Возрождения Бога в мире DхD.

Наступил учебный год, и братья Узумаки переступили порог старшей школы Куо. Для Таюи, уже третьекурсницы, и Карин, перешедшей на второй год, это событие наполнилось двойственным чувством - радостью за Наруто и тревогой за Иссея. Сестры заранее строили планы, как будут помогать младшему брату с уроками, как станут вместе возвращаться домой после занятий. В их воображении Наруто представлялся защитником, опорой... пока не всплыла правда о связях Иссея. Перед началом занятий в доме Узумаки состоялся совет, где решалась судьба младшего сына. Жаркие споры, полные горечи и разочарования, длились до глубокой ночи. В итоге было решено: изгнание, но не сейчас - в восемнадцать лет. До той поры - школьное общежитие, оплачиваемое Нагато, да скудная подработка, ибо родительская помощь не вечна. Утро первого учебного дня выдалось хмурым. Девочки, исполняя семейный долг, повели братьев в школу, особо указывая Иссею путь к его новому пристанищу - тому самому общежитию, что стало символом его падения. Когда вдали показались школьные ворота, Иссей оживился, заметив своих сомнительных друзей. Он уже рванул к ним, но крепкая рука Наруто вцепилась в его воротник. "Сначала регистрация," - прозвучал твердый голос старшего брата, - "узнаем классы. Потом - делай что хочешь." В этих простых словах слышалось не только старшинство, но и та последняя нить, что еще связывала Иссея с семьей - тонкая, как паутина, но пока не порванная окончательно. Иссею не удалось добежать до своих друзей — они уже были заняты. Глаза их, мутные от низких мыслей, прилипли к Таюи и Карин, а губы шептали что-то грязное, от чего даже воздух вокруг них казался испорченным. Регистрация прошла быстро, без лишних слов. Братьям выдали номера классов и отпустили. Иссея направили туда, где уже ждали его «друзья» — Мацуда и Мотохама. Наруто же оказался в параллельном классе, будто сама судьба развела их, как грешника и праведника. Когда Иссей вошел, его «товарищи» встретили его радостными возгласами. — Наконец-то наша троица снова вместе! — воскликнул Мацуда, и в его голосе звучала та фальшивая теплота, с которой встречают сообщника перед новым преступлением. — Полностью с тобой согласен, — подхватил Мотохама, и его ухмылка была как открытая дверь в темный переулок, куда лучше не заглядывать. Остальные ученики, услышав этот разговор, лишь бросили на них тяжелые взгляды — не просто неодобрение, а предчувствие беды. Ибо даже дети чувствовали — эта троица несет с собой что-то гнилое. А Иссей? Он улыбался. Будто не видел, куда его затягивает. Или уже не мог остановиться. Мацуда... Это имя произносилось в школьных коридорах с той особой интонацией, в которой смешивались брезгливость и нездоровый интерес. Он был одним из тех существ, что словно родились уже развращёнными, неся в себе какую-то врождённую порчу души. Внешность его была отталкивающе выразительна: лысая голова, словно выбритая нарочно, чтобы подчеркнуть свою непристойную сущность; крепкое тело, которым он, казалось, гордился больше, чем разумом. Школьный блейзер всегда расстёгнут - будто вызов, брошенный всем правилам и приличиям. С недавних пор ходили слухи о его связи с девушкой Хасэ. Спас ли он её действительно? Или это была лишь новая гнусная игра его извращённой натуры? Ведь даже благородный поступок в исполнении такого человека приобретал двусмысленный, почти порочный оттенок. Он жил в постоянном состоянии нравственного падения, как бы гордясь им. Порнография была его религией, эротика - единственным языком, на котором он был способен мыслить. И страшнее всего было то, что он не скрывал этого - напротив, выставлял напоказ с каким-то болезненным тщеславием, словно жаждал заразить своим разложением всех вокруг. Его мечта - фотографировать девичьи тела - не была простой юношеской похотливостью. Нет, в ней чувствовалось что-то более страшное: желание не обладать, а унижать, не любить, а осквернять. Каждый его взгляд, брошенный на девушку, был словно пощёчиной её достоинству. И этот человек был другом Иссея... Что это говорило о самом Иссее? Была ли это случайная связь или родство душ? Вопрос, от которого кровь стыла в жилах. Мотохама. Имя это произносилось вполголоса, с той странной смесью презрения и любопытства, с какой говорят о человеке, в котором таится что-то нездоровое, почти противоестественное. Он был из тех, кто носит маску обычности — очки, спокойный взгляд, видимость рассудительности. Но за этой внешней оболочкой скрывалась изощренная порочность, холодная и расчетливая. В отличие от Мацуды, который грешил открыто, с животной страстью, Мотохама анализировал. Его очки — не просто аксессуар, а инструмент, с помощью которого он измерял, оценивал, разлагал на части то, что должно быть свято. Он мог одним взглядом определить размеры, формы, пропорции — не с восхищением художника, а с холодным интересом мясника, взвешивающего товар. Он состоял в том самом "Трио извращенцев", но если Мацуда был его плотью, а Иссей — его душой, то Мотохама был его разумом. Он смотрел порно, обсуждал его, участвовал во всем этом — но без страсти. Его разврат был интеллектуальным, а значит, еще более опасным. И вот теперь они все трое — Мацуда, Иссей и Мотохама — поступили в старшую школу Куо. Не для учебы. Не для будущего. А для девушек. Как охотники, пришедшие на новую территорию, они уже высматривали добычу. И самое страшное было то, что Мотохама знал это. И не видел в этом ничего дурного. Наруто переступил порог класса, и сразу же ощутил на себе десятки пристальных взглядов. Не просто любопытных - жадных, пронизывающих, словно пытающихся разглядеть в нём что-то сокровенное. Он почувствовал себя как рыба, внезапно оказавшаяся не в воде, а под лупой исследователя. Эти взгляды девушек, полные нездорового любопытства, напомнили ему о прошлой жизни, о том, как женщины с таким же болезненным восхищением смотрели на Саске. Только теперь объектом этого странного поклонения стал он сам. "Итак, девушки," - раздался голос классного руководителя, сухой и формальный, словно пытающийся прикрыть собой нарастающее напряжение в классе. - "Сегодня у нас новый ученик. Представься, пожалуйста." Наруто медленно поднял голову. В его голубых глазах читалась не юношеская наивность, а глубокая, почти старческая усталость человека, видевшего слишком много. "Я Наруто Узумаки," - произнёс он, и в голосе его звучали странные ноты - одновременно мягкие и стальные. - "Люблю тренировки и свою семью." Пауза. Класс замер. "А что я не люблю..." - его взгляд внезапно стал тяжёлым, - "так это навязчивых людей, разрушающих мир своими глупыми фантазиями." В этих словах было не просто заявление - обличение, предупреждение, почти пророчество. Он говорил не только о своём брате и его друзьях, но обо всей той гнили, что разъедает человеческие души. "Надеюсь, мы сможем подружиться," - закончил он, но в этой фразе слышалось скорее сомнение, чем надежда. Как будто он уже знал, что настоящая дружба в этом мире, полном страстей и пороков, - лишь ещё одна несбыточная мечта. Три лежали на лугу — три юноши, которых в академии уже окрестили «извращенцами», словно клеймо поставили на лбу. Солнце палило немилосердно, но они не замечали ни жары, ни духоты — их глаза, мутные от нездоровых мыслей, жадно следили за девушками, игравшими в теннис на одной стороне поля и выполнявшими упражнения на другой. — Вот бы грудь помять… — вздохнул Мацуда, и в голосе его звучала не просто похоть, а какая-то животная тоска, словно он уже давно перестал видеть в женщинах людей, а лишь объекты для утоления своей грязной страсти. — Я бы не отказался… — добавил Мотохама, поправляя очки. Его голос был спокоен, но в этой спокойности крылось нечто еще более отвратительное — холодный расчет, словно он уже мысленно раздевал каждую, оценивал, взвешивал, как товар на рынке. — Не травите душу, и так уже тошно… — буркнул Мацуда, но не от отвращения, а от бессильной злобы, что не может получить желаемого здесь и сейчас. Тогда Иссей, лежавший между ними, внезапно спросил: — Мацуда, Мотохама… а что вообще понесло нас сюда поступать? Вопрос прозвучал почти философски, но ответ на него был низменным, как и все их помыслы. — Эй, это же частная академия Куо! — воскликнул Мацуда, и в его глазах вспыхнул огонь жадности. — Она перестала быть женской всего пару месяцев назад. Тут девушек — в избытке, да и среди них такие красотки, что иностранки редко могут сравниться. Парни, конечно, в восторге от такой возможности. Вывод один — нас тут просто с руками оторвут! — Мы словно в эротической игре, сплошной малинник! — ухмыльнулся Мотохама, и в его улыбке было что-то паучье, словно он уже видел, как они все запутаются в его сетях. Но Иссей, самый молодой из них, вдруг поник. — В обозримом будущем нам не светит просто так ходить и мять женские груди… — произнес он, и в его словах прозвучала горькая ирония, словно он вдруг осознал всю мерзость их положения. — А вот весна пришла… а мы до сих пор себе девушек так и не подцепили… — заключил он с сожалением, но не о своей порочности, а лишь о том, что желаемое так и остается недостижимым. И в этот момент, под палящим солнцем, среди смеха девушек и шепота листвы, три юноши лежали в своей грязи, не понимая, что их души уже давно проданы — не за любовь, не за страсть, а за жалкую пародию на наслаждение, которое они никогда не смогут по-настоящему испытать. Иссэй, дрожащими шагами подошел к запотевшему окну клуба кендо, где его жалкое трио уже собралось для своего грязного промысла. В груди его билось что-то - не страх, не стыд, а какая-то болезненная надежда, словно в этом унизительном занятии он искал подтверждения своего существования. Но судьба приготовила ему испытание. За стеной раздался шум - Наруто, переодевавшийся после тренировки, услышал подозрительные звуки. Он выскочил, полуобнаженный, с грудью, вздымавшейся от гнева, а не от усталости. Его друзья, эти жалкие трусы, уже бежали, оставив Иссэя одного перед лицом неминуемого возмездия. "Похоже, тебе в прошлый раз было мало," - раздался ледяной голос капитана команды. В ее глазах читалось не просто негодование - в них горело священное право на месть за поруганную честь. Но тут случилось неожиданное. Тяжелая рука Наруто легла на ее плечо, и девушка, почувствовав в этом жесте какую-то высшую справедливость, отступила. Иссэй вздохнул - о, как он ошибался! В следующий миг железные пальцы впились в его горло, поднимая его, как тряпичную куклу. Он завис в воздухе, лицом к лицу с братом, чьи глаза горели не гневом, а чем-то более страшным - холодным разочарованием и... болью. Да, именно болью. "Я ведь говорил тебе, прекрати это," - звучал голос Наруто, каждый слог которого падал, как молот. "Ты можешь поставить под угрозу наш клан. Это последнее предупреждение." Иссэй видел, как в глазах брата мелькают страшные образы - печать изгоя, позор, изгнание. Не физическая расправа пугала его, а это - окончательное отвержение, духовная смерть. "Ты понял?" - прозвучал последний приговор. Он кивнул - не от страха, а от внезапного прозрения. Когда его опустили на землю, он пробормотал: "Спасибо, Наруто-кун", - но в этих словах была не благодарность, а признание своей низости. Наруто лишь махнул рукой: "Не стоит благодарности. Давайте лучше поторопимся на урок, чтобы не опоздать." В этой обыденной фразе звучал страшный приговор - жизнь должна продолжаться, но что-то между ними было безвозвратно потеряно. Иссэй брел за братом, чувствуя, как в душе его зияет пустота, которую не заполнить ни похабными шутками, ни грязными развлечениями. Впервые он ощутил весь ужас своего падения - не перед лицом наказания, а перед лицом... прощения. Однако девушки в клубе кендо уже не видели ни Иссея, ни его позора. Их мысли, словно стая испуганных птиц, разом устремились в одну сторону — к Наруто, чей обнажённый торс заставил их замереть, будто перед ними явилось нечто непристойно-священное. Каждая из них в тот миг грешила в душе. Одна представляла его силу — не просто мускулы, а ту властную мощь, что могла бы сломить её сопротивление. Другая — его мастерство в постели, воображая, как эти руки, только что сжимавшие горло брата, коснутся её с нежностью, переходящей в ярость. Третья мечтала заполучить его только для себя, запереть, привязать к себе так, чтобы никто больше не смел даже взглянуть в его сторону. Они не видели в нём человека — лишь объект желания, воплощение всех своих тайных, невысказанных фантазий. А в это время Иссэй, запыхавшийся, униженный, добрался до своих друзей. — Эй, Иссэй, где ты был? И что с тобой случилось? — спросил Мацуда, протягивая ему зеркало с той подлой заботливостью, с какой подносят стакан воды повешенному. Иссэй взглянул в зеркало. На его шее алел синяк — след братской руки, словно клеймо, выжженное на его совести. — О, это от Наруто… — пробормотал он, и в его голосе звучала не злоба, а странное, почти болезненное восхищение. — У него действительно мощная хватка. Он участвовал в соревнованиях с сёстрами и не раз занимал первые места… Он говорил это с гордостью, словно даже это унижение делало его частью чего-то большего — семьи, клана, порядка, который он так отчаянно пытался нарушить. И тут из окна выглянула девушка. Алые волосы. Взгляд, полный холодного любопытства. Иссэй встретился с ней глазами и смущённо улыбнулся, будто ребёнок, пойманный на краже. — Ого, кто это? — прошептал он. — Это Риас Гремори… — ответил один из друзей, и в его голосе прозвучало нечто между страхом и благоговением. — Учится в старшем классе. Глава кружка оккультизма… Иссэй замер. В этом взгляде, в этом имени чудилось что-то роковое — словно судьба, которую он так отчаянно пытался обмануть, наконец увидела его. И улыбнулась в ответ. Риас Гремори... Имя это, словно отзвук далекого колокола, несло в себе всю тяжесть родового проклятия. Единственная дочь в древнем доме Гремори, она с детства несла на своих хрупких плечах бремя, которое сломало бы и более крепких. После гражданской войны в Подземном мире - той кровавой междоусобицы, где брат на брата шел с мечом, а отец на сына - судьба ее переломилась. Брат, принявший титул Люцифера, заплатил за власть отречением от наследства. И вот она - юная, неопытная, с глазами, в которых еще не угас свет невинности - оказалась последней надеждой древнего рода. Ей навязали жениха - Райзера Фенекса, этого холодного расчетливого политика, чьи притязания на ее руку пахли не любовью, а жаждой власти. И разве могла она, с ее душой, жаждущей свободы, принять эти цепи? А внешность... О, как жестоко судьба поступила с ней, одарив такой обманчивой красотой! Эти 99 сантиметров груди, 58 сантиметров талии - цифры, которые, казалось, измеряли не тело, а глубину ее несчастья. Ее алые волосы, ниспадавшие до бедер подобно кровавому водопаду, были не украшением, а знаком - печатью ее проклятого рода. 172 сантиметра роста и 58 килограммов веса - такие точные мерки для жертвы, которую готовили к закланию на алтаре политических амбиций. Каждый взгляд, устремленный на ее формы, был не восхищением, а новым гвоздем в крышку ее гроба свободы. И за всем этим - человек. Живая, страдающая душа, запертая в золотой клетке своего предназначения, своей красоты, своего... измеримого, исчисляемого, проданного и купленного тела. Тишина. Гнетущая, тяжёлая, нарушаемая лишь мерными шагами да глухим стуком фигур на доске. И вдруг – голос Риас, прорезавший эту тишину, как нож пергамент: "Тот парень..." Акено вздрогнула, оторвавшись от своих мрачных дум. "Даа..." – ответила она машинально, чувствуя, как в воздухе повисает что-то невысказанное, тревожное. "Который по центру..." – продолжала Риас, и в её голосе звучала странная, почти болезненная сосредоточенность. Её пальцы, переставляя фигуры, дрожали едва заметно – или это лишь казалось? "Из класса 'Б'..." – слова падали, как камни в воду, расходясь кругами по сознанию собеседницы. Доска между ними была не просто игровым полем – полем битвы, где разыгрывалась какая-то тайная партия. "И вроде его зовут Узумаки. У него вроде бы есть брат и сестры..." – Риас задумалась, и в этой паузе чувствовалось не просто любопытство, а какое-то глубинное, почти мистическое влечение к этой семье, к этому парню. "Что же их касается?" – спросила она, и вопрос этот висел в воздухе, как приговор, ожидающий исполнения. "Всё так..." – ответила сама себе Риас, одним уверенным движением закрывая все ходы Акено. В этом "всё так" звучала не просто констатация факта – а признание какой-то внутренней правды, которая, быть может, пугала её саму. Игра продолжалась, но настоящая битва – битва чувств, сомнений, страхов – только начиналась. Под изысканной маской японской аристократки, за безупречными манерами и холодной улыбкой, скрывалась пропасть. Акено. Имя это звучало как шепот в пустом храме — красиво, но зловеще. Она была противоречием в плоти: воплощением утонченной элегантности и в то же время — сокрытой жестокости, которая вспыхивала в её фиолетовых глазах, когда противник падал перед ней, раздавленный, униженный, уничтоженный. Она не знала угрызений совести. Нет, скорее — она наслаждалась их отсутствием. А когда Риас беспокоилась из-за её выходок, Акено ловила это волнение, как гурман — аромат редкого вина, смакуя каждую нотку тревоги в голосе подруги. Но в этом садистском наслаждении таилась и другая правда — мазохизм. Она любила страдать. Любила чувствовать, как боль пронизывает её тело, как унижение жжет кожу. И кто мог сказать — что было в ней сильнее? Желание мучить или жажда быть мучимой? Происхождение: Кровь и Проклятие Её рождение было грехом. Дочь служительницы храма, Сюри Химэдзимы, и падшего ангела, Баракиэля — она с самого начала была ошибкой, существом, не принадлежащим ни миру людей, ни миру духов. А потом — смерть матери. Сюри пала, защищая её. И род Химэдзима выбросил её, как выбрасывают опозоренную вещь. Улицы стали её домом. Голод — учителем. Страх — спутником. И лишь одна способность оставалась с ней — очищать духи, словно сама судьба напоминала: "Ты не человек. Ты не ангел. Ты — нечто иное." Спасение: Демон или Избавитель? Потом был он — человек, заключивший договор с демоном. Потом — Риас. И её дедушка, который смотрел на Акено как на вещь, которую нужно уничтожить. Но Риас, с её хитростью и странной, почти болезненной добротой, предложила сделку. И Акено осталась жить. Не просто жить — она стала частью дома Гремори. Получила образование. Стала подругой. Служанкой. Вице-президентом клуба оккультных исследований. И всё же — кто она теперь? Придворная демонов? Игрушка в руках судьбы? Или сама стала демоном, носящим маску человека? Внешность: Красота как Проклятие Она была прекрасна. Фиолетовые глаза, глубокие, как бездонные колодцы, в которых тонули мужчины. Длинные чёрные волосы, ниспадавшие, как траурный шлейф. Фигура — 102-58-89 — цифры, которые звучали как приговор её свободе. 168 сантиметров роста. 54 килограмма веса. Идеальные пропорции. Идеальная ловушка. Многие видели в ней лишь объект желания. Но те, кто подходил ближе, понимали: За этой красотой скрывается что-то страшное. Заключение: Кто она? Акено Химэдзима. Грешница. Жертва. Палач. Она шла по жизни, оставляя за собой след из боли — чужой и своей. И вопрос оставался открытым: Была ли она монстром? Или самой жалкой из жертв? — Почти в сухую, — произнесла Риас, скользя пальцами по шахматной доске, где её фигуры стояли, как победители на поле боя. В её голосе звучала не столько гордость, сколько усталое превосходство, словно она уже давно привыкла к тому, что мир склоняется перед её волей. — Хотя, должна признать, пришлось попотеть. Она подняла глаза на Акено, и в её взгляде читался не вызов, а ожидание — словно она знала, что её подруга уже затаила в себе новый удар, новую хитрость, которую приберегает для следующей схватки. — Посмотрим, как ты проявишь себя в следующий раз. Тем временем Иссэй брел по улицам, угрюмый, как осенний вечер. Его мысли крутились вокруг одного — неудачи. Он не смог подглядеть за девушками в раздевалке, а его брат Наруто поставил перед ним ультиматум, который висел над ним, как гильотина. — Чёртов брат, — пробормотал он, сжимая кулаки. — Неужели он не понимает, что женская грудь для меня — всё? В его голосе звучала не просто злоба, а отчаяние — отчаяние человека, который ищет смысл в низменном, потому что высокое для него недоступно. — Он только своими тренировками клана занят, которые ничего не дают. Но что давали ему его собственные устремления? Пустоту. Он стоял на пешеходном переходе, проклиная всё вокруг, когда внезапно услышал голос: — Извините, вы Узумаки Иссэй из академии Куо? Он обернулся. Перед ним стояла красивая девушка — слишком красивая, чтобы обращаться к нему. — Да, это я, — ответил он, не в силах оторвать глаз от её форм. Его взгляд скользил по ней, как рука вора по драгоценностям. — Ты бы не хотел встречаться со мной? — спросила она, и в её голосе не было ни стыда, ни кокетства — только холодная решимость. — Я наблюдала за тобой и решила предложить. Ты согласен? Иссэй даже не задумался. — Конечно, буду рад. Но в его ответе не было радости. Была жадность. И где-то в глубине души — тревога. Потому что в этом мире ничто не даётся просто так. Наступило утро, хмурое и душное, будто сама природа предчувствовала недоброе. Иссэй явился в академию не один - рядом с ним шла та самая девушка, появившаяся столь внезапно в его жизни. Когда Мацуда и Мотохама увидели их, их рты раскрылись в немом изумлении - не от восторга, а от непонимания: как их отверженный товарищ, этот вечный неудачник, мог заполучить такую спутницу? Иссэй, с болезненной гордостью ущемленного самолюбия, объявил: Это моя девушка. И тогда произошло нечто странное - его друзья заплакали. Но были ли это слезы искренней радости? Или же в этих слезах, стекавших по их лицам, читалось нечто иное - зависть, страх перед переменами, предчувствие беды? Они бродили по академии, Иссэй показывал ей территорию с тем важным видом, каким показывают собственность, не до конца осознавая, что сам стал собственностью в этой странной игре. И вдруг - Наруто. Брат стоял, склонившись в растяжке, его тело было напряжено, как тетива лука. Когда Иссэй, с той же болезненной гордостью, воскликнул: Эй, брат, у меня есть девушка! - Наруто поднял голову. Его взгляд, тяжелый и проницательный, скользнул по девушке. И она - о, как это было странно! - вдруг напряглась всем телом, будто почувствовала незримую угрозу. От Наруто исходило что-то необъяснимое - таинственная аура, напоминающая ангельскую, но несущая в себе не свет, а предостережение. Риас и Акено, проходившие мимо, тоже ощутили это. Они поспешили удалиться - не из вежливости, а повинуясь какому-то глубинному инстинкту самосохранения. Молодец, поздравляю тебя, брат, - произнес Наруто, но в его голосе не было радости. Было что-то другое - предостережение? Сожаление? Или знание того, что Иссэй еще не мог понять? И он поспешил уйти, оставив Иссея наедине с его сомнительным счастьем. А девушка... девушка смотрела вслед Наруто с тем странным выражением, в котором смешались страх и нездоровый интерес. И в этот момент, быть может, впервые в жизни, Иссэй почувствовал неясную тревогу - словно он стал пешкой в игре, правил которой не знал. Тьма сгущалась над парком развлечений, где Иссэй и Юма бродили, словно два призрака, не принадлежащих ни этому месту, ни друг другу. Наруто следовал за ними в отдалении, его сердце сжималось от предчувствия беды, но он еще не знал, что именно эта девушка — не просто случайная знакомая, а вестница рока, пришедшая разрушить хрупкий мир его брата. И вот — вопрос, прозвучавший, как удар колокола: — Ответь, Иссэй, ты готов умереть ради меня? Тишина. Иссэй замер. Его мысли, обычно столь низменные и пошлые, вдруг остановились, словно перед пропастью. А Наруто, скрывавшийся в тени деревьев, почувствовал ледяной ужас. Иссэй шел молча, его разум метался между страхом и безумием. Перед ним мелькало лицо Юмы — то нежное, то вдруг искаженное в жестокой усмешке. И вдруг — перемена. Юма предстала перед ним в костюме BDSM, с крыльями падшей, ее взгляд пылал нечеловеческой жаждой. Иссэй оглянулся — но побег был невозможен. Где-то в кустах Конеко, словно тень, наблюдала за ним, а затем помчалась к Риас — доложить, что Иссэй падает. Падает не просто в грех, а в бездну. — Было прекрасно, хоть и недолго… — пробормотал Иссэй, цепляясь за иллюзию счастья, которое уже ускользало. Он хотел сохранить подарок — но что это был за подарок? Обман? Ловушку? На ветвях дерева Наруто сидел, сжав кулаки. Он надеялся, что брат одумается, что страх перед смертью заставит его бежать. Но Иссэй не двигался. Он смотрел на падшую, как завороженный. И тогда копье света пронзило воздух. Наруто бросился вперед, сбив удар в последний момент. — Ты еще кто? — прошипела Юма, разглядывая Наруто. В ее глазах вспыхнуло узнавание — рассказы Иссэя, тайны клана Узумаки, его связь с ангелами. Она поняла — он был угрозой. И тогда — два копья. Наруто увернулся. Но Иссэй… Иссэй не успел. Копье пронзило его грудь, вырвав крик, который разорвал тишину. Кровь хлынула на землю. Наруто застыл, глядя на брата, падающего в объятия смерти. А Юма уже исчезала в темноте, оставляя за собой только смех — холодный, как лезвие ножа. Юма исчезла, растворившись в сумраке, словно и не было ее вовсе — лишь зловещий смех остался висеть в воздухе, как последнее напоминание о ее дьявольской игре. Наруто бросился к брату, хватая его за плечи, тряся, крича — но Иссэй не слышал. Его сознание было поглощено пошлыми грезами, даже теперь, когда жизнь утекала из него вместе с кровью, а тело холодело, как камень. И вдруг — круг. Алый, как рана, как пролитая кровь. Из него вышла девушка — в школьной форме, с волосами цвета пламени, падающими до бедер. Наруто напрягся, инстинктивно прижимая к себе брата. — Кто ты? — прозвучал его голос, хриплый от ярости и боли. Он уже не ждал помощи. Он ждал нового удара. Риас Гремори стояла перед ним, ее взгляд скользил куда-то вдаль, будто она видела то, что было скрыто от смертных. — Я Риас Гремори. И я пришла помочь. Но в ее словах не было милосердия. Была сделка. — Хочешь сделать из моего брата слугу? — прошипел Наруто, и в его голосе звучала вся ненависть, на которую он был способен. — Зато он будет жить. Ее ответ прозвучал как приговор. Наруто сжал зубы. — Нет. — Его голос дрожал, но не от страха. От решимости. — Я не позволю сделать из моего брата марионетку. Даже если это стоит ему жизни. Дверь распахнулась с такой силой, что стены дома дрогнули. Наруто ворвался в дом деда, словно гонимый самим адом, на руках его безжизненно обвисало тело Иссея — бледное, как погребальный саван, с каждым мгновением теряющее последние капли жизни. Кушина, стоявшая в зале, застыла. Ее материнское сердце сжалось, но не от страха — от предчувствия. — Что случилось, Наруто? — голос ее дрожал, но не от слабости, а от того ужаса, что уже проникал в дом вместе с окровавленным сыном. — Павшие… — прохрипел Наруто, и в этом слове звучала вся тяжесть предательства, вся горечь рока. — Одна из них… своим световым копьем пронзила его тело. Нагато, молчаливый, как сама смерть, подхватил Иссея и понес его в операционную клана — туда, где врачевали не только раны, но и души. А Кушина и Ашина повели Наруто на кухню, словно в святилище семейных тайн, где за чашкой чая предстояло исповедаться в грехах и принять приговор. — Так, Наруто. Расскажи, что случилось. Ашина знал, что история внука будет не просто рассказом, а исповедью. И Наруто начал. — Два дня назад Иссэй привел девушку в академию. Его слова падали, как камни в воду, оставляя круги неизбежности. — Я не уверен, что он рассказал своим друзьям… но когда он привел ее ко мне, я почувствовал, что от нее исходит аура павших. Он знал. С самого начала знал, что это ловушка. — Используя свою сенсорику, я обнаружил закладки подчинения в ее сознании. Но не тронул их. Потому что она — не просто оружие. У нее есть близкие. Кто-то, кто, возможно, уже оплакивает ее. — Мы должны обсудить это с ними, прежде чем предпринимать дальнейшие действия. Его голос не дрогнул, но в нем звучала вся тяжесть выбора — между местью и справедливостью. Ашина внимал, его старые глаза глядели сквозь время, словно видели тени будущего. — Я полностью с тобой согласен, Наруто. Пауза. — Ты достоин звания Главы Клана. Признание. — Нам следует вынести это на совет клана. Но сначала — докончить исповедь. — Что произошло дальше? — Сегодня Иссэй и эта девушка отправились на свидание. Наруто замолчал, его пальцы сжались вокруг чашки, словно ища опоры в этом рушащемся мире. — Я скрыл свою чакру и следил за ними из тени. Как тень судьбы. Как палач, ожидающий приговора. — К вечеру они пришли в сквер. Я забрался на дерево и ждал… Ждал того, что должно было случиться. И оно случилось. — Эта девица попросила выполнить одно желание. Наруто усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Зная Иссэя, я подумал, что он задумал что-то неприличное. Но мир всегда находит способ удивить. — Она спросила, не умрет ли он ради нее. Вопрос. Простой. Смертельный. — Честно говоря, ее желание меня поразило. Потому что любовь и смерть всегда идут рука об руку. — Затем она открыла свою истинную природу, расправив два крыла за спиной. Падшая. Искусительница. — Я думал, что Иссэй убежит… но нет. Он смотрел. Как завороженный. Как обреченный. — Она создала световое копье… И атаковала. — Я смог отразить одно… но она создала еще два. Одно — в меня. Второе — в Иссея. — Я увернулся. Он — нет. Тишина. Густая. Как кровь на снегу. — Итак, дорогие Ашина и Кушина… теперь вам понятна суть моего доклада. Но не конец. — Однако, если Иссэй станет демоном и перейдет на их сторону… Если. Когда. — Нам придется применить печать подавления. И, возможно, окончательно изгнать его из клана. — Наше предыдущее изгнание будет служить ему уроком… Но уроки редко учат тех, кто не хочет учиться. — Если он продолжит… нам придется действовать решительно. Решительно. Безжалостно. Как требует долг. Проснувшись, Иссэй ощутил прежде всего не тело, а стыд. Он лежал не в своей общаге, а в родном доме, где каждая стена, каждая скрипящая половица напоминала ему о том, что он — Узумаки. Дверь отворилась, и в комнату вошла Кушина. Ее глаза налились слезами — не просто от радости, а от того страха, что она едва не потеряла сына. — Вставай, Иссэй, завтрак почти готов, — сказала она, и в голосе ее звучала не только материнская ласка, но и мольба — встань, живи, будь другим. Но Иссэй не слышал. Он одевался механически, словно его тело уже не принадлежало ему. Ванна. Вода. Очищение? Нет. Лишь ритуал, за которым последует суд. Весь день он провел в кругу семьи, но их взгляды обжигали. К вечеру его призвали на совет клана. — Итак, сегодня на совете речь пойдёт о моём сыне, Иссэе. Голос советника резал тишину, как нож. — Вчера он был атакован, и ему чуть не удалось уйти на тот свет. Пауза. — Но прежде чем мы примем какие-либо решения, давайте послушаем Иссэя. Все обернулись к нему. — Иссэй, расскажи нам о своих планах на будущее. Молчание. Давление. Ожидание. И тогда он ответил. — Моя мечта — привлекать внимание прекрасных девушек и стать королём гарема. Тишина разразилась. — И всё? Этого тебе достаточно? — Да. Большего мне не нужно. — Ты говоришь о привлечении девушек. Но какая польза от этого будет? — Я не уверен, какая будет польза. Но это моё желание. — Ты также упомянул о желании создать гарем и стать его королём. — Да. Именно так. Это моя самая большая мечта. — Допустим, ты собрал гарем из десяти девушек. Сможешь ли ты обеспечить их? Будешь ли ты заботиться о них, когда им понадобится помощь? И тут Иссэй улыбнулся. — Зачем? Мой отец оплатит все мои расходы. А эти девушки должны радоваться тому, что служат королю. То есть — мне. Тяжелая тишина повисла в зале совета после слов Иссея. Старейшины переглядывались, и в их глазах читалось не просто неодобрение - глубокая скорбь о потерянном сыне клана. Ашина медленно поднялся, его старческие руки сложились в древние печати, будто сама судьба направляла их. Когда его ладонь коснулась лба Иссея, молодой человек вздрогнул, как от удара током. Его крик разорвал тишину - не крик боли, а вопль души, внезапно осознавшей свое падение. Затем - темнота. Что ты сделал? - голоса советников звучали как отдаленный гром. Ашина стоял неподвижно, его фигура казалась высеченной из камня: Я наложил на него клеймо позора и отнял силу клана. Теперь он просто Иссэй. Без фамилии. Без рода. Пусть живет, как хочет, но более не смеет называть себя Узумаки. Тишина после этих слов была гуще крови, тяжелее свинца. Иссэй очнулся, поднялся и вышел, не проронив ни слова. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он брел через клановый квартал, как тень, пока не оказался в том самом сквере - месте своего предательства и падения. Ветер шелестел листьями, напоминая о том роковом вечере. Внезапно перед ним возник Павший - оружие в руках, холодная усмешка на лице. Иссэй попытался бежать, но копье вонзилось в него снова, пронзая не только тело, но и последние остатки гордости. Когда Павший занес руку для последнего удара, воздух дрогнул - появилась Риас со своей свитой, как ангел возмездия или демон спасения. Ее ритуал был быстр и безжалостен. Когда магические круги погасли, Иссэй уже не был тем, кем был прежде. Он стал слугой - не по принуждению, но по праву спасенной жизни. В общаге, куда его перенесли, Риас склонилась над его ранами. Ее руки двигались бережно, но в глазах читалась не жалость, а холодный расчет. Иссэй смотрел в потолок, понимая, что старая жизнь закончилась, а новая... Какая же она будет, эта новая жизнь?