Возрождения Бога в мире DхD.

Глубокая ночь. Комната Риас, освещенная лишь трепетным светом одинокой свечи, напоминала скорее монашескую келью, чем место обитания наследницы демонического рода. Она поставила барьер - не столько магический, сколько душевный, отгораживаясь от мира, от битвы, от того кровавого пира, на который её столь нагло вызвали. Руки её дрожали, но не от страха - от того странного оцепенения, что охватывает душу, когда понимаешь: участвовать - значит признать себя частью этой безумной игры. Тем временем Сона, сжав зубы до боли, создавала другой барьер - вокруг всей академии. Каждое её движение было наполнено той особой решимостью, которая рождается на грани отчаяния. Когда их кулаки соприкоснулись - Наруто и её - в этом жесте было что-то большее, чем просто договорённость: молчаливая клятва двух душ, осознавших всю тяжесть предстоящего. - "Мы окружили барьером всю академию," - проговорила Сона, и голос её звучал твёрдо, но в глубине глаз читалось мучительное сомнение. - "Он должен защитить город от того, что может произойти внутри." Наруто смотрел на неё пронзительным взглядом, в котором читалась вся глубина его векового опыта. " - Это всё очень хорошо, Сона, но насколько выносливы твои ребята?" - спросил он, и в этом вопросе не было сомнения в их силе - лишь тяжёлое понимание цены, которую придётся заплатить. - Сона вспыхнула: - "Хочешь сказать, что они слабые?" - в её глазах горел огонь оскорблённой гордости. - "Нет," - ответил Наруто с той спокойной мудростью, что приходит лишь с годами страданий. - "Я хочу знать, как долго они смогут держать барьер, если бой сильно затянется." - Признание далось Соне тяжело: - "Точно сказать не смогу... так как мы редко тренировались в этой способности." В этих словах звучала вся горечь осознания собственного несовершенства. - Тогда Наруто сделал то, что делают лишь настоящие воины - взял на себя чужую ношу: - "Хорошо, в таком случае я предоставлю десятерых..." Его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул, когда он заговорил о раненых товарищах, о тех, кого война уже покалечила, но не сломила. В этом колебании было больше человечности, чем во всех громких словах о доблести. И в этот момент, среди приготовлений к битве, среди расчётов и планов, стало ясно одно: настоящие барьеры - не те, что создаются магией, а те незримые стены, что возводятся между людьми, между их страхами и надеждами, между желанием жить и готовностью умереть. И самый прочный из них - тот, что отделяет человека от его собственной души. Глубокая, томительная мысль терзала его сознание, как больной зуб нервы. "Нет, не позволю... - шептало что-то внутри Наруто, - не допущу повторения того кошмара". В висках стучало, в груди ныло - знакомое чувство беспомощности, которое он ненавидел больше всего на свете. Он сжал кулаки до боли, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. "Если они не выдержат... если барьер рухнет..." Мысль обрывалась, не смея оформиться до конца. Нет, не страх - нечто более страшное, чем страх, сковывало его в этот момент. То самое чувство, которое он испытывал, глядя в пустые глаза умирающих товарищей. "Пусть лучше... - внутренний голос звучал хрипло, - пусть лучше мои клоны падут от истощения". Он представлял их - десятки, сотни одинаковых лиц, бледнеющих, теряющих силы, но продолжающих стоять. "Но ни один... ни один не умрёт на моих глазах". В этом "не позволю" было не просто решение - страшная, почти безумная клятва, данная самому себе. Клятва, за которую, он знал, придётся заплатить дорогой ценой. Но разве могло быть иначе? Разве мог он снова допустить, чтобы перед его глазами... Мысль снова оборвалась. Нет, лучше уж самому лечь костьми, чем снова увидеть это. Лучше тысячу раз умереть, чем ещё раз пережить тот ужас. Наруто достал свои карты масти креста... Тяжёлые, словно отлитые из свинца, карты легли на ладонь. Каждая — словно ключ, отпирающий дверь в мир, где тени прошлого обретают плоть. Он сжал их в кулаке, почувствовав, как по жилам пробегает знакомый холодок — не страх, нет, но предчувствие, словно вот-вот в мир ворвётся нечто древнее, неукротимое. И тогда — они явились. Двенадцать фигур. Двенадцать теней, каждая из которых несла в себе отголоски былых битв, былых страданий. Сона замерла. Её глаза, обычно такие холодные и расчётливые, расширились — она не ожидала этого. Не ожидала увидеть всю свиту Наруто. Первый — Шукаку. Мужчина среднего роста, одетый в поношенные одежды песочного цвета. В его глазах — вечная усталость, вечная озлобленность на мир, который так и не принял его. На спине — изображение песчаного енота, словно клеймо, напоминающее о том, что он никогда не будет свободен. За ним — Мататаби. Женщина в синем кимоно, с волосами цвета ночного неба. Её фигура, её взгляд — всё в ней дышало холодной красотой, но в глубине глаз таилась ярость, готовая вспыхнуть в любой момент. На спине — силуэт двухвостой кошки, будто второе «я», напоминающее о её двойственной природе. Исобу — трёхвостая черепаха. Парень в зелёном одеянии, с лицом, на котором застыло выражение вечного терпения. Но в его глазах читалось нечто большее — горечь существа, которое слишком долго несло на себе тяжесть мира. Сон-Гоку — красноволосый, словно пламя. Низкорослый, но от этого не менее опасный. В его взгляде — безумие воина, который слишком много видел. Кокуо — белый хорёк. Высокий, в белых доспехах, с холодным, почти бездушным взглядом. Он не говорил ни слова, но в его молчании чувствовалась угроза. Сайкен — шестихвостый слизень. Его присутствие давило, словно сама атмосфера вокруг него становилась гуще. Чоумей — семихвостый богомол. Девушка в оранжевом кимоно, с зелёными волосами. Её улыбка была сладкой, но глаза — пустыми. Гьюки — восьмихвостый осьминог. Похожий на Килера Би, но без его безумного смеха. В его руках — восемь клинков, каждый из которых мог стать последним, что увидит враг. Курама — девятихвостый лис. Высокий, в рыжих одеждах, с двумя мечами у пояса. Его взгляд — презрительный, словно он превыше всего этого. Драйг — красный дракон. Исполин в доспехах, с копьём в руке. Его присутствие угнетало, словно сама земля содрогалась под его тяжестью. Сона молчала. Она понимала — перед ней не просто воины. Перед ней — тени прошлого, демоны, изгои, каждый из которых нёс в себе целую историю страданий, ненависти и крови. И теперь они стояли рядом с Наруто. Готовые убивать. Готовые умереть. Ещё до того, как Наруто призвал своих друзей... Они уже знали. Знают ли люди, когда их зовут на смерть? Чувствуют ли они этот зов в крови, в дрожи пальцев, в том, как сердце вдруг начинает биться чаще, словно предчувствуя последний бой? Биджо переодевались молча. Быстро, но без суеты — как те, кто уже слишком часто смотрел в лицо войне. — Вы куда? — спросила Кушина, и в её голосе прозвучало нечто большее, чем просто любопытство. — Скоро будет битва, — ответили они, и в этих словах не было ни страха, ни бравады. Лишь спокойствие тех, кто уже давно перестал бояться. — Если Наруто призовёт нас, мы должны быть готовы. Рейналь и Акено стояли рядом, уже облачённые в боевые кимоно. Серебристое — у Рейналь. Белое, как саван, — у Акено. На спине у обеих — герб Узумаки. Не просто символ. Клеймо. Проклятие. Обет. Сона и её команда увидели их... И замерли. Они не ожидали такой помощи. — Это... вся твоя свита, Наруто-сан? — голос Соны дрогнул, и в этом дрожании было нечто большее, чем просто удивление. — Как видишь, — ответил Наруто. Спокойно. Твёрдо. Без лишних слов. — Пока ты и твоя группа будете держать барьер школы, сдерживая атаки, восемь других расставятся по периметру города и создадут барьер восьми огней. - Он говорил ровно, но в каждом его слове чувствовалась тяжесть приказа, который мог стать последним. — Этот барьер охватит весь город... на случай, если ваших сил не хватит. - Он не сказал «когда». Он сказал «если». Но все поняли. — С вами останется Курама. Он будет поддерживать ваше состояние. - Сона опустила голову. — Благодарю... за такую помощь. — Её голос дрожал, но не от страха. От чего-то более глубокого. — Честно говоря, я не знаю, как тебя отблагодарить. - Наруто лишь покачал головой. — Не беспокойся об этом, Сона. Ты и твоя свита — не единственные, кто здесь учится. - Он посмотрел на Рейналь, на Акено, на своих сестёр. — Это наш долг. - Пауза. — В отличие от Риас. Глаза Соны сузились. — Я хочу, чтобы ты написала полный отчёт после битвы... и отправила его Сазексу. — Я поняла. — Она медленно кивнула. — Включить ли в отчёт свиту Риас? - Наруто усмехнулся. — А зачем? - Его голос стал холоднее. — Она со своей свитой заперлась в своей комнате. Вряд ли они примут участие. - Он повернулся, готовясь уйти. — Они поступили как трусливые крысы... и боятся выйти в свет. Небо внезапно обагрилось багрянцем - не естественным закатным светом, а зловещим, словно сама атмосфера пропиталась кровью еще не начавшейся битвы. Сона, подняв глаза к этому кровавому небосводу, обратилась к Наруто с такой простой фразой, что в ней слышалось нечто большее, чем просто боевой клич: - "Мы выполним свою задачу, а ты... выбей из этого падшего всё дерьмо." Наруто лишь усмехнулся - не весело, не злорадно, а с той особой усмешкой, какая бывает у человека, слишком много видевшего и слишком много пережившего. Их кулаки встретились в молчаливом жесте - не братания, нет, а скорее последнего подтверждения некоего страшного договора. Когда трое - Наруто, Рейналь и Акено - предстали перед Кокабиэлем, тот окинул их насмешливым взглядом. Но в его насмешке чувствовалось нечто натянутое, почти нервное. - "Я что-то пропустил, или против меня и правда вышло всего трое?" - "Нас троих вполне достаточно, чтобы прибить тебя, Кокабиэль," - ответил Наруто, и в его голосе не было ни хвастовства, ни гнева - только холодная уверенность. - "А если тебе этого мало..." Печать. Одна-единственная. И поле боя вдруг заполнилось... ими. Тысячи. Все одинаковые. Все - Наруто. Но самое страшное было впереди. Когда хенги пали, открылось то, что заставило даже Кокабиэля - падшего ангела, видавшего виды - задрожать. Двенадцать крыльев. Двенадцать! Число, принадлежавшее только... - "Не может быть... - прошептал Кокабиэль, и в его голосе впервые за века прозвучал настоящий, животный страх. - Но как? Ведь я прекрасно помню, как вы погибли в той войне..." - "Да, в той войне я и правда погиб," - ответил голос, звучавший уже как-то иначе, глубже, древнее. - "Но я переродился в этом парне... который был убит, отравлен в своём мире... Мы стали одним целым. И когда я проснулся вновь, я узнал, что за всем этим стоял ты, Кокабиэль." - Пауза. Воздух сгустился до предела. - "Ещё чего! - вдруг закричал Кокабиэль, и в этом крике было отчаяние загнанного в угол зверя. - Переродился ты или нет, это не остановит меня!" Но он уже знал. Знал, что проиграл. Не битву - нет. Нечто большее. И в этот момент в его глазах, впервые за всю его долгую, грешную жизнь, мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее... раскаяние? Небо содрогалось. Наруто и его клоны — двенадцатью крыльями, двенадцатью тенями — обрушились на Кокабиэля. Тот, не скрывая безумия, ринулся навстречу, как обречённый, как тот, кто уже знает конец, но всё ещё цепляется за последний миг ярости. Они сшиблись. Мечи звенели — не просто звоном, а криком, пронзающим саму плоть мира. Звук их схватки был так остер, так нечеловечески ярок, что у простых жителей, спрятавшихся в домах, из ушей и носа потекла кровь. Они не видели битвы — для них это была лишь тьма, лишь внезапная буря, лишь небо, окрашенное в багровые тона. Они думали: погода портится. Но наверху... Наверху вершился суд. Кокабиэль ошибся. Один неверный шаг — и вот уже меч Наруто взметнулся в воздухе, сверкнув, как молния перед казнью. Голова падшего ангела отделилась от тела. Не просто смерть. Наказание. Справедливое. Неизбежное. Тело рухнуло, словно сломанный идол. Голова же покатилась по земле, будто не желая покидать хозяина, будто даже в смерти пытаясь сохранить последнюю тень гордыни. Но было поздно. Наказание свершилось. Он был - этот Кокабиэль - из тех существ, чья сама природа есть воплощенное проклятие. Длинные, как ночь греха, черные волосы; глаза - два кровавых озера, в которых утонула не одна невинная душа; уши острые, словно готовые внять малейший шепот соблазна. Десять крыльев за спиной - но два из них, оторванные когда-то Вали, вечно напоминали ему о том, что и ангелы могут быть низвергнуты. Одевался он всегда в черное - не потому ли, что душа его была чернее самой этой мантии? И ходил по миру, как тень былого величия, как призрак несостоявшегося могущества. Страсть его - война. Не просто любовь, но именно страсть, болезненная, всепоглощающая, как жажда у алкоголика. Он видел в продолжении Великой войны "Трех великих фракций" не просто цель - он видел в этом смысл своего падшего существования. "Падшие ангелы - высшая раса!" - твердил он, и в этом безумном утверждении слышалась вся горечь его собственного падения. Особую ненависть питал он к Азазелю - тому, кто, по его мнению, осквернил их род исследованиями "Священных артефактов". "Он превратил нас в ученых крыс!" - кричал Кокабиэль в припадках ярости. И в этом крике было что-то жалкое, ибо разве не сам он, этот падший князь, был величайшим осквернителем своего же рода? Самоуверенность его была поистине демонической. Он верил в свою силу, как фанатик верит в своего бога. И эта вера в конце концов и погубила его. Когда-то он обитал на пятом небе, среди себе подобных - Шемхазы, Азазеля и других, кому суждено было пасть. Но где они теперь? Они приняли свое падение, смирились. А он - нет. Он жаждал продолжения войны, жаждал крови, жаждал... Но чего, в сущности? Разве знал он сам? И вот финал: он пал. Не от руки Бога, не от меча архангела - от смертного. От Наруто. И в этом была высшая ирония судьбы: тот, кто считал себя выше всех, был повержен тем, кого презирал больше всего. В последний момент, когда меч уже сверкал у его шеи, он, быть может, наконец понял всю глубину своего падения. Но было поздно. Гораздо позже. Валпер Галилей. Он казался безобидным стариком - этот Валпер Галилей. Седая голова, круглые очки, облачение священника - всё в нём дышало той показной благообразностью, за которую так любят лицемеры. Но глаза... Глаза выдавали в нём нечто иное. В их стеклянном блеске читалась та странная, болезненная страсть, что превращает благочестие в одержимость, а веру - в кощунство. С детских лет он бредил Экскалибуром. Не просто мечом - символом, идеей, недостижимой святостью. И чем больше он изучал легенды, тем сильнее разгоралась в нём эта странная, мучительная любовь. Любовь, лишённая возможности обладания - ибо сам он, как оказалось, не был достоин даже прикоснуться к предмету своего обожания. Отчаяние. Вот что поселилось в его душе, когда он осознал это. Отчаяние учёного, обнаружившего, что все его знания бесполезны; отчаяние священника, понявшего, что ему никогда не достичь святости. И из этого отчаяния родилось нечто страшное. Он начал искать. Искать того единственного, кто сможет владеть Экскалибуром. Его лаборатории превратились в застенки, а подопытные - в мучеников. Сироты, эти беззащитные души, стали для него лишь материалом для экспериментов. Юто, Тоска... Сколько их было? Он и сам уже не помнил. "Михаэль, хоть и человек, более человечен, чем я" - признавался он самому себе в редкие моменты ясности. Но эти проблески совести быстро гасли в дыму новых экспериментов. А потом - газ. Холодный, безликий, эффективный. Когда проект потерпел крах, он без колебаний отдал приказ. Дети, мечты, жизни - всё обратилось в ничто. Всё, кроме его одержимости. Изгнание из Церкви стало для него не наказанием, а освобождением. Теперь он мог искать истину без оглядки на догмы. И он нашёл новых союзников - падших ангелов, таких же отверженных, как и он сам. Но Экскалибур по-прежнему оставался недосягаем. Как и искупление. Фрид не выдержал первым. В его воспалённом мозгу что-то оборвалось, и он, как бесноватый, ринулся вперёд, ослеплённый яростью. Но на пути его встала Рейналь - живая стена между безумием и его жертвой. Это дало Акено возможность встретиться с Валпером лицом к лицу - встреча, давно ожидаемая, как последний акт давно написанной трагедии. Юто и Зеновия наблюдали. Один - из запылённой комнаты оккультизма, прижавшись лбом к холодному стеклу. Другая - через хрустальный шар в квартале Узумаки, подаренный Ашиным. Как странно: они, бывшие жертвы, теперь видели возмездие, но не могли принять в нём участия. Весь клан Узумаки рвался в бой, но барьер, этот невидимый тюремщик, держал их взаперти. Разве не всегда так? Жертвы остаются за стеклом, пока вершится правосудие. Бой был страшен. Не схватка - именно бой, ибо в нём не было искусства, только голая, животная ярость. Противники метались, как тени в аду, и чаша весов колебалась, точно на весах самого Архангела. Кто кого? Жизнь или смерть? В такие мгновения кажется, что сам воздух становится густым от предчувствия. И вот - кульминация. Наруто приближается к Кокабиэлю. Один удар. Голова падшего ангела отделяется от тела с почти церемонной чёткостью. В тот же миг церберы исчезают, словно их и не было - призраки, рассыпавшиеся при первом луче истины. Рейналь и Акено добивают последних приверженцев безумной идеи - двух фанатиков, слишком глупых, чтобы понять, что их бог уже пал. Когда всё кончилось, Наруто отменил клонов. Биджо опустили барьер и поспешили к своему лидеру - не с радостью, нет, а с тем странным чувством, которое бывает после свершения правосудия: не торжество, а пустота. Наруто подошёл к телу Кокабиэля. Быстро, почти механически достал свиток для запечатывания. Для передачи Азазелю. Какой странный ритуал: предавать земле того, кто сам давно предал небо. - Ну как, ты сумел его сразить? - спросила Сона. В её голосе не было любопытства - только усталость от долгого ожидания. - Да, - ответил Наруто. - Как ты видела, битва была яростной, но мы справились. - Его слова повисли в воздухе. Какое "справились"? Разве можно "справиться" с демонами, которые, как он знал, будут преследовать его ещё долго - не в реальности, а в снах? - Отлично. Я напишу письмо Сазексу и расскажу о деталях, - сказала Сона. Официальный тон. Бюрократия смерти. - Благодарю. - Я отправлюсь к Азазелю и предоставлю ему его бывшего союзника. Они кивнули друг другу и разошлись. Не как победители - как актёры после спектакля, когда макияж ещё не стёрт, но душа уже устала от игры. И только ветер носился по опустевшему полю боя, поднимая пыль, которая через мгновение снова осядет, покрыв собой следы крови. Как всё живое, в конце концов, покрывается пылью забвения.