толстый бланк заказов. — Добрый день, меня зовут Амалия, на сегодня я буду вашей официанткой. Желаете начать с аперитива или сделаете заказ? — Луи, чего бы вы хотели? Маршалл поднял голову, и отложив одну из книг прошел к столу. Они сделали заказ, едва официантка ушла, Луи упер локти в стол, сложил ладони и поставил на них подбородок. — Что за журнал? Рудольф протянул его Луи. — Про переводы и софийский диалект, с его помощью те студенты и переводили книги. Существуют и другие серии, но, к сожалению, здесь есть только эта. — Вы читали их? — парень глянул на обложку, но остался неподвижен. — Да, весьма интересное чтиво, для начинающих писателей самое то. А вы? Он пожал плечами. — Если в софийской библиотеке они имеются, то возможно. Моя бабушка владеет ей, и в детстве я дружил лишь с Байроном и Томасом Манном, за одно лето мог прочесть с двадцатку книг. Возможно, что читал и эти журналы когда-то очень давно. Губы Норфолка поползли в улыбку. — Я сказал что-то смешное? — Нет, простите, я просто подумал сейчас… — Ну говорите, раз подумали. Луи нахмурился, а Рудольф замотал головой. — Нет, что вы, я не позволю себе такого. — Рудольф, вы меня беспокоите, каков смысл молчать? — Таков, что эта шутка просто ужасна! — Мне интересно! Говорите, иначе я уйду! Маршалл стал более весел, и угроза та прозвучала с нотками издевки. А Норфолк стыдливо увел взгляд, стараясь не засмеяться. — Я лишь подумал, неудивительно, что в детстве вы читали Байрона, а не «Робинзона Крузо» как все дети на этой планете. Простите меня, Луи, но мне стало так смешно, ведь если вспомнить нрав лорда Байрона… — Я вас понял, ни слова больше. Нет ничего плохого в том, чтобы найти к пятнадцати годам себя человеком таких вод, цинизм не излечим, а вот чистота души… она стирается в кратчайшие сроки, и приводит неразумных дам в нежеланный брак, а молодых ребят вроде меня превращает в разбитых и слабовольных мальчишек, что начинают пить, ненавидеть, и по итогу работать на сломанную систему, будучи ее частью. Им принесли винную вазу, разлили на два бокала и оставили вновь одних. Луи печально глянул на Рудольфа, тот слушал внимательно и увлеченно. — Вы находите меня интересным собеседником? Рудольф слабо вздрогнул. — Да, и я не могу описать насколько! Луи, честно говоря, вы становитесь для меня одним из самых интересных людей, что я встретил за последние несколько лет, и дело не только в разговорах, ведь… — Я вас услышал. И я помню, что вы писали в своем письме. Мне весьма понравился ваш небольшой рассказ о леди Фишер, и я хотел бы узнать, о какой идее шла речь. Сперва скажите мне, какова цель нашей встречи, а затем я хотел бы озвучить одну свою просьбу. Комната погрузилась в тишину, им принесли еду, потом мужчина прокашлялся в кулак и сложил ладони "домиком". — Дело в том, что все об этих студентах я узнал лишь сегодня, на завтраке с Ульрихом Фишером. Мы с ним долго разговаривали о них, некоторых он назвал прямо по именам, с некоторыми ему приходилось обмениваться письмами, что, конечно, незаконно, но меньшее зло из всех зол. Ульрих — поэт, но крайне ленив и печален, он потерял всякий интерес к своему делу, что очень меня огорчает. Луи, меня не оставляет чувство, что вы связаны с писательством или поэзией, ответьте же, прошу, это так? Луи удивленно смотрел ему в глаза. — Я фонарщик, Рудольф, человек рабочего класса. — Не зная этого, я бы вам не поверил. Прошла секунда молчания. — Хорошо, пару лет назад я занимался чем-то подобным. Возможно, что читал что-то по теории писательства, но это все крайне глупо. — неохотно ответил Луи. — Нет же, я уверен, что в вас есть эта… Не успел Рудольф договорить, как юноша сложил руки на груди и перебил. — Нет, это было глупо, я знаю лучше вас. Оставьте попытки меня переубедить, я и без того испытываю конфуз от того, что вы узнали о моем брошенном увлечении. — Мне жаль, Луи, но я вам не поверю. — Скажите уже, что за идея? — Я хотел бы пригласить вас на встречу с Ульрихом Фишером, мы могли бы вместе посетить его, он держит литературный салон недалеко от центра. Не обязываю вас как-либо влиять на его творчество, но хочу, чтобы вы узнали друг друга. Вы знаете, как мельчает культура в Люции, как мало у нас осталось поэтов… Луи задумчиво выпил, расправил плечи и стал словно более расслаблен. Они приступили к еде, в окнах проплывали серые облака, погода за недолгое время посмурнела, обещая к вечеру дождь. — Хорошо, мне даже интересно будет познакомиться с ним. — Я рад, Луи, благодарю вас, что проявили благосклонность. К слову, какова ваша просьба? Теперь, я готов исполнить любую! Маршалл посмотрел серьезно на знакомца, вид его стал мрачным. — Она будет большой и ужасной, но, я уверен, исполнимой. Вы помните нашу первую встречу? — Разумеется, это связано с пекарней? — Нет, встречу нашего знакомства, какой это был день, и что я вам рассказал тогда. Норфолк приподнял брови. — Помню. Дело Акилльз Гаррисон, за ее досье я уже договорился, похоже, что оно не потребуется больше. Вы можете оставить его. — Я не о досье. Мне необходимо узнать о том, что с ней сейчас, где она, и, что будет с ее судьбой в дальнейшем. Рудольф, могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Он вздохнул и потер глаза. — Луи, это незаконно. Вы что, не знаете, что делают с феями после северного блока? Луи сжал руки и с печалью и непониманием пробежался взглядом по комнате. — Ее сослали за проституцию, не за крылья. И, ведь, она была еще совсем ребенком, какое они имели право? У нее не было никого, кроме этой чертовой старухи, понимаете, Рудольф? Она не была плохим человеком, точно не была. — Луи, милый мой Луи, она не была человеком, ее душа никак не могла быть сродни людской. Рудольф все с той же печалью смотрел на него. — Да что вы можете знать о ее душе? Не сможете помочь? Пускай, я разберусь с этим сам, но не смейте более говорить в ее адрес такие слова, сэр Рудольф. — резко отрезал Маршалл, и Норфолк вдруг замахал в воздухе руками, принимая вид испуганный и оживленный. — Луи, я не хотел вас задеть! Я помогу вам, но даже всеми усилиями не смогу добиться вашей с ней встречи! — Но я и не прошу встречи, мне достаточно знать, что ее не убьют! Я не прощу себе ее смерти, не прощу и того, что с ней будут плохо обходиться. Они поднялись, в воздухе повисло напряжение. — Тогда, поедем в центральный штаб. Если мы и можем что-то сделать, то делать нужно прямо сейчас. Рудольф нахмурился и первым вышел из комнаты.

***

СВСЦС встретил их неизменным гулом и духотой, не обращая внимания на прочий народ, Рудольф вывел их к одному из лифтов, задумчиво потер лоб и стукнул по кнопке. Медная изящная махина поднимала их на десятый этаж, вскоре весь шум остался внизу, и они впервые за весь свой путь заговорили. — У меня есть условие. — изрек Норфолк. — Что угодно, если вы поможете. — Я буду помогать вам до тех пор, пока это не станет в ущерб вам же. Луи непонятливо поднял на него взгляд. — Что вы имеете в виду? — Вы же понимаете, что даже если у нас появится возможность связаться с ней, это станет единичной случайностью? Вами попросту заинтересуется полицейская гвардия, чего я не могу допустить. Маршалл сконфуженно увел взгляд, оставшуюся дорогу до десятого этажа они провели в тишине. Вскоре лифт заскрипев с грохотом остановился. Звонко и пронзительно запищал серебристый клаксон, кружевные дверки раздвинулись в стороны, и выпустили молодых людей на этаж. Тот корпус не был похож на иные, он был пуст и холоден, с высоких потолков лился тусклый свет многоярусных люстр, в пыли томились картины. Луи присвистнул, и гулкое эхо свистка вдруг забилось о темные стены. — Что в этом корпусе? — Мой кабинет, есть две кладовые, и зал для совещаний, но им не пользуются. В остальном - сорок пустых кабинетов, пять уборных, и комната отдыха. Они зашагали по бордовому ковру, Луи задирал голову и по-детски распахнув глаза, оглядывал то царское величие. Рудольф только кусал щеку изнутри и мял пальцы. — Вы здесь совсем одни? Мужчина кивнул. — Не надоедает? — Я привык. Но меня, признаться честно, смутило это сперва. В Авроре я не знал столько лести и угодничества, сколько встретил здесь. Выделили этаж, главный судья едва руки мне целовать полез в первую встречу. Луи усмехнулся. — А мне даже приятно от такой пустоты, ведь, не шумно, не душно, так работать намного проще. — Да, но, иногда мне даже неловко спуститься отсюда. Не считают ли меня высокомерным? Ведь, все мы люди по рождению равны, но, получается так, что мне дано тут больше, чем прочим. Рудольф вздохнул. — Как вы забавно рассуждаете! Говорите, что все по рождению равны, а феи? Что насчет них? — Луи, это совсем другое. — Почему? — заулыбался Луи. — Давайте оставим пока этот разговор? Скажу только то, что вы многого можете не понимать в них, в силу того что молоды и по-своему в вас еще живет юношеская наивность. Луи рассмеялся. — Да, пожалуй. — Что вас смешит? — Вы считаете меня наивным, вот что. — О, нет, я лишь сказал о той части каждого человека ваших лет, что неизбежна и прекрасна. Через несколько минут они оказались у высоких и тяжелых дверей, Рудольф вытащил из пальто ключи, и принялся открывать один замок за другим. Двери распахнулись и воздух запах дождливой сыростью, бумагой и табаком. Кабинет был большим, пустым и весьма симпатичным на взгляд Луи. Ничем не укрытые окна выливали в то пространство свой белый свет, трещали зеленые лампы, что Норфолк поспешил включить, едва они вошли. Посреди стоял массивный стол, окрашенный в черный цвет, и имеющий огромное множество полочек и ящиков. Рудольф прошагал прямо к нему, сдвинул с громким звуком кресло, и сел. Тогда все вдруг стало до удивления гармонично и цельно, мужчина открыл один ящик, второй, бросил на стол папку, стопку документов, два пера, достал чернильницу из тумбы около стола, включил лампу… Рудольфу Норфолку удивительно шла подобная атмосфера, удивительно подходил тот громадный стол, и те голые окна. — Присаживайтесь, Луи. Тот сел в кресло напротив, и наклонился, разглядывая документы. — С чего начнем? — Сперва я расскажу вам про ход нашей работы, готовы? Луи кивнул и Норфолк с важным и серьезным видом начал: — Итак, прежде всего скажу - у нас здесь все работает ужасно медленно, поэтому мы пойдем другим путем, быстрым, нежелательным, но веселым. Первый шаг - О-эр, или же отдел распределения, в котором вам необходимо будет взять разрешение на предархивные проверки. Просто так вам его не выдадут, поэтому я выпишу справку, как уполномоченный королевский военный. Когда дадут разрешение, вас допустят к предархивным проверкам, у которых есть три основных категории — психиатрия, осмотр и проверка документов. — Что значит осмотр? — Раздеваетесь и… Луи вздрогнул. — Нет, я не могу! Можете сделать так, чтобы этого можно было избежать? Рудольф вздохнул. — Могу, но поймите, от этого появится больше рисков. Осмотр пройдет быстро, чего вы противитесь? — Я несовершеннолетний, они потребуют разрешения опекуна! Норфолк вдруг спрятал лицо в ладони и заныл: — Господи, как я мог забыть! Сколько вам вообще лет? Как же это все усложняет! — Мне восемнадцать в апреле, нечего так реагировать! — Ваши родители действительно не могут оказать нам услугу в этом? Луи сконфуженно нахмурился. — Нет, они крайне остро относятся к тому, что я теперь вообще вожусь с военным. Они замолчали. Через пару минут Рудольф вдруг выудил из папки узкий лист бумаги, и принялся что-то писать в нем. — Понравится ли вам эта идея или нет, но теперь это самый безопасный вариант. Я представлю вас как своего двоюродного племянника по стороне Леман, моя тетушка с женой живут за границей, информацию на них никто не станет искать. Тогда получится пройти все проверки быстро и тихо. Он протянул Луи листок, что оказался справкой с его подписью. Юноша сжался и запротестовал: — Все равно нет, я не смогу пойти на осмотр. — Почему? Норфолк сделался сердитым, голос его сел. — Я не обязан отчитываться, или вы хотите сказать, что у меня уже нет прав на собственное тело? — Это отнимет ровно пять минут, а писать объяснительную, по каким причинам вы не можете пройти обязательную проверку, займет гораздо больше времени и моих нервов. — Я не могу! Луи виновато глянул на него. — Простите, что доставляю вам неудобства, но нет. — Хорошо, тогда выпишу вам поддельный документ, о том, что вы прошли. Можете начинать молить бога, чтобы никто не решил разобраться в этом. — Я неверующий. — Очень зря. Они поднялись и вновь покинули кабинет. Теперь господа устремились на второй этаж, в отдел распределения. — Не забывайте, теперь вы - Исаак Леман-Перро. — важно говорил Рудольф, прежде чем они зашли в кабинет. — Какая будет первая проверка? — Документы, но не переживайте, я заимел там хороших знакомых за недолгое время тут, и мы пропустим ее. Двери открылись, и они вошли. Весь кабинет был невелик, но весьма приятен на вид и свеж. За длинным столом сидели три пожилых женщины, сминая в тонких пальцах бумаги и шепотом переговариваясь друг с другом. Позади них, за маленьким столиком и на пуфике, сидел пухлощекий и низкорослый мальчишка, пятнадцати лет на вид. Он звонко бил пальцами по железным клавишам печатной машинки, выглядывая в окно, пока одна из пожилых женщин монотонным и высоким голосом диктовала ему: — Прибывший в октябре, некий сэр Хард, — она сбилась, когда увидела вошедших. — приветствую вас, лорд Норфолк! И… Женщина выпрямилась и вопрошающе оглядела Луи, две другие старушки тоже подняли на него взгляд. Рудольф улыбаясь ответил: — Мой любезный и ненаглядный племянник Исаак! Здравствуйте, леди. — Тоже Норфолк? Как чудно, мы все рады познакомиться с вами, сэр Норфолк! Старушка в оранжевом муаровом платье задорно вскочила на ноги, вышла из-за стола и принялась жать им обоим руки. Луи стоял обомлев, и не находя в себе сил ответить ей, а мальчик за печатной машинкой с интересом выглянул из-за спин женщин. — О, нет, это сын моей двоюродной сестры из фамилии Леман-Перро! — А вы удивительно похожи, я сразу подумала, что родственники! Другая старушка, поправила очки и деловито осекла коллегу: — Хлои, прекрати смущать молодых людей. — Ну-у, не ворчи, старая перечница. Хотите выпить чаю? Еще одна старушка сонно улыбнулась и скрипучим голоском согласилась: — Оу, чай был бы сейчас очень кстати. — Решено! Сделаем перерыв! Мальчишка вдруг вскочил со своего места, и выбежал в коридор, не снимая с лица улыбки. Рудольф и Луи нервно переглянулись между собой, Маршалл тогда любезно улыбнулся и проговорил: — Мы пришли лишь за допуском на предархивные проверки, так ведь, дядя Рудс? — Ох, да, верно! — Норфолк сжал губы, сдерживая смешок. — Исаак желает узнать чуть больше о моей сфере, так что, приходится помогать ему с этим. Женщина в оранжевом платье печально улыбнулась, потом прошла обратно к столу и достав один бланк из-под стеклянного пресс-папье начала размашисто в нем писать. — Планируете продолжить семейное дело, сэр Исаак? Луи мотнул головой. — Нет, я далек от политики. — Вы молоды, это всегда приходит с годами. Бланк прошелся до каждой женщины, все они расписались своими виляющими и резкими подписями, и Рудольф поднял его со стола, внимательно прочитывая все содержимое. — Мы будем ждать вас еще, Исаак! Попрощавшись, они вышли из кабинета. Следующей их целью был поход к психиатру, расположившему свой кабинет в одном из закоулков первого этажа, поближе к запасному выходу, чтобы была вечная, постоянная и незатруднительная возможность почаще выходить курить. Двери его обители были старыми и выкрашенными зеленой краской, стоило Рудольфу с Луи войти, как в нос ударил ядреный запах спирта. В самом углу комнатушки, под завесой света от желтой лампы, в кресле дремал немолодой и выжатый жизнью мужчина. Рудольф громко прокашлялся в кулак, и он, подскочив от испуга, проснулся. — День добрый. Врач проморгался, затем вытащил из кармашка белого халата очки, и цепляя их на край носа, ответил: — Добрый, вы по записи? Рудольф недовольно прошагал к нему, достал из пальто бланк и положил на стол, поверх кучи прочих бумаг, листов, и грязных кофейных чашек. Луи тем временем спрятал за спину руки и начал с интересом разглядывать кабинет, переминаясь с ноги на ногу. — Ох, ну, присаживайтесь, Исаак. — ответил психиатр, быстро пробежавшись глазами по бланку. — а вы можете выйти. Луи прошел к нему, тихо присел на кресло у стола, а Рудольф с сомнением вышел из кабинета. — Сколько вам лет, молодой человек? — Семнадцать. Мужчина зевнул, вытащил из-под стола новые чистые бланки, достал карандаш, и начал лениво расписывать строчки. — Какое сейчас время года? — Осень. — Хорошо… Стоите на психиатрическом учете? Луи замотал головой, а мужчина закончив еще две строчки, отложил бланк с карандашом, и устало взглянул на него. — Давно наблюдались у невролога? — В детстве. Он вытащил из папки небольшой листок, быстро расписался и протянул Маршаллу. — Вот вам направление, допуск и личная рекомендация: ищите себе хорошего специалиста. Мужчина откинулся в кресле, и вновь прикрыл глаза. Из его кабинета Луи вышел с гуляющей улыбкой, отдал бланки Рудольфу, а сам прошел к урне у окна, сминая направление. — Что это? — Мусор. С психиатром все? Норфолк еще с секунду глядел как Луи бросает бумажку в урну, а потом крупно моргнул и ответил: — Да, теперь подождем, пока пришлют допуск от документационного отдела, и поедем в архив. — Ну отлично, а допуск от осмотра? Рудольф сжал в руках бумаги, лицо его стало задумчивым. — Должны отправить в ближайший час, я звонил им только что. — он вздохнул. — не люблю это место, настоящая коммуналка, а не судебный центр. Вы не устали? Луи усмехнулся и пожал плечами. — Все не так плохо, в нашем городе люди всегда были довольно ленивы и беспечны. — Не оправдывайте их безответственность, они ужасные работники. Я тоже имею свойство быть ленивым, но, что касается работы, нет, я просто не имею права относиться к этому так халатно. Луи прошел к нему и привалился рядом к стене. — Это касается только людей, что родясь с серебряной ложкой во рту, живут трудами низших классов. Человек, зарабатывающий по часам и количеству, имея семью, не будет знать лени. Рудольф отвел взгляд. — Среди высших классов тоже достаточно совестных работников, в Авроре я знал много таких людей. — Есть разница между тем, чтобы работать по совести, потому что это твое личное желание, и тем, чтобы брать неподъемный груз, лишь бы остаться в живых. Мне повезло с начальством, и мне не приходится жертвовать собой, но получается, что тут все зависит лишь от везения? Луи улыбнулся, и мужчина с нечитаемым выражением лица направился в сторону лифтов. — Пойдемте в сад, мне становится душно.

***

Они шли по узкой тропе, изредка задевая друг друга плечами, оба молчали и были по-своему уставшими. Садик при СВСЦС с приходом осени измельчал, дорожки засыпало грязной листвой, цветы увяли, и в клумбах теперь была лишь холодная сырая земля. Розы вдоль троп еще не успели накрыть тентом, но многие пересадили в стеклянную теплицу неподалеку. Те, что остались были плохи. Огромное серое небо томилось в ожидании дождей, снега и ветра, а Луи делал шаг за шагом, и думал, что пора бы купить зимнее пальто. — Почему вы не захотели со мной говорить об этом? Я что-то не то сказал? Рудольф тяжело взглянул на Луи и мотнул головой. — Нет, Луи, не в том дело. Я не уверен, что при своей должности имею право вести такие беседы. — Но почему нет? Вы все еще живой человек, и… — Я слишком близко к королеве, одно неаккуратное слово, и у нас с вами добавилось бы проблем. Луи улыбнулся и намеренно покачнулся в сторону, пихая его в плечо. — Я не вижу на вас мундира, вы обещали снимать его на наших встречах. Так что, снимите и то, что к нему прилагается. Рудольф слабо рассмеялся и склонил голову, теперь шли они покачиваясь. — Хорошо, но все равно, я буду немногословен, вы так хотите, чтобы мы говорили об этом? — Да, мне хочется узнать хоть часть от ваших мыслей. Их на мгновение прервал гудящий пчелиный звон из кустов шиповника, молодые люди свернули и зашагали по газону, наступая туфлями в сырую траву и лужи. — Тогда знайте, что я буду вам врать порой, но лишь по теме, что касается политики. Вы все еще хотите со мной говорить? — Рудольф, вероятно я вру вам даже больше, вам не о чем переживать. Мужчина удивленно посмотрел на него. — Вы врете мне? Отчего же? — Наша дружба неравная, вы потеряете гораздо меньше, если доверитесь мне первым, а я решу вас предать, чем если все будет наоборот. — В этом есть смысл, но… Луи усмехнулся. — Не смейте сейчас клясться, что не станете предавать, я наслушался такого за свою недолгую жизнь, и для меня вы ничем не отличаетесь от прочих знакомых. Лучше оставим эту тему, и вернемся к предыдущей, что вы можете мне сказать? Норфолк поднял голову к небу и убрал за спину руки. — Я частично согласен с тем, что вы сказали у кабинета. — Да? И с чем же? Луи тоже взглянул наверх, по мутной глади черной рябью пролетал косяк грачей. — Все зависит от везения, жизнь ужасно несправедлива. Возможно, родись я с иной судьбой, прожив иную жизнь, я был бы согласен с вами полностью. — Но сейчас вы не согласны? Под ногами затрещали ветки абрикосовых деревьев, под которыми они проходили. — Нет, не согласен. В нашей стране таков уклад, это все ради порядка, ради сохранения культуры, простое распределение обязанностей. Чем вам неугоден капитализм? — Социальное неравенство порождает тотальное беззаконие и безнаказанность, в этой догнивающей стране Люции нет места правосудию и чести. Рудольф вздохнул. — В вас говорит юношеский пыл, мы пытаемся сделать жизнь людей лучше, мы боремся с феями, очищаем наше общество. — А может эффективнее было бы решать настоящие проблемы? Дать людям права, дать людям возможности? Норфолк замолчал, и это было ужасно. Ведь он не знал, что можно было бы ответить, его голубые и измотанные глаза опустились обратно, теряясь взглядом в ворохе мокрой травы. Луи шел рядом, и это уже не казалось чем-то чудным, за тот день они успели друг к другу привыкнуть. Но теперь он выворачивал наизнанку все то, что Рудольф никогда не любил доставать из себя. Они прогулялись еще раз вокруг осеннего садика, прошлись по теплице, где было пусто и тепло, а над цветами работали миниатюрные душевые лейки. Молчаливые и размеренные они скучали. Вскоре начался дождь, и господа вернулись в судебный центр, направившись уж было в кабинет Рудольфа, как на пути к лифту их нагнал всклокоченный и одурелый от бега молодой человек. Он отдышался, расправил свой лапсердак, моргнул и уставился на Луи. — Мистер Норфолк, я… Его уши зардели, он поспешил отвернуться от Луи, и протянул Рудольфу картонную папку. Луи вскоре признал в нем парня из тамбура, перед которым ему не так давно пришлось разыгрывать крайне постыдную сцену. Он сжал губы, и на этот раз сам смутился. — Допуск документационного отдела и осмотра, я вас по всему зданию искал! — Спасибо, Бертон. И извини за неудобства. Норфолк поспешил забрать папку, и оглядеть все содержимое. Луи и Бертон стояли с полминуты в смущении, прежде чем мужчина довольно улыбнулся и еще раз поблагодарив, повел их с Луи обратно на улицу. — Все документы на руках, теперь поедем в архив. Он начал ловить такси. Разъезжающие по городу словно большие мокрые мухи автомобили с паровыми трубами гудели, по дорогам поплыли ручьи грязи, и было шумно, и мокро, и душно… Луи потер глаза, плотнее запахнул пальто и огляделся. Всякий утренний народ исчез, распуганные дождем люди теперь прятались под козырьками домов и зонтами, отсиживались в кафе и барах, а они с Рудольфом стояли посреди тротуара и ловили такси. Норфолк вскоре сумел остановить им машину, и предъявив военную карту уселся на заднее сидение вместе с Маршаллом. Немолодой водитель завел все рычажки, выкрутил печку, и под монотонный стук капель по стеклу они направились в архив. — Нам, похоже, осталось только прошарить архив… найдем способ узнать о том, в какую страну ее выслали, и как сейчас обстоят ее дела. — ободряюще весело произнес Рудольф, когда они выехали из центра, виляя меж косых улиц. Луи вздохнул, и обратил свой печальный взгляд к окну. — Да, это чудесно. Они замолчали. Водитель сухо кашлял, видно, был простужен. Автомобиль слабо качался из стороны в сторону, гудели моторы, словно сверчки трещали шестеренки. С каждой секундой дождь все усиливался и придавал их поездке мягкий и уютный характер, но Рудольф становился неспокоен от тоскливого вида знакомца. В конце концов, он ощутил то колкое непонимание где-то под кожей спины, оно ползло все выше, намереваясь распороть его и вырваться наружу. — Луи, все хорошо? — Да, просто… Маршалл замолк, потом сжал в руках края пальто и откинул голову на спинку кресла. — Я потратил всю неделю ноября впустую. Спал, ел, гулял и занимался настоящей ерундой в артели, хотя мог бы сразу взять себя в руки и попытаться найти ее. Мне было так спокойно, но я понимал, что всего лишь построил себе иллюзию, словно ничего не произошло, внушал себе, что мне нет дела до Акилльз. Я не хотел чувствовать себя плохо, хотел убежать от грусти, но лишь потратил время. Кроме меня никто не сможет ее спасти, простите Рудольф, но если я узнаю, что есть хотя бы один шанс, то я буду готов пожертвовать собой ради нее. Норфолк потер сырой бок папки с документами. — Кем она вам приходится? — Никем, мы с ней даже не общались прежде. Но я видел ее жизнь, а тогда, в блоке, она попросила меня не пытаться… но как я могу? Если бы только мы стали близки раньше! Я забрал бы ее к себе, научился бы любить ее, как она любила меня. Рудольф закусил губу. — Мне жаль, она действительно могла быть еще слишком юной, чтобы выбирать и принимать такую тяжелую судьбу. Но смогли бы вы полюбить фею? — Конечно я смог бы, даже если бы ей грозило обескрыливание, это лучше чем то, что произошло. — Она занималась проституцией, и это смогли бы принять? Луи горько усмехнулся. — Если чувствуешь в себе любовь, разве это чувство исчезает, когда ты узнаешь о чем-то подобном? Я смог бы полюбить и убийцу, если бы знал, что это будет не напрасно. Норфолк вдруг улыбнулся и похлопал его по плечу. — В таком случае, мы будем надеяться на лучшее.

***

Вскоре они оказались подле величественного и белого здания, похожего на многие другие военные дома, центры и штабы, но с разительным отличием — большим стеклянным шаром на крытом кровлей шпиле, в котором сияли светлые пудровые клочки пуха. Они поднялись по мокрой лестнице темного камня, от нее разило бетоном и влагой, Луи разглядел как на одном из верхних этажей в окно вылетела бархатная портьера, и чьи-то женские руки тут же поспешили вернуть ее обратно в здание. В тамбуре их ожидали двое молодых военных, в красивых красных мундирах и с начищенными саблями за спинами, они отдали Норфолку честь, проверили все допуски и пропустили их внутрь. Архив представлял собой громадное здание, напоминающее внешне библиотеку или серый и безличный склад книжного магазина. Было пустынно и тихо, они прошли вглубь и взору открылось все пространство до самого потолка, каждый из этажей был похож на предыдущий, одинаковые шкафы, полки с книгами и коробками, тусклые свечения белых ламп. Этажи напомнили Рудольфу о театральных ярусах, и действительно они были крайне схожи, но вместо рядов миловидных красных кресел, громоздились ряды шкафов. Из-за угла к ним неожиданно вышла светловолосая и худощавая дама, что была молода на вид и приятна, из стороны в сторону раскачивалась ее юбка, и как две покатые горки выглядывали из краев рубашки плечи. — Здравствуйте, рада приветствовать вас, лорд Норфолк, а с вами… Луи слабо улыбнулся и протянул ей руку, быстро пожимая в приветствии. — Лу… Рудольф шумно вздохнул и чуть одернул его за плечи. — Исаак Леман-Перро, мой племянник родом из Неаполя. Проводите нас до отдела с информацией о недавно уехавших? Девушка улыбнулась и кивнула. — Да, конечно. Вы имеете в виду сосланных с континента? Под глухие звучания архива они прошли к лестнице. — В последний месяц к нам поступили папки лишь троих человек, я еще не успела отправить их на склад. Луи с Рудольфом переглянулись и победно заулыбались. — Предоставите нам кабинет? — Да, конечно. Через несколько минут они вошли в просторное и светлое помещение с двумя печатными машинками, столом и фикусами по углам. Девушка поспешила закрыть окна, после чего вновь вышла из кабинета и направилась за документами. Рудольф со вздохом осел в кресле у стола, а Луи отошел к окну. — Не слишком ли это подозрительно? — Думаю нет, я ведь детектив, мой интерес к пойманной фее довольно ожидаем. За стеклом уныло томился вымокающий парк при архиве, гудел фонтан и трещали рыжие дубы. Луи мигнул и поежился от прохлады. — А я? — А вы - подручный, в этом тоже нет ничего удивительного, не стоит беспокоиться. В ответ послышалось лишь сомнительное мычание, к дверям вернулась девушка, с вытянутой руки положила на стол три толстые папки документов и поправила свои соломенные волосы. — Если понадобится моя помощь, или вы пожелаете чаю, то просто позовите, я буду недалеко. Она ушла, и по незаинтересованному бледному личику стало понятно, что действительно в их прибытии не было ничего, что могло показаться странным. Маршалл тут же прошел до дверей, накрепко их закрыл и навис над столом, раскрывая содержимое всех папок. — Вот, это она. Рудольф взглянул на припечатанную к картону фотографию смуглой девчонки, что была уставшей, тощей и до собственной боли печальной. Он поднялся с места, и взглянул на Луи. — Давайте лучше я, присядьте пока. Затем мягко отнял папку, и подождал, пока парень сядет в кресло, прежде чем в воздухе в одно движение пролистнуть все страницы с фотоотчетом обескрыливания. Сидел Луи совсем неживым, дрожали в отсветах рыжие ресницы, вдруг стало отчетливо видно его измотанные круги глаз. Пальцы отчаянно сминали друг друга, а губы сжались и покраснели. Норфолк присел прямо на стол и положил перед ним открытые страницы с мелким печатным шрифтом. — Ее отправили на повторный суд в Манчестер, лорд Леон Форд решил оспорить смертную казнь, и выиграл суд. Теперь она в Лондоне, я поздравляю вас, Луи. Маршалл с неверием прочел все страницы, после чего вновь и вновь перечитывая строку с заключением: Акилльз Гаррисон жива. Он засмеялся и победно ударил рукой по столу. — Как я рад! Рудольф, как же я рад! Это просто великолепно, неужели все взаправду? Мужчина улыбнулся и протянул ему руку. — Рад был поработать с вами, Исаак Леман-Перро. Вы крайне умело играли свою роль. Луи начал размашисто жать ему руку сразу двумя своими, потом отпрянул и выдохнул. — Спасибо вам огромное, я представить себе не могу, как справился бы без вас! Что с ней сейчас? Это возможно узнать? Рудольф потер шею. — я полагаю, что теперь ее ожидает достойная жизнь. В Лондоне обескрыленным феям дают множество возможностей начать все с чистого листа, конечно, ей будет сложно, но, вы знаете кто такой лорд Форд? Луи мотнул головой, с воодушевлением вслушиваясь в каждое слово. — Активный борец и политик, помогающий феям пойти на добровольное обескрыливание, и оплачивающий их реабилитацию. Он выиграл суд, теперь Акилльз свободный гражданин Великобритании, Форд точно потребовал политического убежища для нее. Юноша встал с места, в сияющих глазах играло неподдельное счастье. — Это просто замечательно, я хочу связаться с ней, мы сможем узнать ее адрес? Рудольф закусил изнутри щеку, и стал вдруг хмур и тих. Он тоже встал, забрал папку, и прошел к окну, застегивая пальто. Луи развернулся и не понимая ситуации спросил: — Рудольф, это ведь тоже должно быть записано, так ведь? — Да. Он просто пожал плечами. — Так дайте мне посмотреть, почему вы… — Нет. Они замолчали. Маршалл неуверенно огляделся, в груди вместе с непониманием рождалась глупая обида. — Это незаконно, Луи, вы же должны понимать, что я не могу позволить вам так рисковать. К тому же, как вы собираетесь отправить ей письмо? — Если подкупить людей из порта, то они смогут доставить его вместе с поставкой нашего товара, куча людей так уже делали, я знаю, что и мое письмо доставят. Рудольф сжал в руках папку, голос его был мягок и тих. — Это дважды срок в тюрьме, Луи. — Вы обещали снимать мундир на наши встречи! Прекратите угрожать мне законом, или, вы действительно готовы сдать меня?! Норфолк невозмутимо привалился к стене. — Я не стал бы. Но вас просто поймают, вы — не эти призрачные люди, которые на словах вывезли уже всю страну через порт, я знаю, как на самом деле это проходит. Их вычисляют быстрее чем паром покидает гавань, а потом, без суда сажают в тюрьму. — Вы врете мне, но я не ребенок, чтобы верить в такую чушь! Луи свел брови, потом вдруг подошел к нему и протянул руку. — Отдайте мне это. — Луи, прошу вас, успокойтесь и попытайтесь меня услышать. С ней все хорошо, она будет жить нормальную жизнь в Лондоне, но, вы, — он сделал акцент на это слово, — все еще житель Люции! Я предупреждал, что не стану помогать вам, если это будет опасно для вас. Маршалл шикнул и кинулся прочь к двери, затем распахнул ее и с пронзительным звоном выбежал из кабинета. Рудольф тяжело вздохнул и открыл окно, дождь по-прежнему тиранил сухую листву деревьев, по мощеной дороге текли ручьи. Он уперся рукой о подоконник вдыхая влажный и ледяной воздух осеннего ливня, стало пусто и спокойно. Через несколько минут внизу, из-под стеклянной маркизы у входа, шустрым и нервным шагом вышел Луи. Он, не поднимая головы, распахнул пальто и пнул на выходе клочок травы, тут же спотыкаясь и становясь еще злее. Вскоре фигура его скрылась под пеленой дождя, за углом одного из изящных домов, и шумом автомобилей. Через секунду из здания выбежали городовые, Рудольф ударил кулаком по подоконнику и до собственного звона в ушах гаркнул в их сторону, двое солдат опешив подняли глаза, и переглянувшись зашли обратно. Еще с секунду от удара дрожали стекла, мужчина закурил и прикрыл глаза.

***

Леди Фишер потерла свои сияющие в тусклом свете перстни великолепных гранатов и рубинов, а именно так она и говорила — «перстень граната» и «перстень рубина», затем налила в их бокалы еще вина, и усмехнулась. — И что же было потом? Рудольф Норфолк устало потер глаза и откинулся в кресле, чувствуя себя в крайней мере измотанным и постаревшим, он был уже изрядно пьян вином, и прокурен крепким табаком леди Фишер, но из последних сил продолжал свой рассказ. — С того лета я ни разу не видел ее, сегодняшние события напомнили мне о той давней истории. Моих почтенных тетушек я также не видел, возможно, что эти замечательные женщины уже завели и вырастили детей, и у меня даже есть кузины от их рода. Они задумчиво выглянули в окно террасы, все еще шел дождь и ветер беспокойно гудел над городом, от дома леди Фишер простилалось спящее пшеничное поле до кромки леса, и на горизонте тончайшей паутиной сияла молния. Из дома к ним, под крытую террасу, с большой медной кастрюлей в руках вышел Ульрих Фишер. Он деловито поставил ее на плетеный столик, а потом открыл крышку и начал разливать по их бокалам горячий, бордовый и источающий густой аромат апельсинов глинтвейн. — Я пропустил какую-то интересную историю? Леди Фишер почтительно взяла свой бокал и потрепала сына по плечу. — О, да, милый. Рудольф поведал мне поистине волшебный рассказ, оказывается, у нашего дорогого друга есть родственники в Италии. Норфолк хмыкнул и смущенно кивнул, после чего тоже взял свой бокал и благодарно потрепал Ульриха по плечу, в точности повторяя жест леди Фишер. Ульрих сел к ним за столик, и вздохнул. — Кажется, ты уже рассказывал мне про них, род Леман-Перро с великой историей из Софии, верно? — Точно, приятно знать, что ты помнишь наши разговоры, но ту, что я рассказал леди Фишер, я уверен, до этого дня не слышал еще ни один человек в Люции. — При всем уважении, я рад буду послушать ее в другой день, ты стал крайне долго рассказывать о своих молодых делах. Мужчины рассмеялись, а леди Фишер вдруг погладила свою морщинистую ручонку, и выпив еще, спросила: — Что же за великая история из Софии? — Ваш сын утрирует, никакой великой истории у них нет, но та, что имеется, весьма интересна. Ульрих весело и с задором потормошил его. — Расскажи матушке об этом, я думаю, ей будет интересно послушать. Рудольф прокашлялся, удобнее сел в кресле и удовлетворенно посмотрел на заинтересованные глаза пожилой леди. — Мои предки были удивительными людьми, и род отца поистине чист и светел, два высокодуховных и приближенных к королеве рода происходили из Авроры, это семья Норфолк и Росс, дети которых связали себя браком, и приходятся моими любезными, верно, grand-mere et grand-pere*. Но моя мать, человек искусства и гений своих годов, имеет корни в Софии. Весь ее род Леман начинается с моего прадедушки Томаса, о котором известно лишь то, что молодым он приехал в Люцию, сменил свою фамилию на название зеленого чая «Леман», и стал актером софийского театра, которым на то время управляла одинокая и бесфамильная женщина Диана. У них случился роман, и Томас, будучи на двадцать лет ее моложе, очень скоро получил от нее право управлять тем театром. Всю свою жизнь он мечтал о сыне, но Диана подарила ему двух замечательных дочерей, Дени и Грейс, что тоже стали актрисами. Дени вышла замуж за босого художника с фамилией Перро, который всегда рассказывал, что является потомком Шарля Перро, они оба не хотели менять с супружеством своих фамилий, и так появилась новая — фамилия из названия зеленого чая и лживых рассказов про Шарля Перро. Леди Фишер заливисто рассмеялась, и стала утирать уголки глаз своим белым платком. Ульрих был доволен и весел, даже прослушав эту историю во второй раз он получил крайнее удовольствие, и теперь сдержанно щурил глаза и ежился в кресле. — У них тоже родились лишь две дочки, одна из которых является моей матерью, должен сказать, что дедушка Ксан, тот самый художник с фамилией Шарля Перро, внес в наш род очень красивые черты. Голубые глаза, светлые кудрявые волосы и тонкая кожа, мама с сестрой были с детства особо милы, даже, милее прочих детей, и дедушка заразился идеей вовлечь и их в актерское дело, даже желал оставить свой театр их наследством. Из двух внучек большей любовью он все же пропитался к Аделин, моей матери, ей досталась и вся любовь родителей, потому, очень скоро моя тетушка Ирэн решила уехать из родного города, обиды она не держала, но и чувствовать зависть к сестре не хотела, она поселилась в Италии и вскоре женилась на начинающей певице Эмили, что тоже взяла нашу фамилию. Тем временем в Софии, не достигнув и двадцати лет, мама закончила художественную академию на факультете актерского мастерства, добилась общественного признания как художница, и пользуясь своим хитрым нравом вела крайне бурную и скандальную жизнь в Софии. Но в то время, компания зеленого чая «Леман» решила воспользоваться случаем, и устроила суд с семьей Леман-Перро, желая получить компенсацию за нарушение прав, и использование их названия в качестве фамилии. Аделин с родителями и дедушкой, что тогда еще владел театром и обеспечивал прибылью всю семью, чуть не обанкротились, но умная и крайне шустрая Аделин познакомилась с Алвином Норфолком — мужчиной из семьи королевских военных, самостоятельно пустив слух о их скорой свадьбе. А, как вы знаете, суд с представителем королевской семьи и их ближнего круга в те годы был равен самоубийству, и компания чая быстро исчезла из их жизни. Рудольф вздохнул и зачесал назад волосы, прервавшись на глоток глинтвейна, после чего задумчиво увел взгляд к окну и продолжил: — Они с Алвином, впрочем, действительно завязали роман… дедушка одобрил их связь, но будучи невероятно суеверным и, к старости даже набожным человеком, нашел иностранную гадальщицу, чтобы узнать о рождении мальчика в их роду. Гадальщица сказала, что первым отпрыском станет очаровательная белокурая девочка с судьбой своей матери, через месяц после рождения которой он умрет. Но спустя пару лет на свет появится голубоглазый мальчик, что будет рожден под звездой перемен, и на нем закончится род бесконечной войны. Гадальщица поведала ему целое пророчество на него, дедушка Ксан записал его в письмо и отдал то Аделин, в день их с Алвином свадьбы. Письмо необходимо было прочесть через сутки после рождения второго ребенка, а после запечатать обратно и на восемнадцатилетие отдать ему. В двадцать один год мама родила первого ребенка, светловолосого мальчика, но дедушка на эту новость лишь рассмеялся, и указал им назвать его старинным именем Виктор, в Софии оно означало «жеманность» или «женоподобность». Ульрих прыснул от смеха, а леди Фишер уже с несколько минут сидела улыбаясь, и от интереса царапая ногтем ножку бокала. — Отец еще тогда был довольно твердым в своих убеждениях о важности мужества, и уже решил, что запишет каждого появившегося ребенка к своему гвардейскому полку, и выступил против, но мама никогда не смела перечить дедушке Ксану, мальчика действительно назвали Виктором. Перед своей смертью, Ксан попросил назвать второго ребенка Рудольфом, упомянув об одном хорошем человеке, с которым много лет назад он был знаком. Имя означало силу, и отцу пришлось оно по нраву. Рудольф замолчал, выпил и вновь посмотрел на слушателей. Ульрих и леди Фишер заговорили почти одновременно. — Что это был за человек? — спросил мужчина. — Какое было пророчество? — спросила женщина. Но оба они остались без ответа, Норфолк с хитрым видом пожал плечами и изрек: — Я и сам не могу знать ответа, с этим человеком я не был знаком, а то письмо осталось в старом поместье дедушки Ксана. Я приезжал туда лишь в детстве, когда мой двоюродный дядя Око Шамир еще держал его в богоугодном виде, но сейчас оно стоит на какой-нибудь отмели, старое и заброшенное, ведь после смерти отца Аделин не могла оставаться в Софии, и они уехали в столицу, а дядя переехал еще во времена переворотов. Леди Фишер выразительно взглянула на него, недовольно скривив губы. — И ты ни разу не читал письмо? — Нет, что вы, конечно, что читал… да разве могу ли я помнить, что там было написано? С моих восемнадцати лет прошло уже почти столько же! Все они понятливо замолчали, обдумывая историю. Глинтвейн успел подостыть и принять вкус более безликий, Ульрих сделал глоток из своего бокала и сощурился. — Многовато мускатного ореха. Рудольф и леди Фишер согласились с ним, выпили и начали наблюдать за дождем в окне. Над полем громыхало небо, вдали трещали и гудели рыжие деревья дубов и осин, дрожали тонкие высокие тополя, какие росли лишь в теплых морских городах как София или Диана, ветвями кверху. Они сидели так долго, пока Ульрих с почтительным поклоном не поднялся с места, и покачиваясь не ушел в дом, пытать пером бумагу. Спустя пару минут леди Фишер поймала печаль во взгляде Рудольфа, и слабо потрепала его по плечу. — Все хорошо, дорогой? Рудольф вздохнул. — Я сейчас подумал, что, если бы не один человек, с которым мне пришлось сегодня крупно разругаться, то я не вспомнил бы про свой род Леман-Перро еще много лет. Женщина усмехнулась и подняла в воздух бокал. — Нам стоит выпить за этого человека, раз он пробудил в тебе такие удивительные воспоминания. Не дожидаясь ответа она выпила, Норфолк кивнул головой, скорее повторяя, коснувшись губами остывшего глинтвейна. — Так, твоя печаль от вашей ссоры? — Верно, но теперь я вспомнил и о многом другом, потому мне стало еще печальнее. Скажите, как сейчас Ульрих? Я переживаю о нем, он посещал издательство в этом месяце? Леди Фишер опустила взгляд и тихо ответила: — Не посещал. — Какой ужас, мадам, мне так жаль, бедный, милый мой Ульрих... Рудольф поставил бокал на стол и потер свои красные и измотанные глаза, чувствуя вязкую горечь в груди. Он был пьян, изрядно-изрядно пьян, и это была катастрофа. — Ну, не говори так, словно Ульрих умирает. В жизни должны случаться перемены. Она вновь подняла свои глаза и выпила. — Вы знаете, этот человек, я хочу попробовать их познакомить. Он весьма интересный мыслитель, к тому же, имел опыт в писательстве, возможно, что для Ульриха он станет точкой пробуждения. — Почему ты так решил? Рудольф выдохнул: — Этот человек точно из поэмы, его словно написали, нарисовали… мы стали приятелями за недолгое время, и, пока мы находимся с ним рядом, он кажется мне живым человеком, но, когда я представляю его образ, вспоминаю голос, взгляд… чувство, как будто вспоминаю героя книги. Если все люди чувствуют это к нему, мне очень жаль его, ведь, наверное, никто не сможет полюбить героя книги как человека... Руки леди Фишер погладили стенки бокала, в нем отражением мигнула молния над полем, и замер бледный свет. — Я была в молодости знакома с такими людьми, пожалуй, что его действительно можно представить Ульриху. В любом случае, такая дружба ему не повредит. — О чем вы? Они посмотрели друг на друга. — Ты не понимаешь? Действительно никогда не встречал таких людей? Рудольф непонимающе положил руку на грудь. — Мадам, я мало понимаю вас… разве, есть такие люди? Неужели, отдельный вид? — В моей молодости их называли нулевыми душами, ему ведь около шестнадцати? Он кивнул, и женщина прищурилась, став задумчивой и крайне загадочной. — Это чудесные люди, надеюсь, что он будет достаточно вредным, гордым и самолюбивым, чтобы не умереть до совершеннолетия. — повседневно произнесла она. — Почему он должен умирать? — Потому что нулевые люди родились чтобы жить. Норфолк потер лоб и прикрыл глаза. — Ничего не понимаю. Леди Фишер вздохнула. — Ох, какой непонятливый. Во времена переворотов у нас сменились души, и на свет стали появляться нулевые, это те, у которых до этого не было ни одной жизни. Каждый человек рождается чтобы быть рабом своей кармы, платить за поступки прошлых жизней, но нулевые души рождаются без цели. Они рождаются чтобы начать свой путь, если будут достаточно тихими, вселенная посчитает их тратой ресурсов. Если будут достаточно добрыми — заберет обратно, ведь добро без причины, добро, не имеющее своих темных скелетов в шкафу, это то, что мы никогда не выслужим у судьбы. Добро у нас имеют право творить лишь те люди, которым приходилось убивать чужих детей, и отстирывать от их крови свою одежду, тогда это будет то добро, к которому наша страна сможет стремиться. — она приподняла бокал. — за здоровье нашей королевы пью убивающее меня вино. Рудольф невесело потер руки. — И как же ему жить? — Я тебе уже сказала, пусть будет худшим злом из всех зол, пусть будет лживым, гордым или пойдет отдаваться мужчинам за деньги. — Мадам! Она рассмеялась, а мужчина опешил и теперь лицо его было возмущено. — Я лишь шучу, на самом деле, если бы был шанс, что его заберут, скорее всего, он умер бы еще в детстве. Не отказывайся от дружбы с таким человеком, но будь готов, что его будет любить весь мир, и скорее всего, он будет готов любить его в ответ. Но, как ты и сказал, его никогда не примут за человека. Дом леди Фишер Рудольф покинул далеко за полночь, решив прогуляться по мокрым и уставшим после дождя улицам. От дорог веяло паром и грозой, в лужах сверкали огни фонарей и тлеющий кончик сигареты в его пальцах. Он шел качаясь, кружился в немом танце, пьяный и одинокий. Среди тех домов с белой лепницей пилястр и колонн, вместе с его душным запахом вина, табака и духов, гулял великолепный аромат мокрого гипса и конопляного масла. Рудольфу стало весело, он вдруг словил себя на мысли, что его прошлое пахнет точно так же, конопляным маслом, мокрым гипсом и грозой. Норфолк остановился посреди бульвара. Где-то далеко шумели ручьи, дворовые кошки, по железным карнизам стучали капли воды. Он закрыл глаза, но чувствовал — высоко, в ночной небесной глади, под пеленой звезд, планет и ветров, где-то, где еще не успел родиться ни один мальчик с голубыми глазами, там жил человек, что написал поэму про него, Рудольфа. Это была поэма о свободе, о том, как хороша Италия, Франция и Венгрия, как замечательно гулять под дождем, собирать жуков, рисовать днями напролет картины и вдыхать каждую секунду запах конопляного масла, мокрого гипса и грозы. Как хорошо, никогда в жизни не знать войны. Рудольф тихо рассмеялся, вновь сделал затяжку, закружился на месте от того, как легко ему вдруг стало. Как было бы хорошо уехать! И никогда в жизни больше не убивать, не ловить, не страдать. Жить в огромном доме, где будет много детей, стариков и женщин, играть с ними в мяч, обсуждать новости и танцевать. Жениться, точно жениться, а потом повезти жену в обыкновенный отпуск в горы или к морю, сидеть в ресторанах и обсуждать погоду, а еще никогда не переставать общаться с Луи. Как было бы хорошо, если бы он правда встретился с Акилльз! Рудольф бы так хотел, чтобы этот сумасводящий юнец больше не был печален. Норфолк вдруг задумался. Открыл свой кожаный портфель, и вытянул толстую папку наружу.

***

Рассвет еще не застал их переулок, раннее и холодное утро приходилось на восьмое число ноября. Луи Маршалл потянулся в постели и лениво раскрыл глаза, когда его слабо и почти неощутимо начал за плечо тормошить Дуглас Берч. — Поднимайся, Луи, слышишь? — Что? Кто? Он тут же сел на постели, но, мужчине этого оказалось недостаточно, он похлопал его по щекам и самостоятельно поднял за плечи. — Человек в форме стоит в дверях и спрашивает тебя, бери документы, прячь крылья и спускайся. Понял? Луи Маршалл окончательно проснулся за две секунды, рванул во тьме к шкафу с одеждой и начал выворачивать все в поисках халата, Дуглас тем временем зажег по две свечи в каждом шандале на тумбах, и ушел прочь. Оделся Луи уже за полминуты, наскоро стянул крылья старым бинтом, прикрыл рубашкой, халатом, взял в руки паспорт и выбежал в коридор, боясь разбудить всех жильцов. С каждой секундой сердце стучало все сильнее, руки дрожали, а самого его отчаянно бил озноб. Он оказался на кухне первого этажа, откуда вниз уходила лестница к входной двери, а над ней сияла мокрая мозаика люкарны. За столом сидел Дуглас Берч, и нервно бил пальцами по костяшкам другой руки, и внизу, в дверях стоял мужчина, в красном гвардейском мундире и с кожаным чемоданчиком под рукой. — Луи Исаак Маршалл? — холодно и незаинтересованно спросил незнакомец. — Я. Луи прошел к нему, протягивая потрепанный паспорт. Мужчина глянул сперва на документ, потом на Луи, и протянул обратно. — Разрешите войти? Юноша оторопев прижался к стене и пропустил человека внутрь, после чего прикрыл дверь и сам поднялся наверх. Незнакомец безапелляционно поставил свой чемоданчик на стол, достал из кармана ключи и начал его открывать, через несколько секунд уже вывалив на тот же стол все его содержимое. Это была целая куча конвертов всех размеров и видов, от которых тут же запахло женскими духами и пряностями. Незнакомец вытащил со дна чемодана небольшой бланк и ручку, протянул их Луи и натянуто улыбнулся. — Распишитесь, пожалуйста. — Что? Постарайтесь мне объяснить, что все это значит! Дуглас вдруг вскочил со своего места и сжал Луи за плечи, тоже натягивая улыбку. — Простите его! Сейчас все подпишет и даже… Луи начал вырываться и корчить нос, недовольно толкая от себя Дугласа. Человек в мундире тем временем изобразил крайнее недовольство и ответил: — Иностранная посылка, кажется, что из Лондона. Распишитесь и я пойду. Луи замер, потом шустро выхватил из его рук бланк и чиркнув ручкой на пол строки склонился над столом, рассматривая все письма и начиная нервно смеяться. Дуглас переглянулся с незнакомцем, и поспешил проводить его к двери. — Господи! Это она! Она! Дуглас! Едва Дуглас вернулся обратно к столу, на плечи ему кинулся Луи, хватаясь и стискивая в объятиях, словно встречая с войны. Берч участливо похлопал его по спине в ответ, и сощурился, когда от чужого веса заныла все та же спина. Маршалл отпрянул и повалился на стол, радостно крича и сминая в пальцах письма. — О ком ты? — Акилльз! Акилльз Гаррисон! Если она пишет, я уверен, у нее все хорошо! И она начнет новую жизнь в Лондоне! Рудольф был прав, ах, какой же я дурак, что обиделся на него! Он вскочил и снова полез обнимать Берча за шею, на этот раз, впрочем, решив остаться на ногах. Дуглас все еще едва понимал ситуацию, но улыбнулся ему и тоже обнял, внимая радостный лепет. — Представь только! Этот активист за права фей помог ей! — Луи, это замечательно! Но как она могла отправить тебе это? Ведь, разве закон разрешает такое? Маршалл чуть отодвинулся и замотал головой. — Нет, но, если это возможно, значит я смогу отправить ей ответ! Мы сможем общаться по переписке! Чуть успокоившись, через пару минут Луи сходил в ванную комнату, вычесал волосы, и уже со спокойным, но крайне довольным видом уселся с нетерпением за стол. Дуглас тогда поставил на конфорку чайник, и тоже сел рядом. Они прибрали все письма в одну кучу, и Луи выдохнул. — Ну-с, с какого начать? — У них есть пагинация! Видишь? — мужчина указал на маленькую цифру «десять» в уголке одного из конвертов, и Луи задумчиво закусил губу. — Точно, тогда, нужно найти первое. Они зарылись руками в ворохе писем и в воздухе сильнее запахло духами, через некоторое время Дуглас вытащил заветный конверт с циферкой «один» и протянул его Луи. Тот аккуратно взял его в руки, как самое заветное желание всей своей жизни, глаза засияли а щеки налились румянцем. Вот оно — то, что вселило бы в любого человека надежду, желанный плод, неукротимый снежный барс, за которым пришлось бы гнаться сквозь пелену снега, чтобы заполучить его шкуру. Он провел пальцем по складке, и медленно распечатал. «Здравствуй, Луи! Это я — Акилльз Гаррисон, пишу тебе из дождливого Лондона, сидя наконец-то абсолютно свободным и настоящим человеком. Я надеюсь, что мои письма придут в нужный срок, седьмого ноября, ведь именно тогда у меня закончится первый этап адаптации, но об этом я расскажу тебе в других письмах, которые ты должен будешь читать каждое утро по одному. Договорились? Сейчас все, что тебе нужно знать — я жива, и я буду жить теперь здесь, мне помог чудесный мужчина лорд Леон Форд, он помогает феям стать настоящими людьми. Разве это не здорово? Когда я лишилась крыльев — я лишилась грязи в своем сердце, и я учусь жить настоящую жизнь, где больше не будет отвратительной ноши феи. Теперь я — человек, и я рада этому. Мне были ненавистны они, крылья, и, я надеюсь, что другие феи тоже захотят меняться, и получат свой шанс прожить настоящую жизнь живого человека. Я стала человеком, и теперь я ближе к тебе, Луи, ты рад? Мы стали с тобой похожи, теперь я тоже настоящая!»

***

В рассветных сумерках из-за здания суда, на своем старом скитальце наперевес с лестницей, выехал Луи Маршалл. Рудольф резко поднялся с травы, и подошел к единственному фонарю, в котором еще полыхал рыжий огонек. От него уже почти не разило алкоголем, но одежда была измята, а глаза счастливо блестели, и на лице гуляло детское озорство. Луи вдруг нахмурился и начал разворачиваться, съезжая со своего пути обратно. — Луи, подождите! Пожалуйста! Норфолк побежал за ним, еле хватая портфель и из последних сил ускоряясь. — Я ждал вас всю ночь! И я очень, — нагнав его, он схватился за сидушку велосипеда. — очень устал! Скиталец пронзительно зазвенел, пошатнулся назад, лестница вдруг отцепилась от заднего сидения, и все они, Луи, Рудольф, скиталец и лестница, кубарем покатились в траву, к заброшенному зданию суда. — Господи боже! Луи, вы целы?! Первым на ноги вскочил Рудольф, подбегая к лежащему в сухой листве знакомцу, и тут же падая перед ним на колени. — Да вы больной! Убить меня решили?! Луи сел, потер ушибленный локоть и выразительно взглянул на него. Норфолк потянулся за портфелем, шустро начал открывать его, и вскоре вручил сидящему толстую картонную папку. — Нет, простите, я не хотел. Я хочу с вами помириться. Забирайте, я договорился и обратно ее не потребуют. Они замолчали. В траве гудели сверчки и трещали ветки, опавшая листва была мягкой и гнилой. Позади гудел просыпающийся город, в лужах сияло серое небо. Луи нахмурился и подтянул к себе ноги, приняв папку. — Спасибо. — Вы точно целы? Рудольф закусил щеку изнутри и сжал подолы пальто. — Целы! Особенно лестница! Он сочувственно взглянул на сломанную лестницу рядом с ними, потом на переживший падение велосипед, что был теперь в вязкой осенней грязи, и прокручивал впустую переднее колесо. — Простите, я куплю новые… — Нет уж, спасибо! Зачем вы погнались за мной? Неужели нельзя было встретиться в другое время, и спокойно отдать ее? Или написать в письме? Луи сложил руки на груди. — Вы даже не стали бы их читать! — Я был зол на вас, но неужели, вы думаете, что действительно злился бы всю оставшуюся жизнь? — Простите еще раз, вы прощаете? Мужчина сжал губы, а Маршалл промолчал с полминуты. — За эту ситуацию да, но, за дневной наш разлад должен просить прощения я, действительно, дело сугубо военное, подставил бы своими глупыми капризами вас и себя самого. Простите, Рудольф, я не хочу с вами ссориться. Норфолк с облегчением выдохнул и откинулся спиной на траву, становясь еще более мокрым и грязным. — Я рад, право слово, рад, что мы с вами решили это. И тоже не желаю ссор! Луи удивленно глянул на него, после чего встал и начал поднимать велосипед с травы. — Вставайте, сейчас будете грязным, и я к вам близко не подойду. — О, друг мой, я провел тут всю ночь, посидел на всех бордюрах и даже погладил дворовых блохастых котов! Теперь Вилсон меня в салон просто не пустит, пойду пешком! Рудольф закинул ногу на ногу и мечтательно посмотрел на небо, довольно щурясь. Маршалл в пару ударов по корпусу выпрямил скитальца, на пробу сел и проехал до дороги, оставляя на траве отжившую свой век лестницу, в сомнительной компании Рудольфа Норфолка. А потом подумал, прижал папку поближе к груди и окликнул его: — Я могу вас отвезти, вы выглядите так, словно свалитесь по пути. — Как видите, я уже. — но, вопреки своим словам, через мгновение Рудольф вскочил на ноги и хватая портфель посеменил к нему. — и правда отвезете? Да вы само великодушие! Они уселись на велосипед, Луи впереди, Рудольф, еле как уместив ноги, на задней сидушке. — С детства не катался! Какая прелесть! Вы меня не уроните? Рудольф ухватился за его сидение, и весело выглянул из-за плеча. Луи поворчал и простуженно шмыгнул, прежде чем они поехали на скитальце под городской аккомпанемент вдоль сонных домов.

***

Приехав к поместью на главной авеню, Луи и Рудольф были уже изрядно уставшими. Фетр пальто стал тяжелым и колким, головы затуманил холодный ветер поездки, Рудольф встал с велосипеда и дрогнул от холода. — Идемте на чай? У вас, должно быть, уже закончились фонари? Луи неуверенно замялся. — Если честно, не хотелось бы беспокоить вас в столь ранний час… — Перестаньте, на улице ужасный холод, а по моей вине вы теперь в мокрой одежде и вынуждены ехать обратно в листве и пыли, мне без прочего стыдно перед вами, я буду рад, если смогу хоть как-то сгладить ситуацию. Обратно через пару часов вас отвезет Вилсон, у него весьма вместительный багажник для велосипеда. Юноша помял губы и все же привалил скитальца к невысокой изгороди, после чего они проследовали в дом.

***

В нос ударил слабый запах холодной мебели и духов, Луи огляделся и слабо опешил от оглушающей тишины поместья. Во мраке коридора покачивались на сквозняке тюли окна, на стенах покоились картины, старый темный ковер под туфлями был мягким и почти вязким. Маршалл потер озябший нос и медленно прошел внутрь, на ходу снимая пальто и разглядывая все умным и важным взглядом. Рудольф поспешил убрать их верхние одежды в гардеробную, затем нырнул в кухню и закрыл распахнутые окна, сердито глянув на залитый водой подоконник. Луи тем временем застыл у одной из стен, разглядывая пейзажную картину, и волнительно вздыхая. — У вас нет слуг? — Нет, дом абсолютно пуст. Мужчина задернул тюль и подошел к плите, достал с полки спичечный коробок и удрученно повертел в руках, ведь тот оказался сырым. — Разве при вашей работе это удобно? Через полминуты молчания Луи оказался за его спиной, сочувственно взглянул на размякший коробок и вдруг вытащил из кармана железную коробочку со спичками, звонко приложив ее об стол рядом с плитой. Рудольф дернулся, а потом весело взглянул на нее. — Ох, я думал такие уже не продают! — он зажег конфорку, поставил на нее медный чайник, но коробочку отдавать не спешил, присев на край стола и начиная разглядывать мелкую гравировку на ней. — Последний раз видел такие лет десять назад, откуда у вас? Луи хмыкнул. — Будучи ребёнком я часто гулял в порту, вот и нашел. Моряки постоянно роняют свой хлам под доски пирса, зажигалки, мундштуки, иностранные монеты… — Сокровище, когда тебе десять. Норфолк отдал коробочку и провел Луи к ванной комнате, предоставив чистое полотенце и предложив на смену новую рубашку, теплую, бледного лавандового оттенка, тот благодарно кивнул и вместе с ней нырнул в комнатку на добрые двадцать минут. Затем и Рудольф наскоро принял душ, вычесал волосы, и вернулся на кухню. Он налил им чаю и уселся в кресло, знакомец был уже весьма расслаблен бел и румян, от его вида Рудольфа начало клонить в сон, но силясь он завел беседу, сонно и незаинтересованно выглядывая в окно. — Вы спрашивали про удобство с моей работой, пожалуй, жить одному и правда довольно неудобно. Луи выпил и вздохнул. — Тогда отчего вы живете один? Он тоже выглянул в окно, медленно развеивались сумерки, пустынные улицы становились светлее. — Не найдусь с ответом, наверное, мне неловко стало бы жить с кем-то другим. Я искал приходящих дворецких, кухарок и ключниц, но те быстро отказывались от работы, все хотели быть постоянными в моем доме и моей жизни, ведь считали, что иначе я непременно бы их обманул… однажды в Авроре я нашел себе дворецкого, двух молодых и резвых горничных, повара, но каждый раз выходя из кабинета я приходил в ступор, что кто-то ходит внизу, и мог с минуту вспоминать, что нанял работников. Они не стали для меня товарищами, а я — для них, мне привычно лишь с Вилсоном, он напоминает мне о тех годах, когда я жил в доме родителей. Они помолчали, в поместье от заработавших паровых котлов становилось теплее, тишина уже не резала слух, а гулко и приятно гудела, успокаивая разум. — Наверное, интересно менять город? — пусто спросил Луи. — Возможно, но только тогда, когда ты еще не знаешь нового места, людей там… к сожалению или к счастью, за годы военной службы, мне приходилось жить едва ли не в каждом городе Люции. — Наверное, у вас много знакомых? — Наверное, должно было бы так и быть, но их меньше, чем вы думаете. А у вас? Луи зевнул и лениво потянулся. — Я не бывал в других городах. — А в Диане? — Нет, нигде. Но у меня много хороших знакомых тут. К слову… — он задумался. Мужчина выпил чаю, сдвинул чашку и вопрошающе взглянул на собеседника. — По поводу Акилльз, в ее папке должны быть фотографии, я лишь хотел уточнить… Рудольф понятливо замотал головой. — Я убрал их, архиву нужно было оставить хотя бы что-то. — Славно, спасибо вам еще раз. — Все в порядке. Что бы вы ни решились делать, более я не стану лезть, стоило сразу отдать вам это. Юноша легко махнул в воздухе рукой. — Теперь я не намерен ничего делать, сегодня утром мне пришли письма от Акилльз, она отправила целую кучу, видно, зная, что я не смогу выслать ей ответ. Но, знаете, я придумал кое-что хитрое, буду писать ей ответы на обратной стороне, и требовать возврат адресанту. Это законно, и в случае чего, можно выставить все так, будто она сама писала ответные письма. Как вам идея? Норфолк сидел с несколько секунд осмысливая сказанное, а потом рассмеялся. — Поражаюсь вашей находчивости, Луи, это крайне умно! Но, вы планируете поддерживать с ней переписку? Маршалл печально увел взгляд. — Да. Я все еще чувствую нашу с ней связь, она выше городов, стран и законов, но… меня пугает то, что она пишет. Совершенно ужасные вещи об обескрыливании, хотя, ведь мы никогда прежде с ней не общались… я должен быть рад, что у нее начинается новая жизнь, и я рад, но… — Вы скучаете по ней? Беспокоитесь, что с ней что-то случится вдали от вас, верно? Рудольф подпер рукой подбородок, а Луи согласился. — Да, мне необходимо отвлечься от всей этой ситуации, может даже, найти себе подругу… — В таких ситуациях, по словам матери, мой дед говорил так — отвлекись, но не увлекись. Я бы посоветовал вам отдохнуть, даже со стороны видно, как много вы на себя взвалили. В ясных молодых глазах блеснуло усталое удовлетворение. — Вы тоже хорош, несмотря на свои убеждения сидите со мной и спокойно слушаете про крылатую подругу, отдаете мне документы, ждете меня полночи на мокрой улице. Норфолк почесал щетинистую скулу и ответил с неуверенностью и смущением: — «свои убеждения»? Что вы имеете в виду? — Давайте честно, вам неприятны феи, но услышав сегодня о моих взглядах на этот счет, вы умалчивали это. — Ох, как чудно, значит, у меня убеждения, а у вас взгляды? Луи вспыхнул, а Рудольф с забавой приподнял брови. — Простите, я не о том! Но ведь, я прав? — Нет, не правы. Если бы я скрывал свои "убеждения", то чувствовал бы неприязнь к вашим, но мне не сложно терпеть вас, верно, что я вас не терплю, в этом нет надобности. На кухне вновь повисла тишина, Луи потер ладони и спросил: — Тогда почему вы ушли от темы? — Как бы это ни звучало, но я не хочу с вами спорить. Мы могли бы вместе шутить, обсуждать чай, города и людей, читать вырезки из книг, но не спорить. Рудольф вздохнул. — Я не верю, что истина рождается в споре, не верю и в то, что она существует. Я космополит, ведь от споров у меня болит голова. Луи кивнул и глубоко зевнул, едва успевая прикрыть рот ладонью. После чего он рассеянно потер лоб, и выдохнул. — Вы выглядите сонным. — Я сегодня почти не спал. Норфолк удивленно взглянул на него. — Какой кошмар, Вилсон приедет к двенадцати, вы могли бы занять у меня свободную спальню до тех пор. Луи согласился, и они прошли вглубь первого этажа, где были гостевые покои. Очень скоро он уже дремал и простуженно сопел, свалившись в холодную постель, а Рудольф закрыл входные двери, и прошел в свой кабинет на втором этаже, чтобы погрузиться в беспокойный сон на софе у окна.

***

Лира Эртон озадаченным взглядом проводила Луи, когда тот молча просеменил к лестнице, заявившись домой уже после полудня. — Что это с ним? Дуглас пожал плечами не отрываясь от газеты. Женщина прошла к нему и с сомнением села рядом на диван, опустив руки и помяв губы. — А что с ним? — Пришел так поздно. Мужчина приобнял ее одной рукой. — Все в порядке, просто наш мальчик вырос. Ему написала та девчушка, ты не слышала? Лира выразительно взглянув на него мотнула головой. — Неужели? — Да, от писем разит духами… меня смешит их наивный флирт, но, ситуация порядком сложнее… Они принялись бурно обсуждать Акилльз, письма, и пришедшего утром гвардейца, пока Луи Маршалл, отпрянув от стены, наконец-то поднялся к себе.

***

“ здравствуй, дорогая Акилльз. Я прочел твое письмо, и я крайне рад, что теперь ты свободна. Как тебе в Лондоне? Только представь, один человек помог мне обо всем узнать даже раньше, чем я прочел твое письмо. Как ты и просила, я стану открывать их по одному каждое утро. Но, меня смутили твои слова о настоящей жизни. На самом деле, прожив свою недолгую жизнь, я понял, дело лишь в нас самих! Жизнь живет лишь в живом, а ты всегда была жива, и как мне жаль, что я не знал тебя раньше. В любом случае, спасибо, что позаботилась о письмах, их доставили в лучшем виде! Скучаю по тебе, теперь на последнем фонаре стало крайне пусто, но не будем об этом, надеюсь, что Лондон встретил тебя с теплом. До свидания, дорогая Акилльз! — Твой знакомец фонарщик, Луи Маршалл. “ Акилльз Гаррисон сжала пальцами письмо, и подняла свой напуганный взгляд, встречаясь с леденящим душу холодом в глазах напротив.