the devil's game

where you haunt me most

В понимании любого порядочного гражданина, воровство — это бесчестное занятие, разрушающее устои праведного и расцветающего общества. Наглым ворам не нужны образование, воспитание и совесть. Таким отбросам, что не чураются прибегать к столь низким поступкам, необходимо отрубать руки напоказ, чтобы все остальные тряслись от страха. Им совершенно точно не место среди честного народа. По мнению же Чонгука, воровство — это самое настоящее искусство. Будет это кража яблока из корзины торговца или же пары серебряных монет из кошелька расфуфыренного дворянина — и то, и другое требует определенного уровня ловкости и, само собой, смелости. Хотя кто-то однозначно бы обозвал в этом случае смелость бесстыдством. Возможно, будь у шестнадцатилетнего Чонгука теплый очаг и семья, ожидающая его с ужином к вечеру, он не стал бы оправдывать свои преступления и тем более ими гордиться, но ему, а также сотням других сирот в королевстве Эльвхейм не повезло заполучить судьбу, обязывающую с малых лет выживать и побираться по грязным улицам трущоб. Эльфхейм в переводе с благородного эльфийского означает «наш город». Только вот под «нашим» он открыто подразумевает исключительно остроухих чистокровных эльфов, что, по бездоказательным историческим данным, первыми ступили на бренную землю, задолго до появления на ней первого человека. «Люди — отроду злые, жадные и грязные изнутри создания, наполненные ядовитой скверной» — это немыслимо смехотворное утверждение прописано в каждом учебнике истории, что надежно хранятся в королевской библиотеке. Откуда Чонгуку об этом известно? Ну, стало быть, надежность этой библиотеки вполне возможно оспорить. Западный континент, окруженный со всех сторон темно-синими водами океана, вот уже не одну тысячу лет принадлежит самой разумной и благородной расе из ныне живущих — эльфам. Но только ни в коем случае не стоит собирать под одну гребенку всех остроухих созданий, иначе можно запросто оскорбить наиболее важных представителей вида, сравнив их с какими-нибудь бестолковыми феями. Высшие эльфы, они же Сиды, все до единого произошли, по легендам, от Богини-матери, имя которой могли произносить вслух лишь ее потомки. Asha — первая женщина. Они представляли собой незыблемую абсолютную власть Эльца, обосновавшуюся в золотой крепости Эльфхейма. Нетерпящие смешение своей крови с человеческой, сохраняющие закостенелые традиции предков. Чонгук слышал, что королю стукнуло уже почти триста лет и уходить на покой в ближайшее время он явно не собирался. Превышающая где-то в три раза продолжительность жизни Сидов, в сравнении с людской, являлась доказанным фактом. Пожалуй, единственным правдивым из горы чуши, в которую верили местные. Чонгук собственными глазами видел королевскую семью лишь однажды. С главной площади перед исполинскими башнями-пиками, ослепляющие золотыми черепичными крышами. В тот день город бурно праздновал очередной наступивший День Рождения младшей принцессы. Король с супругой стояли, ослепляя своим божественным светом, на балконе, окруженные толпой стражников, зачитывая долгую нудную речь о благодарности за все свои несметные богатства. Чонгуку тогда было одиннадцать лет. Он поджимал распухшие пальцы в стертых мозолях на босых ногах, подтирая кровь с подбородка, накануне еле-еле удрав от старших ребят из приюта. Ему пришлось биться за кусок пригоревшего хлеба, который выкинули в лужу из кабака. А тем времени с головы до ног разодетые в шелка и драгоценные камни король с королевой, гордо выпрямив спины, стояли под балдахином из живых цветов на золотых плитах, и не допускали даже мысли о том, что проклятие нищеты и насилия, заполонившее Эльфхейм, хоть самую малость лежит на их совести. Ведь, так или иначе, люди обязаны быть несчастными по их собственным законам. Большего они недостойны. В ту ночь Чонгуку не довелось увидеть саму именинницу, что, по правде, его слегка расстроило, ведь о неземной красоте младшей дочери короля судачили даже в самых отдаленных и глухих участках королевства. Пусть на тот момент ей и было уже шестьдесят с лишним лет. Базарные дни в Эльфхейме являлись любимыми для Чонгука. В город съезжались торговцы из окружающих деревень и выставляли свои товары на рыночной площади, созывая вокруг себя толпы горожан. Обычно людей, проживающих в трущобах, городская стража выгоняла с центральных улиц без лишних вопросов, но в базарные будни от суматохи и столпотворений у них не хватало ни рук, ни терпения, так что пробраться на площадь даже днем не составляло особого труда. Сегодня, только лишь к полудню, Чонгук уже успевает украсть у одного тучного купца с пышными седыми усами перстень с ярко-красным рубином в золотой оправе. Нарочно налетев на него в подходящий момент, он ловко снял его с пухленького пальца и, лучезарно улыбнувшись, склонился тому практически в ноги, извиняясь. Благо, охрана старика не придала случайности значения, пытаясь в это же время справиться с возбужденной лошадью, которой за пару минут до этого Чонгук подсунул под нос горсть вонючего дешевого табака. Этой уловке его научили в приюте. Чонгук крайне редко подписывался на кражу драгоценностей, ибо хозяин любого местного ломбарда, не думая ни секунды, сдаст такого бродягу, как он, стражникам. И все же, в редких случаях, удавалось воспользоваться некоторыми связями и через третьих лиц осуществить продажу. Конечно, всегда существовал риск быть кинутым и облапошенным. Доверие в городе, вроде Эльфхейма, не имело цены. Покидая площадь, Чонгук успевает схватить несколько горячих лепешек с сыром себе на обед из корзины эльфийки в легком облегающем голубом платье с брошью на воротнике в виде маленькой садовой розы с серебряными прожилками. Такие броши носили исключительно слуги королевской семьи. Чонгук с удовольствием прожевывает одну и облизывает грязные пальцы, почти что, вприпрыжку соскакивая с лестницы. Жилые дома в Эльфхейме, принадлежащие среднему классу, строились друг на дружке в несколько этажей. Проходы между ними были столь узкими, что в них негде было развернуться. Самые грязные преступления совершались именно в подобных местах, ведь даже средь белого дня в эти переулки едва ли пробивался свет. К счастью для Чонгука, благодаря его отнюдь неблагородной профессии, он знал в лицо таких отбросов практически всех до единого, и отлично умел избегать, предполагая их типичные маршруты. Светлый, наполненный жизнью и процветанием верхний город Эльвхейма разделяло от нижнего стремительное течение реки Брагии вкупе с каменными разваливающимися на глазах мостами. По ту сторону реки, казалось, даже сама природа отворачивалась от живших на этой земле людей. Сорняки неустанно прорастали из мертвых посевов и оттого вырастить что-нибудь годное из такой почвы было практически невозможно. Деревья гнили из-за неизвестных болезней, а жуткая вонь из канализации впитывалась и в волосы, и даже в плоть. Стеклянные окна в деревянных домах — непозволительная роскошь, так что женщины завешивали окна тряпками, рубахами и даже исподним. Их это все равно не спасало от нашествия мародеров. Приют, в котором вырос Чонгук, построился много лет назад по велению короля на границе между верхним и нижним городами. Единственное здание из камня в округе, но теперь уже выглядящее столь же убого, как и прочая архитектура трущоб. Многие сироты не выдерживали жизни в беспощадных условиях бесконечной дележки объедков, и тем более жестокого насилия со стороны старших, и попросту сбегали из города за стены, скорее всего умирая в диких лесах. Назначенные королевским указом смотрители приюта, они же воспитатели, порой обращались с беззащитными детьми еще более бесчеловечно нежели другие сироты. Чонгука и самого неоднократно пороли за мелкие шалости или попытки отстоять свое в драке или споре. Раньше он тоже подумывал о побеге, но, наслушавшись кошмарных историй о монстрах за каменными стенами, выбрал, как ему показалось, меньшее из зол. Он не распрощался с мечтами о свободе, но на время отложил их в дальний ящик. На растерявшем всякую привлекательность внешнем дворике перед приютом Чонгук сталкивается, пожалуй, со своим единственным другом. Скрючившись на нижних ступеньках лестницы у входа, Кай сосредоточено точит кухонные ножи о кусок плотного песчаника, выполняя очередное поручение одной их воспитательниц. Кай оказался в приюте в девять лет после того, как его отца и единственного опекуна забили до смерти в местном трактире в результате пьяной потасовки. У Чонгука было не так много его ровесников среди прочих сирот, так что стремительное приятельство с Каем не заставило себя долго ждать. Они быстро научились держаться вместе и прикрывать спины друг друга. Конечно, это не избавляло их от попаданий в самые различные передряги, но вдвоем все равно было куда спокойнее и, чего уж там, веселее.  — Как прогулялся? — не поднимая головы, спрашивает Кай, переворачивая ржавое лезвие ножа. Чонгук присаживается на грязные ступеньки рядом с ним и раскрывает ладонь, демонстрируя на ней украденный перстень. Драгоценный камень еле-еле поблескивает в солнечном свете. Похоже, что делового вида торговец, у которого он его стащил, имел привычку цеплять на пальцы дешевые подделки. Кай мельком бросает взгляд на добычу и сдержанно хмыкает. Чонгук убирает кольцо в карман великой ему по размеру рубашки, и вместо него достает оставшуюся лепешку с сыром, предлагая другу. На этот раз Кай реагирует куда живее и бросает инструменты в сторону, выхватывая аппетитный обед. Ножи падают им в ноги, поднимая по округе противный звон.  — Есть одно дело, — с набитым ртом говорит Кай, практически закатывая глаза оттого, насколько вкусной оказалась лепешка, — нужно украсть кое-что из мастерской Халла. Чонгук так резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на друга, что на секунду у него темнеет в глазах.  — Это шутка?  — Предложили пятьдесят сиглов.  — Какой кретин вздумал грабить королевскую мастерскую эльфов? Кай пожимает плечами и дожевывает остатки обеда.  — Не знаю, кто заказчик, я общался через Хоши. Но предложение реальное. Обещали заплатить вперед десять сиглов, если согласимся.  — Хоши — больной ублюдок. Все, у кого не хватало ума отказаться с ним работать, без исключения, оказались в канаве с перерезанными глотками. Ты спятил.  — Возможно, — усмехается тот и запрокидывает голову назад, чтобы поднять мечтательный взгляд в ясное голубое небо, — но это пятьдесят золотых, друг. С ними мы сможем наконец-то бросить эти поганые трущобы и начать жить по-настоящему.  — Скорее уж мы покинем их в железных кандалах по пути на виселицу, — подытоживает Чонгук. Он разминает почерневшие от грязи пальцы на руках, нахмуривая вспотевший лоб. От жары черные волосы плотно облепляют все его лицо, а тело чешется, напоминая о необходимости помыться. В трущобах люди лишены роскоши вроде общественных бань и уж тем более личных ванн. Их удел — мыться там же, где моется скот, то есть в реке. Как и многие другие жители нижнего города, Чонгук конечно же неоднократно мечтал о лучшей жизни, но в любом варианте такой жизни он всенепременно уезжал из Эльфхейма, не оглядываясь назад. Соседствовать с надменными и жестокими Сидами, будучи даже пусть и богатым человеком, равносильно нескончаемому кошмару. Они всегда будут смотреть на тебя свысока и считать не более, чем грязью под своими ногтями. Эльц слишком давно погряз в ненависти к людям по вине королевской династии Сидов, но где-то на этом свете, Чонгук уверен, есть место для таких, как он. Место, в котором он будет что-то значить. В котором все люди будут свободны от гнета высшей расы. Место, в котором можно будет все начать сначала.  — Что необходимо украсть? — тихо спрашивает он, еще не до конца разобравшийся в своем отношении к сумасшедшей затее. Он не видит в это мгновение лицо Кая, но не сомневается в том, что губы приятеля растягиваются в победной ухмылке. Похоже, что золото затмило остатки здравомыслия в его сознании.  — Один из ключей Халла.  — И что открывает этот ключ? — ожидаемо интересуется Чонгук. Халл — первоклассный ремесленник и основатель королевской гильдии мастеров Эльфхейма. Будучи представителем второй по чистоте крови расы эльфов, именующими себя Дрогами, он заведовал всеми городскими оружейными и шорниками. Его ученики и подмастерья обслуживали дворец и королевскую армию, за что сам Халл имел огромное влияние не только в столице, но и по всему континенту. Внешне Дроги не были столь же утонченны и красивы, как их старшие родственники — Сиды. Их тела были куда более грузными, лица не такими гладкими, а заостренные раковины ушей едва ли достигали размера человеческого ногтя. Грубо выражаясь, они выглядели почти что в точности как люди, но при этом имели куда больше власти и почитания. Соглашаясь на какие-то либо преступные контракты, Чонгук тщательно избегал любого контакта с местными властями и приближенными к королевской семье. Любое подобное столкновение, в большинстве случаев, приводило бедняг к скоропостижной и весьма жуткой насильственной смерти. Какой бы трудной ни были его жизнь, Чонгук ни в коем случае не желал с ней распрощаться.  — Ни мне, ни тебе этого знать не нужно для того, чтобы выполнить свою часть работы, — серьезно сообщает Кай, — ключ, что нам нужен, хранится на втором этаже его мастерской в северной части малого замка. Там живет только королевская прислуга и охраны будет в разы меньше, чем в большом дворце. Чонгуку все еще трудно поверить, что они на полном серьезе обсуждают проникновение на одну из самых защищенных территорий верхнего города, собираясь поставить на кон ни много ни мало, а собственные жизни.  — Я предполагаю, что у тебя уже готов план, — без всякого энтузиазма проговаривает юноша. Кай кладет ладонь поверх спины приятеля и утешительно похлопывает по ней несколько раз. Старая протертая ткань рубашки плотно прилипает к влажному от пота телу.  — Мы сделаем это сегодняшней ночью. Начинай думать, как потратишь свою долю. Будучи мелким карманником и представителем самой бедной касты в городе, Чонгук редко позволял своему предчувствию останавливать его от новых свершений, даже если казалось, что из очередной передряги не удастся выбраться целым и невредимым. Но новая затея Кая стояла на совершенно другом уровне безумства. Одно дело незаметно вытаскивать из карманов обеспеченных горожан мелочь и украшения, но совсем другое — красть из-под носа у королевской семьи. Это уже не безрассудство, а что ни на есть настоящее самоубийство. Чонгука подташнивает от недавно съеденной лепешки, а от долгого присутствия под палящим солнцем кружится голова. Рука Кая все еще лежит поверх его лопаток и юноше нестерпимо вдруг хочется с себя ее стряхнуть. Он дергает плечами и вскакивает на ноги.  — Нам лучше перестать обсуждать это здесь. И это действительно здравая мысль. Удивительно, что их до сих пор никто не прервал, учитывая, что они устроились прямо перед входом в приют.  — Ты прав, — соглашается Кай и поднимается следом. Он не забывает поднять с земли ржавые ножи, которые все еще нужно будет заточить. Они наконец-то уходят в тень, чтобы продолжить важный разговор.

***

К своим шестнадцати годам Чонгуку удалось заработать хорошую физическую форму и высокую выносливость за счет частых побегов от городской стражи, драк с другими сиротами из приюта и в общем-то довольно хаотичной жизни. При этом его тело не было большим и тяжелым, поэтому, в подходящее время суток, он мог вполне незаметно путешествовать по крышам зданий и не привлекать внимание излишним шумом. План Кая состоял в простом: отдать Чонгуку ведущую роль в нем, пока он сам будет якобы стоять на страже, готовый, в случае чего, объявить тревогу. Чонгуку такой план пришелся не по нраву, но времени придумывать новый у них не было. Мастерская Халла внешне представляла собой двухэтажное жилое поместье, не особенно отличающееся от прочих домов городской элиты в верхнем городе. Построенное из красного камня с застекленными окнами и покрытием черепицы на крыше. Окна отливали желтыми и красными красками, в зависимости от попадания на них света, со вставленными в них пластинами из алебастра. Над главным входом висела зажженная масляная лампа — такие подвешивали на крыльце лишь в богатых домах. Стража патрулирует улицы малого замка по одному маршруту всю ночь напролет. Обычно на дежурство заступают две пары стражников. Издалека их легко можно распознать по свечению лампы, что они неизменно носят с собой. Они как раз проходят мимо ворот перед внутренним двориком мастерской в то время, как Чонгук прячется за конюшней, низко опустив на лицо капюшон темно-коричневой накидки. Во всех окнах поместья, включая второй этаж, отсутствует свет, но Кай предупредил, что Халл некогда обустроил свое жилье под мастерскую, а значит он точно где-то внутри, и, Чонгук, надеется, давным-давно сладко спит. Попасть в дом, не потревожив его обитателей, можно лишь через дымовую трубу, до которой, дождавшись ухода стражников, Чонгук без труда добирается по крыше. Благо, из нее уже несколько часов не валит горячий воздух, а глиняные стены успели остынуть к этому времени. Юноша запрыгивает внутрь и повисает в дымоходе, крепко зацепившись за его края. В нос моментально попадает зола, отчего тот сильно кривится и сжимает все мускулы на лице, дабы не чихнуть. Его одежда и голые участки кожи пачкаются и впитывают едкий запах сожженной древесины. Чонгук твердо упирается стопами в стены трубы и начинает поступательно опускаться, останавливаясь каждые тридцать секунд и заново прислушиваясь к любым нежелательным звукам внутри дома. Оказавшись внизу, в куче остывших углей и горе пепла, он первым делом думает о том, что ему ни за что не удастся теперь вычистить одежду от этой вони и грязи. Будет уже неплохо, если получится хотя бы стереть черные следы с лица и рук. Он снимает плащ, развязывая шнурок у шеи, и бросает его в камине. Он вернется за ним на обратном пути, но расхаживать в вещице, собравшем в себя больше всего грязи от путешествия через трубу, по мастерской, рискуя повсюду оставить следы своего пребывания, не самая умная затея. Причина его нахождения здесь располагается на втором этаже. До лестницы практически подать рукой, но прежде, чем направиться к ней, Чонгук отвлекается на блеск столового серебра, сложенный для показухи на деревянной этажерке перед камином. Он делает один шаг вперед, намереваясь стащить парочку ножей или вилок, но тут же осекает себя за глупость. Пропавшее серебро обязательно заметят по утру, а после этого несомненно обнаружится кража куда более ценной вещицы. Ключ, за который предложили пятьдесят сиглов, явно открывает нечто весьма важное, а значит шумиха в городе из-за него поднимется нешуточная. Рисковать своей шкурой ради блестящих столовых приборов диковато даже для Чонгука. Заляпанные подошвы ботинок юноша обвязывает тряпками, подготовленными заранее. Они позволяют ему, по пути на второй этаж, не запачкать дорогие ковры и предотвратить любые возможности поднять даже малейший шум. В одной из закрытых комнат, коих Чонгук сходу насчитывает три штуки, спит ни о чем не подозревающий Халл. Дверь, которая нужна карманнику, выкрашена в зеленый цвет. Откуда об этом известно Хоши или кому-то еще, с кем договаривался Кай, Чонгуку не хочется думать. Ему все еще нужно выполнить свою работу, а затем как можно скорее выбираться из поместья. Плохое предчувствие не покидает его ни на мгновение с самого полудня. В кромешной темноте, слабо освещаемой тусклым светом от полумесяца за единственным окном в коридоре, Чонгук едва различает зеленую дверь. Она оказывается заперта, но юноша заранее предугадал такой исход. Именно поэтому он прихватил с собой полезную отмычку, которую четыре года назад самолично собрал из выброшенной одним кузнецом железки и кованого гвоздя. Прежде, чем заняться вскрытием замка, Чонгук перевязывает рабочую правую ладонь третьей и последней тряпкой, опять же, чтобы снизить вероятность совершения каких-либо звуков. Присаживается перед дверью на корточки и приступает к самой кропотливой части работы. Чонгук не задумывался до этого момента, что ожидает увидеть по ту сторону порога. Возможно, там располагается личная сокровищница Халла, набитая вдоль и поперек интересными и драгоценными диковинами. Или, может быть, оружейная, представляющая собой склад холодного оружия для королевской армии. Чего он совсем не ожидал увидеть, так это пыльной комнатушки без окон и свежего воздуха, набитой самым настоящим хламом. Юноша едва не спотыкается о деревянный сундук, лежащий прямо за дверью, прикрытый серой простыней. Все то пространство, что выделено в крошечной каморке, заставлено книжными стеллажами и рабочими инструментами. В углу стоят картины с изображением городских достопримечательностей Эльфхейма. Слой пыли на них Чонгуку удается разглядеть даже в жалкой полоске света, проникающей в комнату через дверной проем. На кой черт Халлу понадобилось запирать именно эту дверь? У Чонгука, к счастью или нет, совсем нет времени раздумывать над поступками придворного ремесленника, так что он шустро осматривается и замечает внушительную связку ключей, подвешенную за гвоздь в стене. На ней не меньше двадцати предметов различных вида и величины, и Чонгуку хорошо известно, за каким именно он сюда пришел. С виду тот самый замковый ключ ничем не выделяется среди прочих: размера с палец из золотисто-розовой меди с витиеватой ножкой. Шапка ключа представляет собой обычное кольцо, с помощью которого Чонгук ловко прокручивает его на среднем пальце, а затем сжимает находку в ладони. Задача выполнена, а значит самое время делать ноги. Вскарабкивание по дымовой трубе вверх — занятие, требующее намного больше силы нежели спуск, но Чонгуку удается его совершить, затратив лишних десять минут и окончательно уничтожив в пыли и золе свой плащ. На улице он жадно глотает ртом воздух и с печалью разглядывает почерневшие от угля ладони. Ключ надежно спрятан под повязку на правой руке. Вскоре стража вновь доберется, по заученной схеме, до территории мастерской, и у Чонгука совсем мало времени, чтобы покинуть ее и встретиться с Каем в назначенном месте. Юноша использует тот же путь, по которому он забрался на крышу, чтобы спуститься на землю за конюшней. Единственная лошадь, отдыхающая внутри, волнуется, слыша, как Чонгук спрыгивает с балкона. Роет копытами песок и топчется на месте, но успокаивать ее или беспокоиться о поднятом шуме уже не имеет смысла, ведь самая тяжелая часть задания уже сделана. Чонгук намеревается выскочить в темный переулок через высокие кустарники бирючины, когда краем глаза замечает вспыхнувший свет в одной из комнат на втором этаже поместья. Схватившая его ледяными когтями за горло тревога не позволяет сделать даже один шаг к свободе. Вместо этого, Чонгук вынужден, широко раскрыв глаза, наблюдать, как свет переносится из одного окна в другое. Должно быть, проснувшийся среди ночи Халл, вооружившийся лампой, решил ни с того, ни с сего обойти комнаты. Загвоздка в том, что Чонгук не запер за собой зеленую дверь, ведь вскрытие замков не подразумевает их починку, а значит до обнаружения пропажи ключа остаются считанные секунды. Проглотив, вместе с остатками пыли из дымохода на языке, животный страх, Чонгук задним ходом направляется к зеленым кустарникам. Перед тем, как скрыться за изгородью из листьев и веток, он успевает заметить, как резко распахивается одно из окон мастерской и из него высовывается седая макушка волос королевского ремесленника. Как удачно, что именно в этот момент стража также подходит к его дому и тот, завидев вооруженный патруль, кричит им, поднимая тревогу. Чонгук срывается с места, скользя подошвой ботинок по убранному газону. С первой попытки падает лицом в прекрасное собрание желтых и белых тюльпанов, но, сжав в зубах всю имеющуюся у него силу воли, поднимается на дрожащих ногах и сбегает в узкие переулки. Кай должен ожидать его у крайнего моста между верхним и нижним городом, что строился на самой границе городских стен, в южной части Эльфхейма. Они договорились, что, в случае призыва стражи, Кай уйдет с первичного места их встречи и отправиться туда, где из живых созданий обитают одни лишь крысы. Чонгуку достаточно пробежать два переулка, чтобы осознать, насколько крупно он облажался. На сторожевой башне малого замка начинает оглушительно громко звонить колокол, а это означает, что вот-вот все улицы заполонят поднятые на уши караульные. Что, черт возьми, такого важного в этом проклятом ключе, что ради него Халл поднял монаршую армию? Через улицы бежать практически равносильно тому, чтобы самолично сдаться в руки страже. Чонгук беззвучно ругается, едва справляясь со стремительно нарастающей паникой. Достает из-под штанины маленький нож, что не раз спасал его из передряг, и подбегает к связанным толстой веревкой деревянным бочкам. Содержимое этих бочек его не интересует, но с помощью одной он удачно цепляется за щипец здания и взбирается на крышу лавки мясника, прижимаясь всем телом как можно ниже к черепице. Факелы вспыхивают на темных улицах верхнего города один за другим. Из некоторых домов выходят жители, кутаясь в ночные халаты и поправляя пижамы. Чонгук прислушивается к ускоренному биению своего сердца, прижимаясь мокрым от пота лбом к предплечью. Не может быть, что все кончится так. Он не может так глупо попасться. Невероятно тяжело взять себя в руки и сделать последний рывок, но Чонгуку хватает на это усилий. Он перебирается с одной крыши на другую, сбивая колени и сдирая с ладоней угольно-черную кожу. К тому моменту, когда впереди начинает поблескивать в лунном свете водная поверхность Брагии, юноша готов без сил свалиться с ног и позволить ее течению унести себя как можно дальше из этого ненавистного ему города. Как они с Каем и предполагали, у южного моста скорее всего стражники окажутся в последнюю очередь, если и вовсе про него вспомнят. Чонгук спрыгивает на землю и, кажется, умудряется вывихнуть себя в результате левое плечо. Его глаза предательски слезятся от боли, а целехонький и чистенький партнер показывается из темноты, спеша ему навстречу.  — Ты попался! — шипит на него Кай, бегло оглядываясь по сторонам, — по твоему следу теперь идет вся городская стража. Упираясь содранными в кровь ладонями в колени, Чонгук сгибается и переводит дух. Ему хочется схватить Кая за грудки и трясти его, колотить до тех пор, пока тот не завоет от боли.  — Ты хотя бы забрал ключ? — тот подходит ближе и пытается взглядом отыскать на теле приятеля заветную вещицу. Чонгук дергает правым запястьем и именно этим жестом выдает себя. Кай хватает его за локоть, пытаясь взглянуть поближе на перевязанную ладонь. Чонгук вырывает руку и делает шаг назад.  — Где десять сиглов, что обещали заплатить вперед? — хрипло спрашивает он, морщась от хруста песка на зубах. Кай нахмуривает брови и обнажает верхнюю челюсть в оскале. Раньше Чонгуку казалось, что у Кая довольно доброе и миловидное лицо, но в это самое мгновение он напоминает уродливую гарпию из детских страшилок.  — Что это значит? У нас нет на это времени! Кай все еще боится повышать голос и поэтому лишь зло шипит на друга, требовательно выставляя раскрытую ладонь вперед.  — Отдай мне ключ!  — Сначала покажи мне монеты. Шумно выдыхая через нос, Кай стискивает челюсть, становясь с каждой секундой еще более безобразным.  — Ладно, — нарочито спокойным тоном цедит он и убирает руку, чтобы завести ее себе за спину. Они были знакомы семь лет. Вместе побирались по улицам нижнего города и выпрашивали еду до того, как научились ее красть. Держались друг за друга зимними ночами, помогая пережить еще одну безжалостную пору. Отбивали свое у других сирот, прикрывали другого, потому что у них больше никого не было. Чонгук должен был предугадать такой исход. Если бы не эти чертовы семь лет, он бы вспомнил отчаянную, но крайне верную истину, что выросшие в трущобах дети этого проклятого города не ставят ничего выше собственного благополучия. Предательство — всего лишь часть их натуры. Накануне заточенное лезвие одного из кухонных ножей воспитательницы приюта вонзается в живот Чонгука безо всяких препятствий. Пальцы Кая, сжимающие рукоятку до белых костяшек, дрожат, когда он ее отпускает, и в ужасе от собственного поступка шумно выдыхает. Кай не вытаскивает нож. Вместо этого, пока Чонгук все еще стоит на ногах, он хватает его правую ладонь и судорожно достает ключ.  — Прости, — шепчет, осторожно отходя назад, — но это цена моей свободы. Опускается к реке и скрывается под мостом, чтобы сбежать в нижний город и благополучно передать заказчику украденное. Чонгук падает на колени, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей и раздирающей на части пустоты внутри. У него больше ничего не осталось, так зачем же держаться за жизнь?

***

Затруднительно описать словами то едва уловимое и эфемерное состояние между сном и реальностью. Как будто бы твое тело тебе все еще полностью не принадлежит, но разум не спеша, но верно проясняется. Чувства заново обостряются после мирного затишья, посторонние звуки становятся ярче, а мир вокруг обретают форму. Чонгук продолжает то просыпаться, то снова впадать в бессознательность снова и снова, не осознавая, где он находиться и как ему удается вообще что-либо до сих пор ощущать после ранения, что он получил. Его кожа горит от нестерпимого жара, но у юноши нет никаких сил даже попросту застонать от боли. Засохшие и поцарапанные губы ни в какую не желают размыкаться. Горло вспыхивает после каждой попытки сглотнуть слюну. Очнувшись в очередной раз, Чонгук осознает, что лежит на спине, а в нижней части живота, внезапно, не свирепствует болезненная агония оттого, что ему проткнули плоть. Он подносит пальцы одной руки к той самой области и нащупывает лишь влажную от крови разорванную рубашку. Веки раскрываются постепенно и с явным усердием. Света в месте, куда его очевидно перенесли, практически нет, так что глазам привыкнуть к картинке вокруг куда проще. Если бы не толстая металлическая решетка вместо стены по его правую сторону, Чонгук бы решил, что его оставили в каком-то сарае. Именно таким образом юноша представлял себе камеры в подземелье городской ратуши, в которых держали преступников, ожидающих своей казни. Выходит, стражники его все же обнаружили на границе нижнего города и, вместо того чтобы оставить умирать, решили доставить в место заключения. Скорее всего они сделали это лишь для того, чтобы допросить его и, как только он придет в себя, выпытать информацию об украденном ключе. Но куда более занятный вопрос, почему Чонгук до сих пор не откинулся и куда подевалась рваная рана в его животе? Кряхтя, Чонгук привстает, чтобы принять сидячее положение на жутко неудобной деревянной скамейке. Скитаясь по трущобам, ему неоднократно доводилось ночевать в самых различных дырах, но впервые он просыпается в темнице, из которой по собственному желанию ему уж явно выбраться не удастся. Голыми стопами он нащупывает на земле рассыпанную по всей камере сухую солому. У него забрали плащ и обувь, не притронувшись к оставшейся грязной и окровавленной одежке. Чонгук проверяет карманы штанов, но не обнаруживает своего ножа. Не сказать, что он бы сильно ему помог в сложившейся ситуации. В подземелье сыро и довольно ощутимо воняет мочой. Для естественных нужд заключенным представляется лишь старенькое ведро, оставленное в углу. Чонгук не знает, сколько времени он прибывал в бессознательном состоянии, но необходимости использовать переносной туалет у него не возникает. Он поднимается на ноги и первые секунды чуть раскачивается, хватаясь обеими руками за голову, что пронзает резкая боль. Вроде бы он нигде не падал на нее, пока носился по городским крышам, но от ядреного фейерверка импульсов за висками заболевает даже челюсть. Чонгук вынуждено вновь опускается на скамейку и складывается почти что пополам, не справляясь с неизвестным ранее мучительным приступом. Сквозь эти яростные вспышки, до него слабо доходят звуки приближающихся шагов, разбавленных позвякиванием ключей. Две темные фигуры останавливаются напротив решетки и, не переговариваясь, наблюдают за страданиями очнувшегося заключенного.  — Передай ей, что один выжил, — слышится строгая команда. Голос этого человека низкий, а тон будоражит властностью и силой. Даже не видя еще его лица, можно догадаться, что он занимает высокий пост в придворном кругу. У Чонгука все еще танцуют звезды от боли перед глазами, но он находит в себе усилие выпрямиться и поднять голову как раз в момент, когда незнакомец открывает железную клетку.  — Если чувствуешь, что твоя голова вот-вот взорвется, значит худшее уже позади, — делится суровой мудростью мужчина, — большинство и до этой стадии не доживали.  — Большинство? — сухо переспрашивает Чонгук, не узнавая собственный голос. У незнакомца длинные остроконечные уши и светло-русые волосы, убранные в хвост. Голубой кафтан с вышитыми серебром цветами розы на воротнике и юбке доказывает, что эльф служит в королевской армии. При этом наличие легкого доспеха вместо грузного обмундирования говорит о том, что он не один из уличных патрульных, а вполне вероятно служащий в большом дворце. Возможно даже какой-нибудь лейтенант. Для Чонгука этот вывод означает, что он в невероятно глубокой заднице.  — Ты, наверное, уже успел заметить, что не истекаешь кровью. Чонгук интуитивно кладет ладонь поверх загоревших пятен на рубашке.  — Как…  — Нам удалось наткнуться на тебя, когда ты все еще дышал. Если бы обнаружили одним часом позже, у тебя бы не было никаких шансов.  — Зачем вам понадобилось меня спасать? — хмуро интересуется юноша, предполагая ответ на него. Головная боль никуда не делась, но разговор с этим мужчиной куда более важен нежели жалость к себе. Тот неопределенно дергает уголком выразительных продолговатых губ и неотрывно изучает оборванца перед собой. Эльфы, в частности Сиды, живут намного дольше людей и оттого угадать их возраст, ссылаясь лишь на внешние признаки, очень непросто. И все же заслужить почет и высокое звание у королевской семьи в раннем возрасте вряд ли возможно, так что этому важному господину должно быть немало лет. Будь он человеком, Чонгук дал бы ему не более тридцати.  — Никто не будет тебя пытать, чтобы выведать информацию об украденном у ремесленника ключе, если ты боишься этого, — спокойно говорит эльф, явно наслаждаясь каждой новой реакцией на лице молодого собеседника. Сердце Чонгука врезается ему в грудь, и по ощущениям, падает куда-то глубоко вниз. За присохшей грязью и золой от кожи на его лице отхлынивает кровь. Чонгук сжимает лоскуты разорванной ткани в области живота и, несмотря на захватывающий волнами страх, осмеливается задать следующий вопрос.  — Тогда что вам нужно? Эльф, очевидно, ожидал, когда наконец этот малец спросит у него то, ради чего он спустился в это вонючее подземелье. Длинные ухоженные руки, что он все это время смирно держал за спиной, опускаются по швам. На среднем пальце правой руки красуется необычное кольцо из серебряной стали с драгоценным камнем насыщенного синего цвета. Чонгук нервно отводит от него взгляд, не желая навлечь на себя еще больше проблем.  — Прозвучит банально, но ты, — едва заметно пожимает плечами мужчина. Наблюдая абсолютную растерянность и непонимание на грязной лице юноши, тот, не без легкого раздражения, продолжает:  — Ни одна травница в мире или даже придворный целитель не сможет избавить от раны вроде твоей обычными природными средствами. Единственное, что на такое способно — магия Сидов. Чонгук вновь нащупывает голый участок кожи на месте бывшего ранения, как будто бы пытаясь таким образом защититься от наступающей правды из уст эльфа.  — Но применение любой магии не проходит бесследно. Бродяги на улицах или же бесстыдные воры, вроде тебя, обычно не являются предметом для подобных экспериментов, но наша последняя попытка повлекла за собой смерть дюжины крепких молодых воинов из королевской армии. Испытания на людях также проходили крайне неудачно, но по какой-то необъяснимой причине тебе удалось выжить. К тупой непрекращающейся боли прибавляется острое головокружение, от которого Чонгук вгрызается пальцами в края скамейки, глупо боясь с нее свалиться. Он ни черта не понимает из того, что ему говорит важная шишка из дворца, и от этого страх внутри неотвратимо разрастается, захлестывая паникой.  — В отличие от твоего дружка, — неожиданно добавляет мужчина, зная наперед, какая именно реакция последует за этими словами. Чонгук поднимает на него большие глаза, стремительно заполняющиеся свежими слезами. Весть о смерти Кая, который совершил непростительное предательство, не должна вызывать у него столько горести и сожаления, но человечность забить в себе невозможно за несколько часов.  — Жители нижнего города продадут родную мать за пару сиглов. Мы нашли его и ключ еще до наступления рассвета.  — Вы его убили?  — Мы сделали с ним то же, что сделали с тобой. Он не продержался и одного часа. Эльф внимательно присматривается к скатывающимся по щекам юнца слезам и решает зачем-то поинтересоваться:  — Ты оплакиваешь его даже после того, что он с тобой сделал? Чонгук отворачивается и опускает лицо, надеясь, что минута слабости вот-вот пройдет и он сможет продолжить разговор, не выглядя при этом, как полное ничтожество.  — До того, как… — голос Чонгука срывается и внезапно он вспоминает, что не обязан объясняться перед незнакомцем, поэтому он выжидает паузу и сдержанно заканчивает, — он был моим другом. Кожу лица саднит от смеси грязи и соли. Чонгук неуклюже подтирает остатки влаги под глазами рукавом рубашки, откашливается и вновь спрашивает:  — Что теперь со мной будет? Впервые с момента начала их странного диалога на губах эльфа расцветает загадочная улыбка.

***

Чонгук не помнил своих родителей. Его самые первые воспоминания не были связаны ни с матерью, ни с отцом. Его нашли в порванной соломенной корзине для хлеба, которую выбросили с объедками для собак. Первые месяцы жизни, как ему рассказывали, он провел в доме фермеров. Они были добрыми и честными людьми, но, к сожалению, слишком старыми для того, чтобы взгромоздить на свои плечи воспитание подкидыша. Именно так Чонгук оказался в приюте. Истории, подобные его, мало у кого в нижнем городе могли вызвать сочувствие, но не потому, что нищие обладали меньшим состраданием нежели эльфы. В Эльфхейме люди выживали сотни лет, и подобных рассказов за это время, уж поверьте, у них накопилось вдоволь. Чонгук считал, что у жителей верхнего города таких проблем нет, ну или хотя нерешенных конфликтов между детьми и родителями значительно меньше. Но его взглядам пришлось здорово пошатнуться, стоило ему впервые встретиться лицом к лицу с членом королевской семьи. Адриэль являлась младшей из четырех дочерей короля и королевы Эльца. По всем городам без исключения ходили слухи о ее невероятной эрудированности, великолепном воспитании и, само собой, неземной красоте. Эльфийка представляла собой истинное олицетворение расы Сидов, как высших земных созданий: изящной, недосягаемой и вечной. Ее густые светлые волосы каждый ее публичный выход украшались символом королевского дома — белыми розами Артемис, коих выращивали лишь в роскошных садах большого дворца. Каждой принцессе присваивался с рождения личный сорт роз, доступных в королевских оранжереях, и только лишь Адриэль гордо носила на себе тот же цветок, что красовался на гербе и флагах Эльфхейма. Взращенная тяжелой судьбой откровенная неприязнь к Сидам, не мешает Чонгуку испытывать нахлынувшее чувство восторга при первой встрече с эльфийской принцессой. С момента пробуждения в камере подземелья ратуши и до знаменательного знакомства, проходит неделя. За эти дни Чонгука более не навещают угрюмые лейтенанты и не разговаривают с ним о каких-то таинственных экспериментах. Зато юноше единожды приносят чистую воду для того, чтобы он помылся, и каждый день вполне неплохую еду на обед и ужин. На месте пропавшей раны на животе, Чонгук замечает любопытный и пугающий след, которого раньше у него не было. У Чонгука полно шрамов по всему телу, особенно на спине от наказаний плетью в приюте, но эта отметина выглядит не как остальные. Вместо бесцветной полоски на месте сросшейся плоти, на его коже образовался странный узор из темно-синих подтеков, напоминающий, если задуматься, чешую змеи. Он не болит, когда юноша его касается, но и не пропадает, сколько бы часов или дней не прошло. Кроме всего прочего, Чонгук продолжает испытывать безостановочный жар. Он просыпается среди ночи, обливаясь потом, без объяснимых на то причин. Нагревает температурой собственного тела воздух в камере и однажды даже раскалил прутья решетки, схватившись за них в надежде с помощью холода железа чуть остудиться. За день до объявления встречи с принцессой Чонгуку приносят новую одежду. Он никогда не носил вещи из шелка или шерсти, так что примерка сверкающей от новизны блузки с серебряной вышивкой на вороте кажется ему до жути странной, как если бы он пытался втиснуться в чужую кожу. Проводит к месту встречи юношу уже знакомый ему Сид, огорошивший его неделю назад новостью о смерти Кая. Он умеренным шагом идет впереди, привычно сложив обе руки за спину. Чонгука не удерживают цепи, но бежать он смысла не видит, ведь за ним плетутся еще двое эльфийских стражников. У живых зеленых ограждений малого замка их ожидают два эльфхеймских боевых жеребца серой масти. Эльфы всегда гордились разведением личных лошадиных пород и не зря, ведь их скакуны взаправду были быстрее и выносливее любых других в землях Эльца. Чонгуку не доводилось раньше видеть их вблизи, так что он дает себя время как следует разглядеть красавцев, одного из которых похоже вывели из конюшен как раз для него. Коней всего двое, а значит с заключенным до назначенного места поскачет лишь лейтенант, без сопровождения вооруженных стражников. Мужчина пристально следит пронзительным взглядом за каждым движением Чонгука, пока тот приближается к покорному животному, знакомясь.  — Они слушаются команд, произнесенных лишь на древнем эльфийском, — сообщает он юноше, взбираясь на собственного скакуна. Его слова звучат так же равнодушно, как и предыдущие речи, но Чонгук явно ощущает в них строгое предупреждение. О побеге не стоит даже допускать мысли. Из подземелья Чонгука выпроводили до рассвета, так что городские улицы преимущественно еще пусты, когда они скачут к восточным воротам. За карликовыми башнями наименее охраняемой территории столицы прорастают горные хребты с вечно заледеневшими пиками. В те земли, за каменные ворота, отправляются одни лишь изгнанники, растерявшие покровительство королевской семьи. Дикие звери и горные духи их никогда не жалели. Самые жуткие истории всегда начинались с указания именно этих местностей. Остроконечные шапки припорошенных снегом холмов вытягивались в продольном направлении так широко, что человеческий глаз ни за что бы не смог захватить весь масштаб захватывающей дух картины. Точки наибольших высот, соединенными между собой скальными отрогами, образовывали величественные горные гребни. Чонгук не желает выглядеть глупым, но что-то звонко и с хрустом ломается под его кожей при виде этих сказочных видов. Боевой жеребец, не сбавляя скорость, скачет вслед за Сидом, а сам юноша крепко зажмуривается, чтобы смахнуть непрошенные слезы. Никогда прежде ощущение буйной первобытной свободы не казалось ему таким же доступным и близким. Сид ведет их по пути ущелья, окруженного неприступными отвесными склонами. Ноги коней передвигаются рысью вдоль узкого ручья с прозрачной водой. Копыта гулко звенят об угловатые глыбы слоистых горных пород. Городские стены позади кажутся все меньше в то время, как впереди скальных выступов, один прыжок с которых наверняка приведет к быстрой смерти, становится только больше. У Чонгука нет поводов доверять эльфийскому лейтенанту, так что мысль о том, что его уводят из столицы для того, чтобы бесшумно убить среди потрясающих горных видов, никуда не девается. Охлажденная после ночи земля начинает постепенно нагреваться за возникновением на линии горизонта желтого облака света восходящего солнца. Небосвод озаряется золотистым свечением, а в воздухе четко прорисовывается поднявшаяся с каменных уступов пыль. Невозможно отвернуться от яркой полоски зари, прорезающей границу между небом и землей насыщенными красками, настолько это природное явление изумляет. Кажется, будто бы они идут прямо навстречу солнцу, готовые в одночасье сгореть в его убийственных объятиях. Затянувшаяся дорога, через какое-то время, приводит путников к неглубокой пещере со сводчатым потолком. Каменная поверхность у основания грота, в отличие от здешних покрытий, позволила когда-то прорости здесь зеленым росткам. Словно ковер самой матери природы, приглашающий внутрь. Сид твердо произносит команду на эльфийском и спрыгивает со своего коня. Чонгук слегка опаздывает за ним, но в итоге делает то же самое.  — Что это за место? — спрашивает, неуверенный, что ему вообще дозволено задавать вопросы.  — То, о существовании которого не знает даже король. Они не проходят внутрь пещеры и лишь стоят перед ее входом, чего-то ожидая. Чонгук раскрывает губы, чтобы поинтересоваться, но всякие слова застревают поперек его горла, когда он видит ее. Божественной красоты девушка покидает тень, ступая мягкой подошвой белых сапог на зеленую поросль. Ее тяжелые светлые локоны аккуратно лежат поверх мехового воротника пальто. На мелких косичках, вплетенных среди распущенных прядей, красуются раскрывшиеся бутоны Артемии. Приковывающие к себе внимание глаза с приподнятыми уголками имеют густой темно-синий цвет, почти что идентичный раскрасу чистейших сапфиров. У пораженного в самое сердце Чонгука не хватает известных ему слов, чтобы описать в полной мере красоту эльфийки.  — Ты еще совсем дитя, — произносит она короткую фразу, что из ее уст льется в уши юноши слаще самой прекрасной песни. Чонгук смущенно опускает взгляд в землю, не понимая до конца, что с ним происходит.  — Ему шестнадцать, госпожа, — говорит Сид, ничуть не изменившись в лице с момента появления принцессы, — и он смог пережить то, что не переживали до него люди вдвое старше.  — Любопытно, — добавляет та, осмотрев молодого парня с ног до головы, — так даже лучше. Она медленно вытягивает вперед ладонь и чуть сгибает длинные тонкие пальцы в ожидании реакции. Чонгук растерянно заглядывает сначала в предложенную руку, а затем вновь в синие глаза.  — Пойдем со мной, — приглашает, зачаровывая милосердной улыбкой, — пора тебе получить все ответы.

***

Они называли это высшей магией или же даром Богини-матери. Сила, доступная лишь потомкам самых первых эльфов. Сила, которая раскрывается далеко не у каждого из Сидов. Когда-то, более сотни лет назад, король наблюдал, как его отца эта дьявольская сила поглощает, пожирая все его жизненные соки, все могущество благороднейшей из живущих на земле рас, оставляя за собой лишь оскверненную телесную оболочку: бездыханную и покинутую Богами. Применение этой магии неумолимо влекло за собой возникновение скрытых проходов между нашим миром и миром вечного хлада, в котором обитали жуткие проклятые твари. Плата за ее дары была слишком велика, и король Сидов запретил ее использовать, решив позабыть о том, что именно эта самая сила когда-то поставила эльфов, как высших созданий, на тот пьедестал, который до сегодняшнего дня принадлежит им вот уже несколько веков. Адриэль слышала истории о трагичной судьбе своего деда десятки лет, но, в отличие от ее сестер, они ее вовсе не пугали, а завораживали. Эльф, способный перевоплощаться в гигантское создание с непробиваемой броней вместо кожи, ведущий за собой армию, которой никто не смел противостоять. Для нее путь ее деда являлся не предостережением, а образом мечты, ради исполнения которой страх отступал даже в отношении жестокого короля. Она любила отца за то, что тот подарил ей жизнь, но куда сильнее ненавидела за то, что тот посмел отвернуться от их истинной природы. Под его правлением Сиды стали слабыми и трусливыми, почти как омерзительный род людей. Вернуть эльфам их первобытное могущество — цель, с которой она жила двадцать последних лет, взращивая и лелея ее будто младенца. Оказалось, что в Эльфхейме достаточно Сидов, согласных с ее позицией, так что собрать их вместе и начать воплощать мечту в жизнь удалось без лишних усилий. Только вот Адриэль оказалась умнее своих предков и потому практиковать магию на себе, рискуя потерять долгую жизнь, она не стала. Для начала экспериментов оказалось достаточно и нескольких капель ее крови. До недавнего времени к опытам привлекались только добровольцы, являющиеся чистокровными эльфами, но результаты вышли весьма скверными. Те продолжали умирать в муках, поглощенными темными сущностями из другого мира. Их разум не выдерживал еще одной ипостаси внутри единственного сознания. И тогда, к запрещенным экспериментам, стали привлекаться люди. Почерневшие от скверны тела бродяг из трущоб выбрасывали один за другим в реку. Адриэль не желала сдаваться, но отсутствие положительных результатов мучило ее в стократ сильнее, чем запятнанные в чужой крови по локоть руки. Возникновение чуда в лице Чонгука стало для нее равносильно божественному проведению. По венам этого грязного брошенного сироты отныне циркулировала и ее кровь тоже. То, что ее отец, король, до тошноты презирал и яростно ненавидел, Адриэль создала ради высшей цели. Смешение крови — ужасающее из преступлений Сидов. Чонгук стал первым носителей этой силы и, как позже он сам это назовет, неизлечимым проклятием. Первым, но не последним.