#gameover

Сонхва рванулся от двери спальни так, будто за спиной вспыхнул пожар. Воздух, пропитанный холодом и запахом реки, хлынул ему в лицо, обжигая лёгкие. Пол под ногами задрожал — будто квартира сама отшатнулась от его паники. Он поднял ключи с пола — пальцы, скользкие от пота и крови, едва удержали металл. Не включая свет, не оглядываясь, не запирая дверь, он вылетел в коридор. Лампочка на лестничной площадке мигала неровно, отбрасывая тени — длинные, мокрые, цепляющиеся за куртку, за волосы, за горло. Лифт не пришёл. Он не стал ждать — бросился вниз, перепрыгивая через ступени. Каждый прыжок отзывался в коленях, в позвоночнике, в голове. А за спиной, в эхе шагов, слышался второй ритм — лёгкий, босой, шлёпающий. Кто-то спускался следом. Не догонял, не отставал — просто был, как тень, которую нельзя стряхнуть. На улице ночь была густой и влажной, пропитанной запахом мокрого асфальта и далёкого дыма. Фонари, тусклые, как умирающие звёзды, отражались в лужах, превращая дорогу в разбитое зеркало. В нём его машина казалась чужой, искажённой, готовой раствориться. Он ввалился в салон, захлопнул дверь — звук получился глухим, придушенным, будто машина уже стояла под водой. Когда он вставил ключ, двигатель взревел с хрипом, с яростью — словно сам хотел вырваться из этой ловушки. Он выжал газ, не включая фары, не пристёгиваясь. Машина рванула вперёд, шины визжали по мокрому асфальту, оставляя шлейф брызг. В зеркале заднего вида мелькнуло лицо — бледное, с чёрными глазами, с каплями воды на щеках. Сонхва ударил по зеркалу ладонью, разбив его о корпус. Но отражение не исчезло — оно вспыхнуло в боковом стекле, в лобовом, в каждой поверхности, где отражался свет. Улицы проносились — пустые, мокрые, с редкими огнями, мигающими, как сигналы бедствия. Он гнал, не сбавляя скорости, не глядя на знаки, не думая о полиции. Страх уже не просто сжимал сердце — он разрывал его изнутри, превращая каждый удар в взрыв, каждый вдох — в борьбу. Он знал только одно: нужна помощь. Юнхо. Уён. Они видели. Они знали. Они могли остановить это. Он не мог больше быть один — не с ним, не с тем, кто теперь жил в его дыхании, в его крови. Дом Чонов вырос из темноты внезапно, как остров в бурном море. Сонхва затормозил так резко, что машину занесло, шины завизжали, оставляя чёрные следы. Он выскочил — не выключая двигатель, не закрывая дверь — и бросился к подъезду, спотыкаясь о бордюр. Холодный воздух хлестал по лицу, капли пота стекали по вискам, смешиваясь с дождём, которого, кажется, не было — небо оставалось чистым. Он влетел в подъезд, ударил по кнопке лифта — тот не пришёл. И снова побежал вверх, перепрыгивая через две ступени, задыхаясь, сжимая перила так, что металл врезался в ладони, оставляя кровавые следы. Дверь Юнхо. Он забарабанил кулаком — не стуча, а колотя, с такой силой, что краска осыпалась. В коридоре вспыхнул свет, и голос Уёна, сонный, испуганный, донёсся из-за двери: — Кто там? — Открывай! — рявкнул Сонхва. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Это я! Открывай, мать вашу! Замок щёлкнул. Дверь распахнулась. Юнхо стоял в майке, с растрёпанными волосами, прищуренный от света. Но, увидев Сонхва — мокрого, бледного, с кровью на руках и глазами, полными безумной паники, — он мгновенно стал серьёзнее. — Хва, ты чего... — Он везде, — выдохнул Сонхва, вваливаясь внутрь, захлопывая дверь и прижимаясь к ней спиной, будто боялся, что кто-то войдёт следом. — Я вижу его. В квартире. В зеркалах. В машине. Абсолютно везде. Из комнаты вышел Уён — в пижаме, бледный, глаза округлились. — Сан? Сонхва кивнул, не в силах говорить. Дыхание сбивалось, он схватился за горло, чувствуя, как воздух снова застревает, как стены — квартиры, лифта, машины — сжимаются, давят, душат. Юнхо схватил его за плечи, встряхнул: — Хва, дыши. Смотри на меня. Ты дома. У нас. Здесь его нет. Но Пак покачал головой. Взгляд метался по комнате, по теням, по стеклу окна, где мелькнула узкая, сгорбленная тень с мокрыми волосами. — Помогите, — прошептал он, голос дрожал, ломался. — Я схожу с ума. Он везде. Я не могу... не могу один. Юнхо переглянулся с Уёном. Младший кивнул — бледный, но решительный. — Ладно, — сказал Юнхо твёрдо. — Мы с тобой. До утра. …До конца. Юнхо усадил Сонхва на диван осторожно, будто тот был хрупким стеклом, готовым треснуть от малейшего прикосновения. В натянутой до звона тишине свет лампы резал глаза, отбрасывая резкие, безжалостные тени на стены, обклеенные старыми плакатами. Диван скрипнул, будто жалуясь на вес Пака, а воздух, пропитанный запахом кофе и благовоний, стал вязким, тяжёлым, давящим на грудь, мешая дышать. Уён, всё ещё бледный, с глазами, полными тревоги, метнулся на кухню. Послышался звон посуды, шипение чайника, торопливые шаги. Сонхва сидел, вцепившись в подлокотник, ногти рвали ткань, взгляд застыв на журнальном столике. На нём стояла пустая пепельница, отражавшая свет лампы, — и в этом крошечном, искажённом зеркале он снова увидел Сана. Тот сидел напротив, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам, и глазами, чёрными, как речная вода — без жизни, без смерти, с бесконечной, холодной пустотой внутри. Он зажмурился — сильно, до боли, — но когда открыл глаза, Сан не исчез. Теперь он был в окне. За стеклом стояла ночь, густая, влажная, обнимающая дом. В её глубине вырисовывался силуэт — неподвижный, с руками, прижатыми к стеклу. На нём оставались мутные следы, будто он пытался проникнуть внутрь, раствориться в воздухе, стать частью комнаты, света, ужаса. Сонхва вздрогнул, отшатнулся. Диван снова скрипнул. Юнхо, сидевший рядом, схватил его за запястье и сжал до боли — чтобы вернуть в реальность, вырвать из кошмара, ставшего плотью. — Хва, смотри на меня, — голос был низким, твёрдым, но в нём дрожала тревога, тщательно спрятанная под спокойствием. — Дыши. Сонхва попытался. Вдох. Выдох. Но каждый вдох был борьбой: лёгкие будто заполняла не воздух, а холодная вода. Каждый выдох превращался в крик, который он сдерживал, боясь разбудить его, дать ему силу, позволить стать реальнее. Уён вернулся с кружкой чая. Пар клубился в свете лампы, но Сонхва не прикоснулся. В отражении на тёмной поверхности жидкости Сан снова был там — наклонившийся, с каплями воды, стекающими по лицу, и улыбкой, которая не была улыбкой, а чем-то иным — острым, как осколки разбитого зеркала. — Он везде, — прошептал Сонхва. Голос хрипел, ломался, как стекло под ногами. — В зеркалах. В окнах. В тенях. Я чувствую его. Он дышит со мной. Уён отступил на шаг. Его лицо стало почти прозрачным. Он бросил взгляд на Юнхо, ища опоры. Старший кивнул, губы сжались в тонкую линию. Он придвинулся ближе, обнял Сонхва, притянул к себе — тепло тела, запах кожи, биение сердца, всё живое, настоящее, не призрачное. — Мы останемся с тобой, — сказал Юнхо. Голос был твёрдым, но дрожал, как струна, натянутая до предела. — Всю ночь. Не выключим свет. Не отпустим тебя. Сонхва кивнул. Механически. Пусто. В углу, где свет лампы не доставал, тень начала расти. Она вытягивалась вверх, принимая знакомые очертания. Холод — речной, липкий — пробежал по спине, сковал позвоночник. Зубы застучали. Он вцепился в руку Юнхо, ногти впились в кожу, оставляя красные следы. — Не оставляйте меня. Пожалуйста. Он здесь. Уён включил ещё одну лампу. Свет хлынул в комнату — жёлтый, безжалостный. Но даже он не развеял тени. Сонхва всё ещё видел его — в отражении телевизора, в бликах на кружке, в глазах друга. Он закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться. Пальцы были мокрыми — от пота, от слёз, от воды, которой не было. И в этой темноте, за веками, Сан был ближе всего. Его дыхание коснулось шеи. И голос — тихий, как плеск воды, — прошептал: — Ты не уйдёшь. Сан был везде.

***

Утро ввалилось в квартиру Чонов серым, мутным светом, просачиваясь сквозь занавески, которые Уён так и не решился задернуть до конца. Этот свет — холодный, как речная вода, — лёг на лица троих, сидевших в гостиной, где лампы всё ещё горели, мигая устало, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, обклеенные выцветшими от времени плакатами. Сонхва не спал. Он сидел, всё так же вцепившись в подлокотник дивана — ногти оставили в ткани глубокие борозды. Под глазами – темные круги, а кожа приобрела мертвенно-серый оттенок, будто ночь высосала из него всю жизнь, оставив только оболочку, внутри которой всё ещё пульсировал страх. Юнхо, с растрёпанными волосами и лицом, где усталость смешалась с упрямой решимостью, не отходил от него. Он сидел рядом, ладонь лежала на плече Сонхва, сжатая так сильно, что пальцы побелели. А Уён, свернувшись в кресле, дремал урывками, вздрагивая от каждого шороха и скрипа. Часы на стене пробили семь, и звук, резкий, металлический, разрезал тишину, заставив Сонхва вздрогнуть, а его взгляд, пустой и блуждающий, метнулся к окну, где за стеклом, в утреннем тумане, ему почудилась тень. Он сжал челюсти, подавляя крик, который рвался из горла. Юнхо заметил это, его рука сжалась сильнее, и он, не говоря ни слова, встал, подошёл к окну, рывком задернул занавески, будто они были единственным барьером между ними и ним . — Надо действовать, — сказал Юнхо, голос низкий, но твёрдый, с той стальной ноткой, которая появлялась, когда он брал всё в свои руки. — Мы не можем так сидеть. Он... — Чон кивнул на Сонхва, — ...на грани. Нужно больше людей. Нужно найти Сана. Уён открыл глаза, сел прямо, потирая лицо руками, и кивнул, хотя в его взгляде всё ещё плескалась тревога, смешанная с усталостью. Юнхо достал телефон, пальцы двигались быстро, но неуверенно и набрал номер Минги, прижав трубку к уху, пока в комнате повисла тишина, такая густая, что слышно было, как кровь стучит в висках. Гудки. Один. Два. Три. — Алло? — голос Минги на том конце был хриплым, сонным, но с явной ноткой раздражения, которая тут же резанула слух. — Минги, это Юнхо, — сказал Чон, стараясь говорить ровно, но голос дрожал, выдавая напряжение. — Слушай, у нас... ситуация. Сонхва ночью приехал. Он... он в плохом состоянии. Говорит, что видит Сана. Везде. В зеркалах, в тенях, везде. Мы всю ночь с ним. Он не спал. Мы не спали. Нам нужна помощь. Приезжай. И Ёсана возьми. На том конце повисла пауза, тяжёлая, как мокрый асфальт, и затем Минги рявкнул, голос стал резким, полным злости, которая, казалось, прорвалась сквозь телефон: — Ты серьёзно, Юнхо? После того, как он вломился к нам, швырял Ёсана в стену, орал, как псих? После того, как он довёл Сана до того, что тот пропал? А теперь вы звоните и просите помощи? Да пошли вы все! Юнхо сжал телефон сильнее, костяшки побелели, и он бросил взгляд на Сонхва, который сидел, уставившись в пол, где в лужице пролитого чая ему снова почудился Сан. — Минги, — голос Юнхо стал ниже, но твёрже, с ноткой отчаяния, которое он не мог скрыть. — Я знаю, что он натворил. Знаю, что вы с Ёсаном злы. Но это не про него сейчас. Это про Сана. Если он жив — мы должны найти его. Если нет — мы должны знать. А Сонхва... он ломается. Он не притворяется. Я видел его глаза. Он видит его. И если мы не найдём Сана, это сожрёт его. И нас заодно. Ещё одна пауза, короче, но такая же тяжёлая, и затем голос Минги, уже не такой резкий, с ноткой усталости и чего-то ещё — жалости, может быть, или страха: — Ёсан... он тоже не спал. Всё ночь звонил в больницы, в морги. Ничего. — Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то сломанное. — Ладно. Мы приедем. Но если Пак снова полезет к Ёсану — я ему лицо разобью. — Договорились, — сказал Юнхо, и в его голосе мелькнула облегчение, но тут же утонула в тревоге, потому что Сонхва вдруг встал, шатаясь, и пошёл к окну, прижался лбом к стеклу и прошептал, так тихо, что едва слышно: — Он там. Смотрит. Юнхо положил трубку, подошёл к нему, схватил за плечи, оттащил от окна. Сонхва увидел его в глазах Юнхо, где, казалось, на миг мелькнула тень, чужая, холодная, нечеловеческая. — Они едут, — сказал Юнхо, голос твёрдый, но дрожащий. — Мы найдём его. Но Сонхва не ответил. Он смотрел в пол. В лужицу чая. Где Сан смотрел на него снизу вверх. С улыбкой. С чёрными глазами. «Ты не уйдёшь.»

***

Дверь квартиры распахнулась, и в проёме появились Минги и Ёсан, их силуэты, чёткие против тусклого света подъезда, казались чужими, почти угрожающими, но Юнхо тут же шагнул к ним, жестом приглашая войти, и комната, и без того тесная от напряжения, стала ещё плотнее, ещё живее. Минги вошёл первым, его лицо, обычно спокойное, было напряжённым, брови сведены, губы сжаты в тонкую линию. Ёсан следом, бледный, неспавший, двигался медленно, будто каждый шаг требовал усилий, его руки, сжатые в кулаки, дрожали, а взгляд, отстранённый, почти пустой, скользил по комнате, избегая всех. — Ну, — начал Минги, голос резкий, но с хрипотцой, выдающей усталость и злость, которые он пытался держать в узде. — Мы здесь. Хотя я до сих пор не понимаю, зачем. После того, как он вломился к нам, орал, швырял Ёсана... — он кивнул на Сонхва, и его глаза сузились, но тут же смягчились, потому что он увидел его — бледного, сгорбленного, с руками, вцепившимися в диван, и в этом зрелище злость дрогнула, уступая тревоге, которая уже росла внутри, как тень в утреннем свете. Юнхо поднял руку, останавливая Минги: — Хватит. Мы не для ссор здесь. Сан пропал. Сонхва... он не в порядке. Мы все не в порядке. Нужно найти его. Сонхва поднял голову, и в его глазах, всё ещё красных, но уже не таких безумных, мелькнула искра — не надежда, но что-то близкое, что-то, что появилось от присутствия людей, от их голосов, от их тепла. Он разжал пальцы и отпустил диван.. — Я видел его, — сказал он тихо, голос хриплый, но ровнее, чем ночью. — Везде. В зеркалах. В окнах.— он замолчал, бросив взгляд на лужицу чая на столе, где отражение уже не шевелилось, не смотрело на него чёрными глазами. — Но вы здесь. И он... тише. Минги фыркнул, но звук был не злым, а скорее усталым, и он шагнул ближе, сел на стул напротив, его движения были резкими, но уже не такими агрессивными. — Ты реально спятил, Пак, — сказал он, но в голосе не было прежней ярости, только тревога, которая теперь проступала яснее, как кровь под кожей. — Сан… — он замолчал, сглотнул, и его пальцы сжались в кулаки. — Мы должны найти его. Ёсан наконец поднял взгляд, и в его глазах, полных страха и отстранённости, мелькнула искра — не решимость, но что-то близкое, что-то, что заставило его сделать шаг вперёд. — Река, — сказал он тихо, голос дрожал, но был твёрдым. — Он говорил о мосте. О том, как... как хотел бы исчезнуть. И больницы. Я звонил. Ничего. Морг... — он замолчал, глаза наполнились слезами, но он смахнул их рукавом, быстро, резко. Уён, до этого молчавший, встал. — Мы были там ночью. Кровь. Следы. Но тела нет. Если он жив... он мог уйти пешком. Или... его унесло течением. Сонхва слушал, и в этом шуме голосов, он чувствовал, как страх отступает ещё дальше, становится фоном, а не центром, хотя Сан всё ещё был где-то рядом. — Разделимся, — в нём впервые за ночь прозвучала не паника, а решимость. — Река. Больницы. Приюты. Его старые места. Минги посмотрел на него, и в его взгляде злость почти угасла, уступив тревоге и чему-то ещё — пониманию, может быть, или жалости. — Ладно, — сказал он, вставая. — Но я с Ёсаном. И если ты снова полезешь к нему... — он не договорил, но угроза повисла в воздухе, тяжёлая, но уже не такая острая. Ёсан кивнул, его лицо, всё ещё бледное, стало чуть решительнее, и он шагнул к Минги, их плечи соприкоснулись, и в этом касании было что-то, что держало их обоих — не только страх за Сана, но и друг за друга. Юнхо хлопнул ладонью по столу. — Разрабатываем план. Сейчас. Мы найдём его. Уён, стоя у стола, где распечатанная для какой-то игры карта района лежала, испещрённая красными кругами и неровными линиями, нарисованными торопливыми, дрожащими руками, вдруг замер, его пальцы, всё ещё холодные от бессонной ночи и липкого страха, зависли над бумагой. Взгляд, до этого рассеянный, но напряжённый, вспыхнул внезапной искрой, будто в голове, полной тревоги и усталости, зажглась крошечная, но яркая лампочка, слабая, но живая. Он выпрямил спину и заговорил. — Хонджун, — сказал Уён, голос хриплый, но с ноткой надежды, разрезал тишину, и все головы повернулись к нему, даже Сонхва, чьи пальцы, всё ещё сжимавшие край стола, разжались, оставляя на дереве влажные, липкие следы. — Он... он дал мне свой номер недавно, когда мы познакомились на улице. Я выкладывал фотки в сторис, и там был Сан. Хонджун лайкнул, написал, что круто выглядим. Может, они пересекались. Юнхо кивнул, его лицо, напряжённое, но с проблеском решимости, озарилось слабой искрой, и он хлопнул брата по плечу, жестом подгоняя: — Звони. Быстро. Уён уже доставал телефон, пальцы, неловкие от волнения и усталости, скользили по экрану, но он справился, нашёл контакт, и гудки, короткие, резкие, зазвенели в тишине, отражаясь от стен, от ярких ламп, от напряжённых лиц, которые, казалось, затаили дыхание, боясь, что любой звук спугнёт хрупкую надежду. — Алло? — голос на том конце был сонным, с тёплой, открытой интонацией, которая сразу вызывала доверие. — Уён? Рано ты. Что стряслось? Уён сглотнул и заговорил, быстро, торопливо, слова вылетали, как камни из пращи: — Хонджун, слушай, это срочно. Сан пропал. Третий день. Мы были у реки, нашли кровь, следы, но... ничего. Мы все на нервах. Я помню, ты лайкал мои сторис с ним. Вы не пересекались? Не видел его? Не знаешь, где он мог быть? И... — он замолчал, вдохнул, — ...помоги нам. Пожалуйста. Пауза на том конце была короткой, но тяжёлой, как утренний туман за окном, и затем голос Хонджуна, уже не сонный, а резкий, полный тревоги и растерянности, разрезал короткую тишину: — Сан? Тот парень с фоток? Чёрт, я... я его не знаю лично. Видел только на твоих сторис, вы там вместе кофе пили, кажется. Он выглядел нормальным — Он выдохнул, и в этом звуке было что-то, что заставило всех в комнате напрячься. — Ладно, я еду. Может, вспомню что-то. Кафе, река, что угодно. Где вы? — Я сейчас скину адрес. — сказал Уён дрожащим голосом. — Ждите, мне недолго. Уён сбросил звонок и положил телефон на стол. — Он видел его. Хоть на фотках. Может, вспомнит что-то. Минги, всё ещё хмурый, но уже без прежней злости, кивнул, его пальцы сжались в кулаки, но не от ярости, а от решимости. — Если этот Хонджун хоть что-то видел... мы найдём его. Спустя минут десять дверь квартиры Чонов распахнулась с резким скрипом, который прокатился по комнате, словно удар ножа по стеклу, и в проёме появился Хонджун — невысокий, почти теряющийся в дверном проёме, с ярко-синими волосами, растрёпанными, будто он провёл по ним рукой десятки раз, в мешковатой толстовке и свободных джинсах, которые болтались на бёдрах, совершенно не соответствуя его обычному стилю. Его лицо, обычно открытое и тёплое, было напряжённым, брови сведены, глаза, тёмные и блестящие, метались по комнате. Хонджун шагнул внутрь. Его кроссовки, потрёпанные и мокрые от утренней росы, оставляли тёмные следы на паркете. Он закрыл дверь за собой, но не до конца, будто боялся отрезать себя от мира, от шанса найти ответы. Его взгляд скользнул по лицам — Юнхо, с его твёрдым, но измождённым взглядом, Уёна, бледного, но с искрой надежды, Минги, всё ещё хмурого, но уже без злости, Ёсана, отстранённого и напуганного, и, наконец, Сонхва, чьи глаза, хоть и стали спокойнее, всё ещё хранили тень ужаса. — Рассказывайте — сказал Хонджун и скинул рюкзак с плеча, бросив его на пол с глухим стуком, который отозвался в комнате, как удар сердца. Юнхо шагнул к нему, протянул руку, и Хонджун пожал её, крепко, но быстро. Уён, всё ещё стоя у стола, где карта лежала, испещрённая красными кругами, кивнул ему. — Ты видел мои сторис, — начал он, — с Саном. Мы нашли... — он замолчал, сглотнул, — …кровь и следы, но его нет. Ты что-нибудь помнишь? Хонджун нахмурился, его синие волосы упали на лоб, и он убрал их резким движением, которое выдавало нервозность. — Он приходил пару раз в кафе, где я подрабатываю. Один. Смотрел на реку. Долго. Я ещё подумал, что он... не знаю, грустит, что ли. — Он замолчал, его глаза, блестящие от тревоги, метнулись к карте. — Я могу показать место. Может, он там был. — Кафе, — сказал Сонхва, голос хриплый, но ровный, и он встал, шатаясь, но уже не падая, его пальцы легли на карту, рядом с рукой Уёна. — Река. Мы проверим. Минги, всё ещё хмурый, но уже без прежней злости, кивнул, его кулаки разжались, и он шагнул к Хонджуну, глядя на него с лёгким прищуром, но без агрессии. — Если знаешь место... веди. Ёсан, всё ещё бледный, всё ещё отстранённый, поднял взгляд, и в его глазах, полных страха, мелькнула тень благодарности, слабая, но живая. — Он... он любил реку, — прошептал Кан, голос дрожал, но был твёрдым. — Если он там... Хонджун кивнул и наклонился над картой Его пальцы, всё ещё холодные, ткнули в точку у реки, где кафе, маленькое, с облупившейся вывеской, стояло на берегу. — Здесь. Я знаю каждый угол. Если он был там... я найду след. — План. — Вновь заговорил Юнхо, — Хонджун — кафе. Мы — река, больницы, приюты. И они начали — голоса, шаги, ручки, скользящие по карте, — и в этом движении, в этом шуме, в этом свете, они были вместе, против тьмы, которая всё ещё дышала за их спинами, а Хонджун, с его решимостью и тревогой, стал частью этой битвы, готовый вести их к реке, к ответам, к Сану.

Улица встретила их холодным, влажным воздухом, пропитанным запахом мокрого асфальта и далёкого дыма, и в этом утреннем тумане, сером, как пепел, они вышли из подъезда Чонов, их шаги, торопливые, но неровные, отдавались эхом по тротуару, а голоса, приглушённые тревогой и решимостью, смешивались с шумом редких машин, проносящихся мимо. Хонджун шёл впереди, его мешковатая толстовка колыхалась при каждом шаге, а свободные джинсы, всё ещё чужие на его фигуре, шуршали, выдавая нервозность, которую он пытался скрыть за твёрдым взглядом. Юнхо шагал рядом, его лицо, измождённое, но серьезное, было устремлено вперёд, к реке, к кафе, к ответам. Уён, бледный, но с искрой надежды в глазах, держался за его рукав, словно боялся отстать. Минги, всё ещё хмурый, но уже без злости, шёл чуть позади, его кулаки то сжимались, то разжимались, а Ёсан, которого он обнимал за плечи, был отстранённый, с ввалившимися глазами, плёлся последним, его шаги были медленными, будто каждый требовал усилий. Сонхва, в центре этой группы, чувствовал, как присутствие людей, их тепло, их шум заглушают Сана, который всё ещё шептал из теней, но уже едва слышно. Он почти поверил, что может дышать. Они остановились у машины Юнхо, готовясь разделиться, как было решено, когда воздух, казалось, сгустился, стал тяжелее, пропитанный чем-то новым, неуловимым, но острым, как лезвие. Сонхва замер, его взгляд, всё ещё настороженный, скользнул по улице, по лужам, отражавшим серое небо, по фонарям, всё ещё горящим в утреннем тумане, и тогда он увидел его. Сан стоял в десяти метрах, у края тротуара, спокойный, почти безмятежный, с лёгкой, пугающе счастливой улыбкой на губах, которая не вязалась с глубокими, свежими царапины, тянущимися от виска до подбородка. В левой руке он держал стакан с кофе, ещё тёплый, судя по пару, поднимавшемуся в холодном воздухе, а в правой — небольшой пакетик, мятый, с логотипом ближайшей аптеки. Правая рука была разбита — костяшки в крови, кожа содрана, пальцы опухли, но он держал пакетик крепко, будто это было единственное, что имело значение. Его одежда, мятая и влажная, висела на нём, как на вешалке, а глаза, тёмные, но ясные, смотрели прямо на них — на всех шестерых, и в этом взгляде была ненависть, холодная, острая, как нож, особенно когда он задержался на Сонхва и Ёсане. Весь мир сузился до этой точки, до этого момента, и всё, казалось, перестало существовать вообще, потому что все замерли. Их дыхание, их шаги, их голоса застыли, как в замороженном кадре. Сонхва почувствовал, как сердце, только что начавшее биться ровнее, сжалось в кулак, а страх, который он почти заглушил, вспыхнул снова, но теперь смешанный с чем-то другим — шоком, неверием, злостью. Ёсан, стоявший позади, издал тихий, сдавленный звук, его руки задрожали, и он сделал шаг вперёд, но замер, будто наткнулся на невидимую стену. Минги, сжав кулаки, шагнул ближе к Ёсану, его лицо, уже смягчённое, снова стало жёстким, но в глазах мелькнула тревога. Хонджун, ничего не понимающий, но чувствующий напряжение, отступил на полшага, его синие волосы упали на лоб, а Уён, бледный, как мел, открыл рот, но не нашёл слов. — Сан... — выдохнул Юнхо. Но Сан не двинулся. Его улыбка, счастливая, почти неестественная, стала шире, и он слегка наклонил голову, глядя на Сонхва, затем на Ёсана, и в этом движении, в этом взгляде, была ненависть, чистая, как лёд, но под ней — что-то ещё, что-то, что резало глубже, чем царапины на его лице. — О, — сказал он, голос спокойный, почти мелодичный, но с острой, ядовитой ноткой, которая заставила всех вздрогнуть. — Все в сборе. Как мило. Сонхва почувствовал, как ноги, только что твёрдые, стали ватными, но шагнул вперёд. — Где ты был?! Сан рассмеялся — тихо, сухо, но этот смех был как осколки стекла, падающие на асфальт. — А ты волновался, Сонхва? — спросил он, и его глаза, ясные, но полные ненависти, впились в него, а затем скользнули к Ёсану. — Или ты, Ёсан? Мой лучший друг? Ёсан задрожал, его губы шевельнулись, но слов не было, только слёзы, которые он пытался сдержать, но не смог. Минги схватил его за плечо. Хонджун, всё ещё ничего не понимающий, шагнул ближе к Уёну и схватил его за локоть. — Сан что с тобой? Твоя рука... лицо... Сан посмотрел на него, и его улыбка, всё ещё счастливая, стала холоднее. — Ты знаешь меня? — спросил он, и в его голосе была насмешка. — Нет. И не надо. Он сделал шаг назад, всё ещё держа кофе и пакетик, и в этом движении, в этом спокойствии, в этой пугающей радости было что-то, что заставило всех замереть, потому что Сан, стоявший перед ними, был не тем Саном, которого они знали, — не сломленным, не плачущим, не умоляющим. Он был другим. Свободным. И это пугало больше, чем река, чем кровь, чем тени. Сонхва почувствовал, как он — тот Сан, которого он видел в зеркалах, в тенях, — отступает, растворяется. Сан стоял здесь, живой, но ненавидящий. Эта ненависть, эта счастливая, холодная улыбка была хуже любого призрака. — Сан, — сказал Юнхо, голос твёрдый, но с мольбой. — Пойдём с нами. Поговорим. Сан покачал головой, его царапины блестели в утреннем свете, а кофе в его руке дрогнул, но не пролился. — Нет, — сказал он просто, и в этом слове была окончательность, как хлопок двери. — Я ухожу. Уён, до этого стоявший неподвижно, вдруг рванулся вперёд. Его тело, худое и напряжённое, вырвалось из лёгкой хватки Хонджуна. Пальцы, холодные и неуверенные, соскользнули по ткани, и Чон, не оглядываясь, побежал. Его дыхание, рваное, прерывистое, вырывалось облаками пара, смешиваясь с холодным воздухом. — Сан! — крикнул он. Голос сорвался, стал визгливым. Уён догнал его в несколько прыжков, схватил за плечо, рывком развернув к себе, так что кофе в левой руке Сана плеснуло, облив его пальцы, которые впились в мокрую ткань куртки, дрожа от ярости. — Ты где был?! Ты понимаешь, что мы... что я... мы всю ночь тебя искали! Река! Кровь! Я думал, ты мёртв! Ты... ты эгоист, чёртов эгоист! — Его слова, быстрые, как пули, сыпались, не давая Сану вставить ни слова. Глаза заблестели от слёз. — Ты просто ушёл?! С кофе?! С этим... этим пакетиком?! А мы тут сходим с ума! Ёсан плачет! Сонхва... — он запнулся, бросив взгляд назад, где остальные застыли, — ...Сонхва чуть не спятил! А ты... ты счастливый?! Сан стоял, не сопротивляясь, его расцарапанное лицо оставалось спокойным, но улыбка, эта пугающая, счастливая улыбка, дрогнула, стала холоднее, и его глаза, тёмные, ясные, впились в Уёна с той же ненавистью, которая резала, как нож. Но теперь в них было что-то ещё. Равнодушие, почти презрение. — Уён, — сказал Сан. В его голосе было столько холода, что Чон невольно ослабил хватку. — Отпусти. Я уже говорил тебе не трогать меня. — Нет! Ты не уйдёшь! Не снова! Ты думаешь, это игра?! Ты думаешь, можешь просто исчезнуть, а потом вернуться с кофе, как будто ничего?! Мы... я... я думал, ты мой друг! Я бегал по реке, как идиот! А ты... ты счастлив! — Он толкнул Сана в грудь, не сильно, но резко, так что тот качнулся, кофе снова плеснуло, оставив тёмное пятно на асфальте. Чхве выпрямился, его улыбка исчезла, и в его глазах, полных ненависти, вспыхнула искра. Он шагнул ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Друг? — переспросил он ядовитым голосом. — Ты всё ещё называешь меня другом? После всего? — Его взгляд скользнул мимо Уёна, к остальным, задержался на Сонхва, затем на Ёсане, который всё ещё стоял на коленях, поддерживаемый Минги, и его губы искривились в усмешке, холодной, как утренний туман. — Уходи, Уён. Пока я не разозлился. Уён задрожал, его руки ослабли, но он не отступил, его глаза, полные слёз и ярости, смотрели прямо в глаза Сана. — Я ненавижу тебя. — Почти прошептал. Сан кивнул, будто это было именно то, что он хотел услышать, и мягко, но твёрдо отстранил его, вырвавшись из хватки. — Хорошо, ненавидь. Так будет даже лучше. Он повернулся, снова пошёл прочь, его шаги, лёгкие, но уверенные, отдавались эхом по тротуару. Уён стоял, его руки повисли вдоль тела, слёзы катились по щекам, но он не вытирал их, его взгляд, полный злости и боли, следил за Саном, который исчезал в тумане. Хонджун подбежал к нему и схватил за плечи, пытаясь отвести назад, к остальным, но тот не двигался, его тело дрожало, как в лихорадке. Сонхва, всё ещё удерживаемый Юнхо, почувствовал, как страх, который он почти заглушил, вспыхнул снова, но теперь он был другим — не призрак, не тень, а Сан, живой, ненавидящий, свободный. Ёсан, всё ещё на коленях, всхлипывал, его лицо, бледное, было мокрым от слёз. — Он жив, — прошептал Юнхо, голос дрожал. Хонджун, всё ещё держа Уёна, посмотрел вслед Сану, его лицо стало мрачнее. Он был не тем, кого они искали. — Кто он? — спросил он тихо, сделав акцент на последнем слове, но никто не ответил.