Длань забытого

      Я — особенный. Я служу Магистру Войны.       Очередное задание. Их четверо. Тела защищает броня сотканная из лучей твёрдого света, переливающихся, словно замороженные молнии. Оружие в их руках излучает жар непостижимый самой природе этой реальности, что искажается под его дыханием, дрожит, словно, хрупкое стекло. Должно быть они довольно сильны — кто-то, говорят, лично завоёвывал целые скопления, но для меня это не имеет значения, ведь, не приближает моего предназначения — предназначения служить Магистру Войны.       Их лица — застывшие в напряжённом безмолвии маски живого металла. Один бросается вперёд. Глефа в его конечности покрытая узорами, словно, замёрзшая вода рассекает безвоздушную тьму звёздной башни, оставляя в вакууме след из невозможных красок — таких, что глаз смертного выгорел бы от одного их блика. Порождённая ею волна разрезает на две почти симметричных части одну из тысячи орбитальных крепостей за моей спиной. Слишком поздно он понимает, что обречён. Обречён, как триста двадцать восемь квадриллионов пятьсот сорок два триллиона триста пятнадцать миллиардов восемьсот пять миллионов триста тысяч семьсот шестьдесят пять душ уничтоженных лично мной за девятьсот восемьдесят три тысячи триста пятьдесят девятое разветвление восемь миллионов сто двадцать три тысячи пятьсот восемьдесят второй калибровки.       Я вижу его удар сразу во всех возможных вариантах — вижу, как раскалывается моя броня, выкованная в самых глубоких пучинах Бездны из атомарной пасты и тёмного вещества; вижу, как его клинок разрывает мою эфирную плоть; вижу, как его победа становится краткой вспышкой перед вечным небытием. Но есть один путь, где он падает. Я сжимаю его шею. Позвонки, пронизанные гравитационными узлами, лопаются с энтропийным гулом, напоминающим хруст расколотой планетарной коры в космическом безмолвии. Тело врага падает замертво. Теперь осталось лишь трое.       Мастера — вестники судьбы предначертанной всему и хозяева познавшие суть вселенной, что решили своей волей исправить само мироздание — ведут свою войну сквозь эоны. У них много орудий и я лишь одно из неисчислимого количества иных. Однако, среди всех орудий будь то посвящённые этой цели виды или явления — я особенный — я служу Магистру Войны.       Он — Вестник Ненависти, что воплощает собой один из эпитетов имени Тёмного Короля. Несчётные тысячелетия Мастера ведут войну против всей жизни в этой Вселенной, но именно человечество удостоилось столь пристального внимания Чёрной Армады. Почему — я не знаю, ибо это не важно для моей цели.       Как и агония вселенных — их война против этого вида подходит к своему завершению. Пройдёт тысяча или десять тысяч лет, прежде, чем эта раса — всё ещё содрогающаяся в конвульсиях окончательно исчезнет, прежде, чем эта судьба постигнет и мироздание. Жалкий миг перед Окончательной Бездной, что ожидает всех нас. Я вижу этот исход столь же чётко, как исход жизни каждого из моих врагов. Всё завершится, когда Мастера вернут власть над Абсолютным Механизмом и то, что должно быть создано — будет создано. Я Особенный потому, что именно мне предначертано его найти.

***

      Симус смотрел с орбиты на мир, который совсем недавно был процветающей торговой колонией Империума. Теперь в зияющей пасти дышащей огнём планеты медленно пережёвывались все сто тридцать пять миллиардов людей населявших её. — Это триста тридцать первая планета на нашем пути? — обратился он к Аэрну, но его взгляд всё также оставался обращён в пустоту. — Да, отец. — ответил Великий Защитник. — Подготовь десантную операцию. — сухо произнёс примарх. — Да. Но… мне очевидно, что это снова станет пустой тратой жизней братьев… Мы… никому из них не сможем помочь отец… — Не смей! — закричал Симус. — Если есть хотя бы самый ничтожный шанс, что нам удастся кого-то спасти, то это ознаменует наш Триумф. Если же мы смиримся с тем, что ничего нельзя сделать то проиграем. Мы покажем ему, что нас можно сломить! — Да, отец. Я объявлю о подготовке к десантной операции в ближайшие несколько часов.

***

      Мир, который Аэрн не видел перед собой, потому что видеть его значило бы признать, что он существует, а существование было шуткой, разыгранной над всеми мирами, которые он якобы видел раньше. Миры смерти? Древние станции? Заражённые варпом осколки, где вещи шептали секреты, не предназначенные для ушей? Нет, это были детские сказки, логичные в своей нелогичности. А здесь логика не растоптана — её никогда не было. Она родилась мёртвой, и её трупик хихикал в пустоте, где должен быть воздух.       Воздух? Нет, это была не среда, а паутина из воспоминаний о воздухе, липкая и пульсирующая, как вены, вывернутые наружу, но без крови, потому что кровь здесь текла вверх, вниз и в стороны, которых не существует. Она несла с собой не кислород, а эхо чужих мыслей: забытые молитвы, шепот отчаяния, и тихий, счастливый смех, который проникал под кожу и сворачивался в сердце, как личинка. Доспех Аэрна, который как он раньше наивно полагал — создавался для защиты, теперь казался клеткой, которая удерживала его в этом кошмаре. Он шептал ему, что он уже мёртв, но это было невозможно, потому что смерть здесь приходила задом наперёд, начиная с жизни.       И вот оно не появилось — оно всегда не было там, но вдруг стало. Голова. Не огромная, а бесконечно малая, но при этом заполняющая весь горизонт, как если бы горизонт был её глазом. Розовая кожа? Нет, это была кожа из розовых теней, морщины — трещины в реальности, где прятались глаза, родинки — чёрные дыры, всасывающие свет, но не свет, которого здесь быть не могло, а твои обрывочные мысли пусть, даже, косвенно связанные с ним. Она улыбалась, но улыбка была не на лице, а вокруг, обволакивая челнок, и это не старик или старуха — это была твоя бабушка, которую ты никогда не имел, но помнишь, как она ела твои сны.       Язык не выстрелил. Он родился из рта, который был не ртом, а отверстием в ничто, и язык этот был плетью из его собственных нервов, вытянутых через время. Сколько раз? Один, минус семь, плюс бесконечность — он выстреливал вчера, завтра и никогда, касаясь ничего, но оставляя следы в твоей душе, которые жгли, как смех. Аэрн моргнул, и моргание длилось вечность, в которой голова исчезла, но не исчезла, потому что теперь она была внутри его глаз, подмигивая из зрачков.       Грозовые птицы, следовавшие не за челноком, а за иллюзией челнока, не взорвались. Они расцвели в бутонах яркого света, которые двигались назад во времени, отматывая назад хаос взрыва, собирая обломки в совершенное, но чуждое целое — длани неминуемой участи, древней силы — настигающей их сквозь эоны, и расцветая вновь в цикле, который был кругом, но с острыми, как бритва углами. Их тёмный поглощающий существование «свет» не падал, а вставал, поднимая с земли тени, которые были не тенями, а неживыми тварями — они ползли к Аэрну, шепча его имя на языке, который он знал, но забыл до рождения.       Позади — звук, который не был звуком, а эхом будущего: брат, Аверий, срывает шлем. Щелчок, шипение, но шлем падает, и из шеи не льётся кровь — она льётся внутрь шлема, вверх, заполняя пустоту, где должна была быть голова, но вместо головы в отблесках капель крови проступает зеркало, нет, не зеркало, а окно внутрь иного Аэрна, который кричит без рта от неописуемой боли и от его крика трещат остатки хрупкой реальности о которых он помнил когда-то в другой жизни. Кровь растекается в стороны, формируя новые головы, крошечные, шепчущие: «Ты следующий, но ты уже был». Брат стоит, без головы, но говорит голосом Аэрна: «Я не боюсь», и это ложь, потому что страх здесь не чувство, а лишь одна из неживых тварей, глодающих твои кости, грызущих логику, пока она не превратится в зловещий смех являющий иронию над собственным небытиём.       Аэрн повернулся, но поворот был ошибкой — не движением, а разломом в его сущности, трещиной, через которую вытекала его форма, оставляя лишь эхо тела, которого никогда не существовало. Мир не закрутился — он вывернулся, как кишка, небо стало смыслом, земля — его отрицанием, а страх, которого не должно быть у Астартес, не родился в нём — он вылупился, как паразит из сердца, огромный, с лицом той головы, розовой, морщинистой, с улыбкой, растянутой шире, чем возможно, без зубов, но с глазами, мигающими в ритме, который ломает время. Он смеялся, а смех был скрежетом, как если бы звёзды грызли друг друга, пока, их плазма не стала дыханием смерти и бескрайняя Вселенная разбилась о собственный предел. Ужас стал вечным, бесконечным, пульсирующим.       Но сквозь этот хаос, где звуки пожирали друг друга, пробивался шёпот — не в голове, а в костях, вкрадчивый, как червь, единственная нить в лабиринте безумия, сулящая не спасение, а причинность, которая была ножом, вонзённым в спину.       Мир не переменился — он распался, как кожа, снятая с живого и Аэрн осознал, что больше не находится внутри челнока. Перед ним был дом явивший собой остов из оплавленных балок и пульсирующих корней, пропитанных гарью и пеплом, где пар поднимался в виде лиц — тонких, влажных масок — шептал обвинения тех кого он заставил страдать задолго до своего появления и тех кто знал, кем он был до того, как он сам забыл это имя.       Перед ним корчилась мать — не мёртвая, а в агонии вечной смерти. Её глаза, выгоревшие, словно, угли, уставленные в дыру в потолке, где клубились тени нерождённых душ.       Ее руки сращивались с младенцем. Пальцы, удлиненные и костлявые, вплавились в его податливую плоть, как горячий воск. Ногти стали жалами, впрыскивающими в синеющее тельце не яд, а тихое, покорное принятие окончательной смерти, что неотвратимо прорезает вечность после того, как последний нервный импульс отдаётся агонией в гибнущем теле. Пуповина обвившаяся вокруг шеи дитя была живой. Отдельный, мыслящий паразит, толстый, синеватый червь, покрытый мириадами крошечных, сосунковых ртов. Он ввинчивался в аорту младенца, и с каждым оборотом из ртов сочился темный, сладковатый нектар, от которого детская кожа покрывалась перламутровым, хитиновым налетом.       Её рот, раззявленный, как рана, прижат к груди ребёнка, не кормя, а пожирая, с чавканьем, влажным и ритмичным, отрывая куски розовой плоти, жуя с хрустом костей. То был акт литургии. Каждое движение челюстей размеренное, ритуальное. Влажное чавканье — молитва на языке, которого не существует. Хруст ломающихся ребер — псалом. Плоть приносилась в жертву и возрождалась для новой жертвы, но каждый раз иной: прорастая чешуей, щетиной, крошечными молочными зубками, которые крошились под ее зубами. Это было священное таинство самоуничтожения, вечная евхаристия во имя не бога, но существа, что выше любых богов у которого не было лица.       Ребёнок был Аэрном — но не Аэрном, а копией с душой вывернутой на изнанку, которой суждено заменить оригинал, задушенный в утробе, но всё ещё дёргающейся, с глазами, полными не боли, а знания, которое обретается только через вечную, непостижимую боль подобную гибели вселенных.       И Аэрн понял. Понял кожей, которая вдруг стала пористой, впитывая окружающий ужас. Понял костями, которые заныли от резонанса с этим местом. Его мать была указателем на алтарь. А палачом был он. Семилетний мальчик, чья рука сжимала нечто, что стало оружием. Длинный, извилистый осколок кости матери, теплый и живой на ощупь, тяжелый, как вина всех его прошлых и будущих воплощений.       Его взгляд врезался в угол, где жалась сестрёнка, не плачущая, а воющая беззвучно в предвкушении осознания истины куда более древней и окончательной, чем Варп. Она знала, что он сделает, потому что он уже сделал, в петле времени, что непрерывно произносила всего одно имя в ожидании своего завершения — имя которое не имело значения ни на одном языке, ни одной расы живой или мёртвой. Имя, что обретало смысл в последних обрывочных мыслях людей совершающих свой последний вздох. Имя, что означало — конец и смерть.       Рука с позвоночником вырванным из тела матери поднялась, как марионетка, движение хирургическое, отточенное битвами, которых не было, но должны были быть. Взмах — не по воздуху, а по плоти, хлюпающий, как нож рассекающий спелый плод, головка сестры, с кровавыми золотистыми локонами, отскочила, кувыркаясь, оставляя след, извивающийся, как змеи из вен. Второй взмах, третий — кровь не брызнула, а поползла вверх, по стенам, формируя лица, шепчущие: «Благословляю».       Тишина — не отсутствие звука повисшее над окровавленными телами сестры, младшего брата и матери, а его отрицание, где эхо пожирает само себя. Шёпот прорвался, не из рта, а из горла, детского, но с голосом, хриплым от войн, голосом будущего, которое уже прошло. Голосом Магистра Войны: — Принять каждое из возможных страданий — слишком ничтожная плата за те дары, которыми ты благословил нас, Мой Хозяин. То, что позволяет узреть ложь бесценно по сравнению с вещами на которые падает её тень. Ты дал нам понимание той единственной Истины, которая имеет значение в буре явлений лишённых смысла. И ты не взял ничего, ибо я сам возжелал узнать то к чему должен был прикоснуться, чтобы отвергнуть ложь. Я перенёс все муки, какие только могут существовать и положу на алтарь всё, чем могу владеть только за тлеющее желание показать им это. Нельзя дать им прозрение к каждой детали, которую им суждено узреть являясь частью их невежества. Без того через что ты вечность проводишь меня, Мой Хозяин. Без того, что разрушало то, чем я являлся будучи собственным палачом и собственной жертвой, чтобы определить то, чем они должны стать. Эхом ненависти в отрицании собственной агонии. Одним ничто перед гибелью сущего и отречением от несущего. Разве возможно отвергнуть ложь не познавая её?       Нет, эти люди не часть его истории. Лишь одни из жертв Чёрной Армады на пути залитом кровью бесчисленных цивилизаций и народов — не эскадры кораблей или боевого объединения, но древнего кошмара, чья тень являла собой начало Долгой Ночи. Одни из несчётных октальонов забытых и потерянных во тьме тысячелетий несчастных человеческих существ — перемолотых, раздавленных, вывернутых наизнанку, обращённых в стонущие деревья, чьи сосуды стали ветвями или просто вычеркнутых. Гибель едва ли описанная в каких-то хрониках, ведь, они не пали в бою, а были просто аннулированы. Вырезаны из уравнения. Их миры не были разрушены — они были возвращены в нулевое состояние, в первозданный вакуум, будто на их месте никогда и не вспыхивала жизнь, не звучали детские голоса, не возводились города. Они стали не памятью, не предостережением, а всего лишь тихой и незаметной для стороннего наблюдателя погрешностью, гладким местом на изнанке ковра реальности, где нити узора расползлись как будто просто от времени, а не тёмной силы поглотившей породивших её бесчисленные эоны до зарождения Империума чужаков.       Нет, Чёрная Армада не была угрозой из-за пределов галактики или иного измерения, но явлением отравлявшее само пространство, что было всегда и не было никогда поскольку отсекало себя от реальности там где должно было быть и врезалась там где его быть не могло. Описания времён Тёмной Эры были обрывочны и разрозненны. Во многом благодаря стараниям Адских Машин ю’ват — не ксеносов, не сущностей, но внеследственного явления, которому определение дали творения человечества перед тем, как оно погрузило их в вечный сон. Простое слово описанное всего одним звуком из машинного кода, но столь же жуткое и непонятное для человеческого разума, как непроизносимое для человеческого языка. То, что нарушает или то, что искажает следствие без всякой причины — бездна смысла извращающая мироздание.       Аэрн видел этот мир, каким он был во время апофеоза Тёмной Эры. Видел окатаэдральный корабль будто сложенные основаниями два пирамидальных осколка вырезанные из чёрного льда — его лопасти вращающиеся в противофазе друг другу, то медленно, словно, вдыхая агонию обитателей, то с невообразимой скоростью подобно жерновам адской мельницы, что порождали вихри сносящие в мгновение ока постройки, чья красота была гимном гармонии и симфонией покорения хаоса. Он видел и меньшие корабли — ожившие пасти — скопление объятых пламенем и молниями кристаллических шипов цвета хрома за которыми на километры, словно, щупальца гигантских медуз тянулись переливающиеся всеми известными и неизвестными красками следы двигателей ревущих подобно триллиону вопящих ртов, что было также далеко от истины, как и правдиво, ибо двигатели ю’ват использовали в качестве топлива — души.       Аэрн шёл среди теней, что незримо для простых смертных запечатлели на века боль и отчаяние последних мгновений жизни сгинувшего народа. Тусклых, призрачных отсветов воспоминаний, что остались от представителей человеческой ветви, чей дом давным давно утратил своё первоначальное имя.       Чёрная Армада уже была здесь и не была никогда. Была задолго до того, как Империум посетил этот мир, но по какой-то причине ушла до того как сгинули все его обитатели. Теперь же Ашут-Зугим вернулся, чтобы собрать урожай или просто насмехаясь над верой человека в то, что Вселенная принадлежит ему. Казалось, что он не настиг Вестников Рока лишь потому, что не успел в полной мере вкусить их страдания.       Зачем он здесь? Он ищет отца… Отца, которого должен убить… — Расскажи, как Ардал сразил Симуса… — разлетелся голос боевого брата по его разуму.       …Тишина в кабине челнока была гуще трясины за его бортом. Она была тяжёлой, липкой, пропитанной дымом сожжённых миров и призраками вопросов, которые никто не решался задать. Голос брата, сорвавшийся на хриплый шёпот, висел в воздухе, как проклятие.       Аэрн медленно повернул голову. Его взгляд, пустой и обращённый внутрь себя, скользнул по лицу боевого брата, искавшего в его чертах хоть крупицу ответа, хоть тень того Аэрна, которого они знали. Но нашли лишь отполированную до зеркального блеска пустоту, отражающую его собственный ужас.       Когда Аэрн заговорил, его голос не был его голосом. Это был скрежет камня о камень, шелест пепла под ногами, звук, лишённый всего человеческого. — Ты вырезаешь осколки из нескончаемых ответвлений где мне не суждено было совладать с осознанием открытых тобою оснований вынести приговор всему сущему. Ты обращаешь мою ненависть в последние мгновения каждой жизни на достижение нашей цели. Глупцы видят в нас причину собственной агонии, а не тех кто заставляет их на неё прозреть. Разве могли бы мы заставить их познать страдания, если бы такого понятия не существовало? Могли бы они почувствовать на себе боль, если бы она не была частью природы мироздания? Нельзя избежать страданий. То, что может быть сделано — будет сделано. Ты дал нам узреть все пути начертанные Дланью Судьбы, но ты не создал ничего из этого, ибо ты — Абсолют, ты совершенен, Мой Хозяин, а несовершенное не обратится совершенным. Идеальна лишь та вещь в которой никогда не было изъяна. Они боятся собственных иллюзий, но им так сложно принять то, что мир в котором они существуют является их домом. Они бегут от страданий, но отказываются признавать, что они скрываются в самом их существе. Они проклинают несовершенства, но не готовы избавиться от него. Они боятся. Наш долг — просветить их. — голос не был ответом на вопрос обращённый к Аэрну, но фразой которую его устами произнёс Ашут-Зугим.       …Атмосфера — снаружи или внутри челнока — теперь это не имело значения обратилась густой массой из стонов, испарений крови и праха сожжённых душ, вдыхая которую, чувствуешь, как лёгкие наполняются не кислородом, а чужим отчаянием и это отчаяние реально, как битое стекло и более материально, чем физические законы на которых зиждется мироздание. Небо — вернее, то, что его заменяло — представляло собой свод из спрессованных тел, сросшихся в единый, пульсирующий ковёр. Лица, искажённые вечной немой агонией, с выколотыми глазами, были обращены вниз, а из тысяч открытых ртов не доносилось ничего, кроме беззвучного крика, сливавшегося в оглушительный, давящий на разум гул.       Под этим сводом простирался ландшафт, бросивший вызов всякой геометрии. Горы были сложены не из камня, а из скрюченных, переломанных костей, скрепленных живой, дёргающейся в непрерывных спазмах плотью. По их склонам струились потоки едкой, желтоватой жидкости, в которой копошились слепые, плачущие существа, навеки растворяемые, но не могущие умереть, что некогда были людьми. Земля под ногами была живой, мыслящей плотью. Она хлюпала, пружинила и пульсировала, словно они стояли на гигантском языке или на расплющенном сердце вселенной. Каждый шаг отзывался глубокой вибрацией, содроганием, которое отзывалось эхом в их собственных костях, словно они топтали самих себя.       И посреди этого — они. Аэрн и выживший?.. боевой брат. Они стояли на этой поверхности, то упругой, то зыбкой, и с каждым их движением из плоти под ногами вырывался стон — низкий, протяжный, сотканный из миллионов отдельных голосов, сливавшихся в один невыносимый гул страдания.       Голос брата, прорвавшийся сквозь кошмар, был едва слышен, но каждое слово впивалось в Аэрна острее, чем любой клинок. — Расскажи, как Ардал сразил Симуса… — вновь повторил голос.       Аэрн обернулся. Его доспех, прежде гордость легиона, теперь казался саваном, сшитым из тьмы и скорби. Керамит был испещрён трещинами, из которых сочилась чёрная, вязкая смола, пахнущая гниющими воспоминаниями. В его глазницах не было света — лишь отражение того адского пейзажа, что их окружал, ведь, сама его душа стала зеркалом, в котором этот мир видел своё собственное, извращённое лицо.       Вдали, из клубящегося тумана, состоящего из спрессованных воплей, проступали гигантские, биологические структуры, похожие на деревья, но сотканные из сплетённых нервных тканей и спинных мозгов. Они дышали, и с каждым «вдохом» ветви-нервы сжимались, выжимая из висящих на них «плодов» капли мутной жидкости, которая стекала вниз, питая почву из плоти. Плодами были астартес. Ещё живые. Их броня срасталась с плотью дерева, их шлемы были разбиты или сняты, обнажая лица, застывшие в вечном, беззвучном крике. Их рты были открыты, и из них, вместо звука, струился тот самый туман из стонов.       Когда он заговорил, его голос был шепотом, который резал слух громче любого крика. Он звучал так, будто его горло было выстлано пеплом и битым стеклом. — Сразил? — недоумённо переспросил Аэрн. — Видишь ли, — после короткой паузы продолжил он, но не он, когда в его голосе заиграли странные, чужие нотки, словно кто-то перехватил контроль над его голосовыми связками, — Симус искал цели — окончания пути. Он жаждал битвы, которая положит конец всем битвам. Он хотел сразить чудовище. Но что делать, когда чудовище — ты сам? Состояние бытия в котором ты существуешь, а твоя жизнь лишь пустота? Его ярость, его воля… они были подобны ударам молота по воде. Бесполезны. И от этого — прекрасны в своём бессилии.       Внезапно земля под ногами Аэрна вздыбилась. Из плоти выросло нечто, напоминающее руку, но слепленное из десятков других рук, сросшихся в единый ужас. Она схватила Аэрна за голень, и пальцы-руки впились в керамит. Не чтобы сломать, а чтобы ощупать, изучить, понять материал. Аэрн не дрогнул. Он смотрел на это творение с холодным, почти научным интересом. — Ардал… понял это первым, — продолжил за него боевой брат потому, что никогда не задавал вопроса, и его голос теперь был твёрже. — Он увидел Истину. Он осознал, что сопротивление — это та же иллюзия, что и надежда. Наиболее милосердный поступок, на который способен воин, видящий, что его отец обречён на вечные муки бессмысленной борьбы — это положить конец борьбе. Принять неизбежное. Ускорить процесс. Он не поднял руку на отца, но принёс ему цель, которой он жаждал.       Рука из плоти вырвала его ногу из бедра и медленно ускользнула обратно в ковёр из кожи, оставляя за собой кровавые, жирные следы из которых начали вырастать гниющие побеги.       Аэрн с усилием поднял голову к брату, и в его пустых глазницах, на мгновение мелькнул отсвет. Отсвет далёкой, чудовищной структуры, в центре которой, распятый на перекрестье бесчисленных нервных нитей, сияющих тусклым светом, находился гигантский, искажённый, но всё ещё узнаваемый силуэт в доспехах примарха. Его рот был открыт в вечном, беззвучном командном кличке, который теперь был лишь ещё одной нотой в великой симфонии страдания, питающей то, что мучило этот мир.       Боль отца, боль людей населявших это место, что не могли ничем заслужить таких страданий не позволяла Аэрну мыслить. Однако, слова сами собрались и в последнем акте борьбы с неправильностью он прокричал, но его крик стал шёпотом: — Этого никогда не происходило! — только и сумел вымолвить он прежде, чем язык его выпал из рта и скрылся в ближайшей расщелине подобно червю.       Теперь голос Ашут-Зугима принуждал. Не сражаться. Не сопротивляться. Принять. Осознать сокрушительную, всепоглощающую красоту совершенного отчаяния. Стать следующими кирпичиками в надгробии мира и всего мироздания, что выстраивали огромные руки. Позволить себя переработать. Встроить в этот прекрасный в своём ужасе узор, что являет собой последний, и единственно возможный, Триумф: — Если наша миссия в том, чтобы положить конец всех страданий, то могут ли существовать муки, чья тяжесть превышает её значимость? Может ли существовать дело, чьё значение мы можем предпочесть нашей цели? Нет, поэтому мы не были в числе оставленных позади, когда твой голос вырезал сомнения из самой нашей сути.       В его словах не было ни злобы, ни безумия. Лишь ужасающая, абсолютная, апокалиптическая ясность. Ясность того, кто заглянул в самую суть мироздания, достал там твою душу и бросил её в безразличную машину по переработке страдания производящую лишь пустоту. — Народ, который я в какой-то момент назвал своим, найдя пристанище после Войны в Эмпиреях, и на чьих руинах воссиял твой жертвенник, верил в то, что во всё сущее заложен какой-то смысл. Они искали единственную волю ради прихотей которой существует мироздание, чтобы подчинить ей само своё существование. Волю, которой им следовало бы потакать потому, что они верили в то, что являются искрами лишёнными своей. «Прародители» утверждали, что все вещи Вселенной от космических тел и до бесконечного множества измерений — неразрывно связаны между собой и не могут существовать независимо друг от друга, поскольку эта связь делает их частью единого целого. Единственной вещи необходимо самодостаточной для того, чтобы быть, которую они называли Создателем. И в этом произрастал корень безумия того народа — попытка из страха перед реальностью отыскать спасение в мнимых понятиях, чтобы узреть смысл в вещах лишённых его. Желание в порождениях собственного разума обрести утешение от беспощадного и безразличного к нему бытия. Вера в то, что их души будучи частью Создателя вернутся к нему, а не обратятся в небытиё, как в действительности тобою им было уготовано. Они считали проявлением его воли — источник света даровавший каждому из них силы в пределах своего сияния. Благословлённые им земледельцы лишь своей мыслью могли менять ландшафты сотен миров, «мастера», как они сами называли себя — разрушали простым движением руки скопления небесных тел, а солдаты непринуждённо выживали в гравитационном поле сверхмассивных чёрных дыр. Они называли эти явления чудом и это позволило им покорить почти каждый обитаемый мир галактики в собственном измерении в самом начале падения человечества. Генетические кукловоды убеждали нас в том, что их предки могли общаться с этой силой через него. Когда я ступил на поверхность диска, где когда-то считал себя ещё одним из них, а не одним из нас, то существо, что я называл тогда отцом снизошло ко мне. В этот миг я ощутил на своей шее давление секстиллионов рук. «Преодолей морок и тогда я принесу тебе избавление, сын мой!» — произнёс генетический кукловод породивший на свет миллиарды миллиардов оболочек одну из которых всегда двигала твоя воля. — «Мой отец — Самус.» — ответил я, когда моя оболочка стала искажаться под давлением триллиарда солнц. «Тогда ты встретишь свой конец в искажении собственных заблуждений. Нет ничего хуже такой смерти, но ты сам предпочёл её истине…» — произнёс он, когда моё тело начало разваливаться. — «Прости…» — добавил он и я воскликнул. — «Мне не нужно твоё прощение, Хранитель Завета, ибо нет силы во вселенной, что возникнет от её разрушения, как нет силы тебе восстать из ничего, чем ты станешь. Искажённый? Да будет на то воля Всеразрушителя!» — в тот самый миг ты позволил мне обратить против них то, что на протяжении многих тысячелетий благословляло их, и, прежде, чем хотя бы одно из двух секстиллионов сердец смогло пробить свой удар, я схватил за глотку каждого живущего на поверхности дисков от простого рабочего и до ребёнка дитя серебряного судьи в инкубационной капсуле и размозжил их о жёлтые скалы того, который когда-то называл своим домом. Эоны, что я провёл в бесконечном терпении, воплощая то, что мне было суждено тобой сделать для них оказались не более, чем последним бессмысленным мгновением пустой жизни. — «В своей гордыне… потушив факел надежды сияющий для человечества… ты обрёк себя на самые страшные из возможных мук…» — произнёс Хранитель Завета, глядя на окровавленные скалы, когда моя клешня сжалась на его горле, позволив осознать, как жестока реальность в разрушении всего того, что имело для него ценность. — «Я мечтаю об этом, если только в них я могу обрести погибель, а моя ненависть к собственному бытию — апогей. Ибо была бы истина в моих суждениях, если бы я не испытывал ненависть только к одному осколку из целого мироздания? Однако, для того, чтобы ты осознал, как потухнет частица твоего Создателя, когда от тебя не останется ни цели, ни воли — ты не познаешь и одной, Тот-Кто-Имел-Высокомерие-Назвать-Себя-Моим-Отцом.» — произнёс я, свершив первую месть и за мгновение вернулся на корабль, что в тот день стал единым целым с моей плотью. Корабль, слившись воедино с которым, я дал ему имя — «Искажённый» за способность обращать порядки бытия в хаос.       Прошли тысячелетия прежде, чем он встретил его. Не в пространстве. Пространство здесь умерло первым. Это была встреча в пустоте, оставшейся после идеи пространства.       Аэрн шёл. Он не помнил, как начал это движение. Его оторванные ноги переставлялись сами где-то далеко впереди, подчиняясь ритму, который отбивали где-то в глубине его черепа миллиарды крошечных молоточков — его собственных мыслей обращённых против его собственной воли. Он двигался пытаясь нагнать собственные ноги над абстракцией, которая не была поверхностью. Она была абсолютно чёрной, абсолютно твёрдой и в то же время бесконечно далёкой, как если бы каждый его шаг растягивался в вечность, которую идя пешком без ног было так трудно преодолеть. Над ним, под ним и вокруг него простиралось То Же Самое, что не имело смысла — бархатная, беззвёздная тьма, не поглощающая свет, а отрицающая саму его возможность.       И вот спустя мгновение Оно проявилось.       Не появилось. Не материализовалось. Проявилось, как проявляется изображение на плёнке, которого не было, но которое всегда там было.       В этом месте у Ашут-Зугима не было тела. У Него не было формы. То, что видел Аэрн, было симптомом Его присутствия. Это была структура, бросавшая вызов геометрии и здравому смыслу — наложение друг на друга тысяч мерцающих, полупрозрачных граней, углы которых были одновременно тупыми, острыми и не существовавшими вовсе. Они пульсировали, смещались, и в их глубине копошились тени, которые были не тенями, а отрицанием существования иных теней.       Из этой не-сущности исходил анти-свет — полосы густой, чёрной пустоты, которые были темнее окружающего мрака. Они пронзали реальность Аэрна, и там, где они проходили, его воспоминания испарялись, оставляя после себя лишь чистое, стерильное ощущение их утраты. — Мы разорвали плоть о ветви тёрна в увядающем саду, чтобы найти избавление. Ближе ли к своему освобождению те кто в смирении лежат на полу своей темницы, чем тот кто пронзает своё тело об остриё венчающих её стены шипов? Благодаря тебе во Тьме Колодца мы смогли узреть конец нашей расы в порядке анархии построенной руками созданных нами же существ. Поэтому мы разбили наших создателей на несчётное множество осколков и оставили наши собственные тела, чтобы запереть их внутри и разорвать спираль, что обещала длиться вечно.       Голос. Он продолжал доноситься. Не снаружи. Он рождался в самом центре мозга Аэрна, в костном мозге его рёбер, в синтетических волокнах его чёрного панциря — теперь ставшего центром света в его раздираемой сущности. Это был не звук, а зловещий шифр отпечатанный в саму его нервную систему. Голос был настолько тихим, что его можно было принять за тишину, и настолько громким, что от него трещали остатки разума. Аэрн попытался поднять свой меч. Его рука не двинулась с места. Он не был парализован. Он просто осознал, что понятие «поднять» в этом месте лишено смысла. — Через страдания мы направляем волю осколков к отрицанию собственного бытия. Ведём путями к потокам в которых они не могут стать целыми. Народ населявший то место, что я в невежестве своём называл «домом» счёл бы это за абсолютное надругательством над волей Создателя, но я считаю это высшим милосердием. Ты пришёл получить его, Аэрн? — Голос Ашут-Зугима был ровным, без интонации. В нём не было ни злобы, ни торжества. Лишь ответ на вопрос, который он сам уже дал. — Ты пришёл за ответом и здесь ты найдёшь его…       Пульсирующая структура сдвинулась. Она не приблизилась. Расстояние, как само понятие между ними перестало иметь значение. Аэрн стал Ашут-Зугимом, но всё ещё продолжал оставаться собой, словно, пыль, которую по недосмотру занесло в этот уголок Вселенной. — Покой. — произнёс Ашут-Зугим и его улыбка стала смыслом мироздания. — Ты не я… — произнёс голос из глубины сознания Аэрна, и он вложил в эти слова всю свою сущность, весь вес Астартес, превратив их в удар, что должен был разорвать иллюзию, как болтер разрывает плоть.       Но нежная боль, что вернула Великого Защитника в осколок разбитого зеркала — отражение реальности, искажённое, как стекло под прессом гравитации, — была лишь прелюдией. Кулак Магистра Войны, чья форма была тенью, сотканной из абсолютной тьмы, разорвал сжатую в кулак латную перчатку Аэрна, раздробил кость руки по плечо и расплющил его грудную клетку, обратив лёгкие в подобие блина, пропитанного кровью и осколками керамита. Перед ним возвышался воитель, чьё лицо заменила тьма — бездонная, пульсирующая, как сердце звезды, что вот-вот коллапсирует в чёрную дыру. Длинные чёрные волосы, словно плащ из теней, тянулись за фигурой следом, извиваясь, как щупальца в безвоздушном вакууме. В руках — деревянный посох, залитый кровью, что не высыхала, а кипела, испаряясь в пар, полный шёпотов мёртвых.       Аэрн упал, но падение не было концом. Его тело — сверхчеловеческая машина, — корчилось, как живая плоть под ножом вивисектора. Кровь ползла внутрь, формируя раздувая его как шар. Лёгкие, раздавленные в кашу, всё ещё пытались втянуть воздух, но воздух здесь лавой: раскалённым камнем пропитанным эхом чужих смертей. Он чувствовал, как органы перестраиваются — не по воле биологии, а по прихоти этой реальности: сердце билось в ритме, что ломал рёбра, печень превращалась в комок шипов, колющих изнутри, а вторая сердце — резервное, гордость Астартес — пульсировало, как чужой паразит, шепча: «Сдайся, стань частью».       Ашут-Зугим — или то, что являлось им в этом измерении — наклонился, тьма его лица расступилась, открыв пасть из звёзд, где каждая звезда — глаз, полный ненависти. «Ты пришёл за ответом, — прогремел голос, не из рта, а из самой пустоты вокруг, вибрацией в костях Аэрна. — И здесь ты найдёшь его. Покой — в отрицании. Ты — осколок, что должен раствориться в целом. Твоя воля — иллюзия.». Кулак опустился вновь, разрывая доспех на боку, вырывая рёбра, как прутья из клетки. Аэрн почувствовал, как его позвоночник хрустит, как спинной мозг — рвётся, посылая вспышки боли, что не были болью, а видениями: он видел своих братьев, разорванных на атомы, их крики — симфония, что питает эту тьму.       Но в глубине, за слоем агонии, что накатывала на его сущность, Аэрн нашёл якорь. Вера не в Империум, не в Императора, но в человечество в лице единственного человека, которым был он сам: выжить, вернуться, предупредить. «Ты… не… сломаешь… меня», — прошептал он, и шепот стал ударом. Его рука — та, что ещё уцелела — схватила посох Ашут-Зугима, и дерево под пальцами загорелось, но не пламенем, а анти-светом, что жрал тьму. Структура перед ним дрогнула, грани мерцали, как голограмма с помехами, а затем зазвучал хохот и вновь удар обрушился на него.       Аэрн выплюнул выбитые зубы чувствуя подступающий страх, который нельзя было сдержать, но он оттолкнулся от самого себя. Его — разорванное, истекающее кровью тело — ползло, не по земле, а по иллюзии, что была ею. Каждый толчок — конвульсия мускулов, что отказывали, но импланты, что делали Астартес практически бессмертными машинами, боролись: вторичное сердце перекачивало кровь, что превращалась в кислоту, печень фильтровала лаву, что была воздухом. Он видел, как его плоть регенерирует — не правильно, с шипами и тенями, — но он давил это, волей, как кулак давит насекомое. «Я — Аэрн, сын Симуса, Великий Защитник», — повторял он про себя, мантра, что держала разум от распада.       Мир распадался на глазах, как гнилая ткань. Свод из сплетённых тел терял форму, стекая вниз густой восковой массой, в которой на мгновение вспыхивали и гаснули искажённые лица. Горы из костей оседали, превращаясь в шепчущий пепел, и каждый шепот был проклятием, впитывающимся в доспех Аэрна. Он добрался до панели управления, отшвырнув в сторону то, что когда-то было пилотом — теперь лишь деформированный металл, пронизанный той же сущностью, что отравляла сам воздух. Внутри кресла были вплавлены тела его братьев — не мёртвые, но преображённые, их формы срослись с обшивкой, а лица застыли в немом крике, ставшие шлюзами в вечную агонию.       Его рука, обнажённая до кости в нескольких местах, легла на панель. И тогда он увидел. Поверхность панели была не стеклом и металлом, а тёмным, непрозрачным зеркалом. В нём отражалось не его изуродованное лицо, а нечто иное — бесконечно далёкая, многогранная структура, пульсирующая в такт его собственному, почти угасшему сердцебиению. Ашут-Зугим. Он был не снаружи. Он был внутри, смотрел на Аэрна из глубины самого корабля, из каждого прибора, из каждой трещины в реальности.       Двигатели взревели — не звуком мощи, а предсмертным хрипом раненого зверя. Челнок рванулся вперёд, разрывая иллюзорную плоть мира, но Аэрн чувствовал это не как побег, а как разрешение. Взгляд из зеркала-панели был спокоен, всеведущ. Он позволял этому случиться. Реальность треснула, и челнок провалился в орбитальную пустоту, оставив за собой не разрушающийся ад, а нечто завершённое и удовлетворённое.       Когда «Бритва Истины» появилась на сканерах, Аэрн был уже слеп. Тьма заливала его глазницы не извне, а изнутри, как обещанный дар. Его пальцы, почти не чувствуя плоти, нашли кнопку сигнала бедствия. Последнее, что он ощутил перед тем, как потерять сознание, — не облегчение, а тихий, нарастающий шёпот в самом основании своего разума. Шёпот, который теперь был частью него. Он выжил. Но в звёздной пустоте, куда он вырвался, эхо Ашут-Зугима звучало громче, чем когда-либо в аду. И где-то в глубине, в отражении затемнённого иллюминатора, ему почудилось движение — одобрительный кивок в бездне.

***

      Воздух в Тронном Зале был холодным, как вакуум между мирами, и столь же безжизненным. Он не шевелил знамёна, не разносил шёпот — он консервировал их, превращая в часть гнетущего, давящего молчания. Симус, Примарх Второго Легиона, стоял в центре зала, и его потрёпанный, иссечённый доспех казался инородным телом среди сияющего адамантия и полированного мрамора. Он был грозой, принесённой в сердце спокойствия, и само это сердце сжималось в ответ. Пыль с его доспехов — серая, как пепел забытых миров — оседала на полированном камне, напоминая о битвах, которых, по словам архивов, никогда не было. Тяжёлый воздух в самом центре Империума заставлял, даже, примарха испытывать некоторое чувство дискомфорта.       На постаменте из аурамита, возвышаясь над всем, восседал его создатель. Император. Не отец, явившийся выслушать сына, но Верховный Правитель, собравший совет для вынесения вердикта. Его взгляд, лишённый всего человеческого, был тяжелее всей брони Вестников Рока.       По левую руку от трона стоял Малкадор Сигиллит, сжимая посох из чёрного дерева и древних костей — холодный, как страницы его архивов, и непроницаемый, как базальтовые стены Гималазии. Его глаза, скрытые под капюшоном, уже взвешивали каждое слово Симуса, выискивая трещины в фундаменте цельной картины. По правую — Константин Вальдор, генерал-капитан Кустодес, чья неподвижность была не просто дисциплиной, а оружием: он не дышал заметно, не моргал, потому что любое движение могло выдать слабость в мире, где слабость — это смерть.       Вокруг трона полукругом выстроились братья-примархи, их силуэты — как статуи из мифов, но с тенями сомнений в глазах. Хорус Луперкаль, в простом сером доспехе без излишеств, но с тяжестью первого сына в плечах, смотрел на Симуса с озабоченным участием — его рука невольно сжалась на эфесе, словно готовясь защитить брата от невидимого удара. Фулгрим, в пурпурно-золотом великолепии, скрестил руки на груди; губы его дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке — не насмешка, а тихое превосходство эстета, привыкшего возвышаться над хаосом жестокой войны. Вулкан, массивный, как спящий гигант из забытых легенд, стоял чуть поодаль, его лицо — маска искренней, почти детской растерянности: он хотел вспомнить адский мир, хотел встать плечом к плечу, но память была пуста, как выжженная лава, и это ранило его глубже, чем любой болтер.       Рядом с ними — Рогал Дорн, скала в золотом доспехе Имперских Кулаков, стоял неподвижно, как построенные его сынами крепости; его лицо — гранитная маска, где сочувствие боролось с долгом, но долг всегда побеждал. Леман Русс, в мехах и с волчьими клыками на наплечниках, скалил зубы в полуулыбке — не злобе, а волчьему инстинкту: он видел в Симусе «раненого вожака», но раны от иллюзий требовали не лекаря, а клинка. За ними, в полумраке мраморных колонн, где эхо шепотов сливалось с гудением сервочерепов, теснилась истинная власть Терры — не воины с мечами, а управители с пергаментами и алгоритмами, чьи имена значили больше, чем целые легионы. Они были паутиной Империума: техно-феодалами, чьи империи из данных и металла кормили Поход, и теперь их взгляды — вычисляющие, как когитаторы за работой — оценивали Симуса не как героя, а как сбой в рассчётах.       Кельбор-Хал, Фабрикатор-Генерал Марса, в багровых мантиях, усеянных сервоприводами и шестернями Омниссии, жужжал тихо, как перегретый механизм; его оптики сканировали Симуса не на угрозу, а на риск для производственных цепочек — сколько флотов уйдёт зря, сколько титанов встанет понапрасну? Гранд-адмирал Констанца Суати-Фалькан, в мундире, усыпанном орденами не за победы, а за сохранённые эскадры, сидела с холодным расчётом вакуума; её пальцы барабанили по подлокотнику — каждый удар эхом падения акций верфей. Лорд-милитант Табор Лудовиция, чьи руки ещё пахли порохом от подавления мятежей на Уране, молчал, но его молчание было тяжёлым, как залп макро-пушек — он видел в панике Симуса эхо тех восстаний, что он топтал. Оккулекс-магистр Ялиско де Джерихос Хуэрта, худой как тень в астральном пространстве, с глазами, где отражались звёздные карты, уже знал: в том секторе ничего нет, только пустота, чистая, как его архивы.       И ещё шестеро — безымянные для легенд, но влиятельные, как гравитация чёрной дыры: Патернова Навигаторских Домов, слепая провидица в вуали из генетических нитей, чьи видения Варпа шептали о рисках, которых нет; Директор-генерал «Гелиос-Логистик», чья корпорация питала половину Похода грузами и топливом, с лицом, бледным от голода по стабильности; Верховный Казначей «Терранского Монетарного Синдиката», чьи пальцы дрожали не от страха, а от видений падающих котировок — миллиарды тронов, улетучивающиеся в никуда; Архивариус-регент «Имперского Картографического Бюро», с пергаментом в руках, где сектор был девственным, как пред-Имперская эра и многие другие деятели — пустотные бароны и вольные торговцы, чьи имена впоследствии станут лишь строчками в истории Империума.       Они не были аристократами из забытых легенд — они были воплощением машины Империума. Их власть — не столько в клинках или титулах, а в контрактах, орбитальных верфях, потоках данных и миллиардах сервиторов, чья жизнь была источником их влияния. Для них Симус был не примархом, сыном Императора. Он был аномалией в расчётах — ошибкой, что грозит крахом всей системы. И системы, как знал любой техноадепт, не терпят ошибок: они их выжигают.       Император молчал, Его аура — золотая, подавляющая — висела над залом как приговор, ещё не произнесённый. Но в этом молчании уже таилась кара. — Отец, — голос Симуса дрогнул, но всего на мгновение — незаметное для простых смертных, но острое, как трещина в броне. — Я докладываю о явлении, ведущем против человечества войну на полное уничтожение. Изначально мы классифицировали его как неизвестную форму ксеносов — высокоразвитую, агрессивную. Но с каждым миром открывалась иная картина. Они не завоеватели. Даже, не ксеносы в обычном понимании — они изменяют законы физики на планетах, превращая их в… адские ландшафты, где материя враждебна самой жизни. Они не считают это войной в привычном смысле. Это систематическое истребление, длящееся, судя по всему, столетия, если не тысячи лет! Судя по нашим данным они называют себя — «Чёрной Армадой».       Симус замолчал, его слова повисли в воздухе, как дым от выстрела, что не нашёл цели. Он ждал — не реакции, а удара: то ли одобрения, то ли опровержения, но в любом случае чего-то, что разобьёт эту гнетущую симметрию зала. Его взгляд скользнул по лицам собравшихся, выискивая союзников в тенях, но нашёл лишь маски: расчётливые, сочувствующие, презрительные. Золотой свет витражей отбрасывал на них длинные тени, и в этих тенях Симусу чудилось эхо тех адских пейзажей — вывернутых наизнанку миров, где гравитация корчилась в агонии, а воздух шептал имена мёртвых на языке, который ломал разум.       Тишина, последовавшая за словами Симуса, была взрывоопасной. Она длилась ровно три секунды — ровно столько, сколько потребовалось Кельбор-Халу, чтобы обработать данные, сопоставить их с производственными квотами и вынести вердикт. — Вердикт: абсурд.       Голос Генерал-Фабрикатора прозвучал не как возражение, а как холодный вывод диагностирующего автоматона. Он не повышал тона; металлический тембр, усиленный вокс-помпой, резал воздух с чистотой лазера. — Архивы Марса, — продолжил он, и его множественные оптики сверкнули, проецируя в центр зала голограмму звездных карт, — не содержат ни единого упоминания о «Чёрной Армаде». Астрографические реестры, обновляемые после каждого прыжка каждого флота, не знают секторов с описанными… аномалиями.       Голограмма мерцала, демонстрируя идеально пустой, картографированный и усмирённый участок космоса. — Более того, — Кельбор-Хал сделал паузу, достаточную для осознания следующего удара, — предложенное вами перераспределение флотов Великого Крестового Похода для противодействия этой… угрозе… парализует семьдесят три процента текущего производства. Конвейеры Оружейных храмов встанут. Производство боеприпасов для десяти легионов будет отложено. По нашим расчетам, это приведет к потере оперативного темпа Похода на 18,45% и создаст критические уязвимости на тридцати четырех ключевых фронтах.       Он повернул свою механическую маску к Симусу. — Не зная ваших прошлых заслуг, примарх, я счел бы подобное предложение актом саботажа или трусости. Вы требуете, чтобы мы обрушили военную машину человечества ради борьбы с фантомом, которого нет в архивах. Это не просто ошибка в расчетах. Это — абсурд, противоречащий самому учению Омниссии. — Я бы счёл за дезертирство и прямой саботаж твои слова, механикум. — коротко отрезал Симус.       Прежде чем Кельбор-Хал успел ответить — его сервоприводы уже зажужжали в предвкушении контраргумента, — тишину разорвал мягкий, почти мелодичный голос, исходящий из фигуры в вуали из переплетённых генетических волокон и шёлковых нитей, пропитанных эфирными маслами. Это была Патернова Навигаторских Домов, верховная провидица Navis Nobilite, чьё имя — Элеонора Вокс — шептали лишь в самых укромных залах Терры. Слепая от рождения, она видела дальше, чем любой телескоп, — через призму третьего глаза, что пронизывала Варп и реальность, вычерчивая карты не только звёзд, но и теней между ними. Её присутствие здесь, среди теней колонн, было редкостью: Навигаторы редко покидали свои дома, но в такие моменты, как этот, их видения становились компасом Империума. — Прошу прощения, Великий Примарх Симус, — произнесла она, и в её словах не было ни тени осуждения, лишь тихая, почти материнская забота, словно она утешала заблудшего пилота в бурю. — Ваши слова трогают мою душу, ибо я, как и вы, знаю вкус бесконечных путей, где тени маскируются под свет. Но позвольте мне, в скромности моей роли, пролить свет на карты, что ведут нас сквозь бездну. Мир, о котором вы говорите — Элдракин Прайм, якобы ставший адским бастионом Шепчущего Зла, — отсутствует в эксплораторских реестрах Навигаторских Гильдий. Ни один из моих детей, ни один прыжок через Имматериум не отметил его как место приведённое к согласию. И всё же, как вы верно отметили, Империум привёл его к согласию всего десятилетие назад — по крайней мере, так гласят ваши воспоминания. Мои видения, однако, чисты: там, где должен быть Элдракин, лишь эхо пустоты, гладкий разрыв в ткани звёзд, словно нить, что никогда не плели. Если это не удар по вашему великому разуму, то, быть может, удар по нашему — и я молюсь Омниссии и Императору, чтобы мы нашли причину вместе, без спешки, что сеет лишь боль.       Элеоноре Вокс вторил глубокий, рокочущий бас, эхом отдающийся от колонн, словно гул двигателей в ангарах сатурнианских верфей — где астероиды ковались в корпуса кораблей, а тени колец Сатурна скрывали секреты первых флотов Империума. Это был лорд-адмирал Тадей Лорн, верховный хранитель Сатурнианских Верфей, чья карьера началась в те смутные дни, когда Войны Объединения перерастали в Великий Крестовый Поход, и он командовал первыми эскадрами системы Сол, выводя их из доков, построенных на обломках лун, чтобы нести волю Императора в звёздную бездну. Его лицо — изборождённое шрамами от ожогов плазмы, глаза — адамантовые, как обшивка корпуса «Глорианы» — смотрели на Симуса не с презрением, а с той же тихой, выстраданной мудростью, что и у провидицы: мудростью человека, видевшего, прошедшего через огонь и ярость тысячи битв. — Благородная Патернова говорит истину, — произнёс он размеренно, его голос был как приказ на мостике в шторме — спокойный, но неумолимый, проникающий сквозь гул тревожных сирен и стоны перегретого металла. — Ибо я, как и она, храню карты не только в разуме, но и на пергаменте, в строгих протоколах навигации и отчётах о кампаниях. Сатурнианские верфи ковали корпуса для тех самых экспедиций, что всего десять лет назад принесли согласие в этот регион космоса, и в логах наших доков, в вокс-записях тех рейдов, нет места для Элдракин Прайм. Ни следа его сигнала в эфире, ни эха его обороны в отчётах о подчинении — только пустые траектории, где наши корабли проходили сквозь тишину, уверенные в победе над слаборазвитыми техноварварскими поселениями, что были приведены к согласию без борьбы, а зачастую без единого выстрела в ответ. Но вот что вызывает у меня наибольшее беспокойство, Примарх, глубже, чем любой сбой в системах наведения: все мы, кто стоял на тех мостиках — от капитанов до сервов на палубах, — помним другие операции там, где вы описываете эти… события. Мы помним стандартные зачистки, логистические цепочки и рутинные инспекции, но не те, что вы приводите в деталях. Это словно… небольшое расхождение в данных: мы все уверены в одной версии протоколов, где вашего мира просто нет, как неучтённой координаты в расчётах, хотя ваши воспоминания утверждают обратное. Разница не в отсутствии планеты как таковой, а в том, что её следы — ни в архивах, ни в наших коллективных отчётах, ни в телеметрии кораблей — отсутствуют полностью, как будто ошибка в идентификации сектора или артефакте памяти. Если это не недоразумение в вашем великом восприятии, то, быть может, вопрос в общих протоколах сбора данных — и я, как страж этих путей, клянусь Императору, что мы проверим это методично, не нарушая темп Похода, дабы укрепить единство, а не сеять сомнения.       Нарушил тишину Вулкан. Примарх Саламандр шагнул вперёд, его массивная фигура — выкованная в вулканических жерлах Ноктюрна — казалась здесь неуместной, слишком тёплой для этого ледяного мрамора. Его глаза, обычно горящие пламенем преданности, теперь были затянуты дымкой растерянности, как небо над извержением. — Брат, — произнёс он тихо, но голос его разнёсся по залу, эхом отражаясь от колонн. — Я стою с тобой в любой битве, плечом к плечу… Ты знаешь это. Но этот… этот «Элдракин Прайм», эти Чёрные Армады… — Он нахмурился, прижимая кулак к груди, словно пытаясь вырвать воспоминание из плоти. — В моей памяти нет ничего. Ни огня, ни теней, ни той… анти-реальности, о которой ты говоришь. Я бы не забыл. Я не мог забыть. — Его взгляд встретился с глазами Симуса, и в нём была не ложь, а боль — чистая, как рана от предательства, которого не совершали. — Может… может, это удар по твоему разуму? Варп? Или что-то хуже? Мы найдём лекарей, брат. Мы исправим это.       Слова Вулкана ударили, как молот по наковальне — не с силой, а с весом неизбежного. Симус почувствовал, как трещина в его броне углубляется: главный свидетель, его якорь в этой буре, только что отрезал канат. Зал зашептался — не громко, но достаточно, чтобы эхо слов Малкадора усилилось в воздухе, как статический разряд перед грозой. Малкадор поднял посох, и в воздухе материализовались гололиты: звёздные карты, реестры Экклезиархии, отчёты астропатов. Его голос — сухой, как пергамент, — разрезал шепот, как скальпель. — Брат… — голос Симуса сорвался, эхом отразившись от колонн, как треск ломающегося адамантия, — ты… ты не помнишь? Сколько крови мы пролили плечом к плечу, сколько миров мы вырвали из пасти этой тьмы? Анианна… её глаза, полные той тихой веры, что светила ярче звёзд, чей свет пробивался сквозь облака Ноктюрна, — я сам вонзил клинок в её грудь, чтобы спасти нас всех, чтобы обмануть бездну, что жрала наши корабли! Файон… Великий Хранитель, мой верный страж, разорванный на куски в той зале, где эхо его крика ещё висит в воздухе, как проклятие! Мы потеряли их — потеряли всё, чтобы вырваться из хватки Армады, и ты… ты стоишь здесь и говоришь, что ничего не было? Как ты можешь смотреть на меня и не видеть их теней в своих глазах? Брат, если ты забыл — то кто же помнит за нас? Кто, если не ты, Вулкан — кто удержит нас от падения в эту пустоту, где даже воспоминания умирают?! — Довольно! — голос Малкадора хлестнул, как кнут по воздуху, сухой и точный, как удар стилуса по пергаменту, пресекая эхо отчаяния Симуса. Он шагнул вперёд, опираясь на посох из чёрного дерева и древних костей — реликвию, что шептала секреты забытых эпох. Взмах — и в центре зала вспыхнули гололиты: мерцающие звёздные карты, отчёты астропатов, слоистые, как слои осадочной породы, где каждый слой — слой лжи или забвения. Его глаза под капюшоном, холодные, как страницы архивов, впились в Симуса. — Координаты, что вы назвали, Симус, ведут в пустоту. Никаких Адских Миров, ни следов «Рангды» или, как ты их называешь… «Чёрной Армады». Эта область картографирована почти пол века назад — чистая, как пред-Имперский вакуум, где эхо Тёмной Эры ещё не утихло. Если бы там зрела такая угроза, Поход раздавил бы её, как насекомое под гусеницей Лэнд Рейдера. Архивы не лгут. Они просто… пусты. — Он сделал паузу, и в ней таилась бездна — яма, куда проваливались надежды. — Как и ваша память, судя по словам Вулкана.       Перелом случился незаметно, как трещина в корпусе корабля под обстрелом — сначала паутинка, потом рушащаяся обшивка. Хорус шагнул вперёд, его серый доспех — простой, как волчья шкура, без золотых излишеств, но с тяжестью первого сына в каждом шаге — контрастировал с сиянием зала. В глазах его мелькнуло сочувствие, тёплое, как пламя очага, но оно утонуло в прагматизме, холодном, как расчёт траектории. — Брат, — сказал он мягко, но твёрдо, как приказ на мостике в разгар бури, где секунда решает судьбу флота. — Я вижу твою боль — она режет глубже, чем любой клинок. Верю, что ты видел это, чувствовал на своей коже. Но Поход — это не вера в видения, не шепот теней. Это машины, люди, ресурсы — цепи, что мы куём звено за звеном. Без трофеев, без обломков, без… чего-то осязаемого, что можно показать легионам, мы не можем повернуть флот. Не сейчас, когда мы только-только начали отвоёвывать звёзды, а тьма ещё дышит в спину. Дай нам доказательства. Дай нам цель, которую мы сможем одолеть…       Фулгрим не выдержал. Его смех — лёгкий, как звон хрусталя в зале пиров, но острый, как стилет в спину — разнёсся по залу, заставив элиту еле заметно улыбнуться: сдержанно, как при дворе, где насмешка — оружие, а не грубость. Он развёл руками, пурпур его мантии вспыхнул в свете витражей, словно пламя, что танцует перед бурей. — Симус, твои Вестники Рока всегда были нашим самым загадочным орудием. Тьма, что они несут, до сих пор служила Империуму верой и правдой. — Он мягко взмахнул рукой, и складки его пурпурной мантии колыхнулись, словно тень. — Но то, что ты описываешь… Адские миры, искажённая материя… Боюсь, даже для Вестников Рока это звучит как опасное уклонение от пути. Если так пойдёт дальше, твой легион рискует из орудия Империума превратиться в Вестников Мифов. — Смех элиты зазвучал чуть громче: Лудовиция хмыкнул, как после удачного выстрела.       Шакалы почуяли кровь. Суати-Фалькан встала, её мундир зашуршал орденами — медалями за сохранённые жизни, не за потерянные, символами расчёта, где каждый корабль — звено в цепи выживания. Её тон был командным, как сирена тревоги на мостике, где секунды — это души. — Лорд-примарх, — произнесла она, и в голосе звенела сталь вакуума. — Ваши слова уже сеют хаос. Экономику Терры лихорадит — слухи о «фантомной угрозе» тянут вниз контракты на верфи. Мы только объединили человечество, сковали его в единую машину, а вы предлагаете разорвать логистику? И ради чего? Ради фантомных воспоминаний, которые вполне могут действительно оказаться влиянием на Ваш разум каки-то ксеносов, но с целью отвлечь от их региона наши силы? Вы не думали, что подобное может быть гораздо более вероятным? Я не думаю, что кто-то способен повлиять на разум примарха, но я не вижу иных объяснений случившемуся.       Симус контратаковал, его голос набрал силу — ярость полководца, что видит поле битвы, усеянное союзниками, но без армии, без опоры: — Иллюзии? Я видел, как реальность корчится под их касанием! Как плоть срастается с тенями, как души — наши души! — питают их машины! Только один челнок покинул Элдракин… и мой сын… Аэрн… его ноги лежали в разных концах челнока. Он единственный кто вернулся оттуда! Это не миф, не шепот в темноте — это война, что длится быть может уже несколько тысяч лет, и мы — проигрываем! Если вы отвернётесь, то сломаете нас всех! — Ни одна война не может длиться несколько тысяч лет, — произнёс Константин Вальдор, выступив вперёд, голос ровный, как траектория болта выпущенного из болтера. — С точки зрения логистики. Ресурсы истощаются, цепи снабжения рвутся, как нити в ткани реальности. — на какую-то секунду голос Вальдора дрогнул и Симус мотнул головой, стараясь отогнать наваждение. — Флоты требуют топлива, легионы — патронов и душ для двигателей… — интонация командира Кустодианцев снова сменилась, словно, говорил кто-то другой. — Даже варп-переходы оставляют след — эхо в Имматериуме, что мы фиксируем в отчётах. Тысячи лет? Это не война, примарх. Это… вечность. Если твоя 'Армада' выдержала эоны, то она не нуждается в логистике — она пожирает её, как чёрная дыра пожирает свет и САМУ РЕАЛЬНОСТЬ РАЗРЫВАЯ ЕЁ НА КУСКИ. И если так, то почему её следы — пусты, как эти карты? Почему мы не видим руин их цепей, обломков их амбиций? Твои слова сеют сомнение, но сомнение — это трещина в броне Империума, и я, как страж, не позволю ей углубиться. — прагматизм Вальдора, не окрашенный эмоциями, но острый, как его клинок, ударил точнее любого обвинения, заставив даже Симуса — сжать кулаки, чувствуя, как реальность сжимается вокруг него, как гравитационный захват. — Вальдор… — голос Симуса, обычно твёрдый, как адамантий, дрогнул, эхом отразившись от колонн, словно треск ломающегося щита под ударом титана, — ты… ты слышишь себя? Твои слова — не твои, они корчатся, как те тени на Элдракин Прайм, где логика не цепочка, но петля, что душит сама себя! Ты говоришь о ресурсах, о следах в Имматериуме, но эта Армада не воюет эонами — она существует за их пределами, пожирая не топливо, а саму ткань бытия, оставляя шрамы, что мы называем пустотой! Если она выдержала тысячелетия, то потому, что для неё время — не река, а вихрь, где причины следуют за следствиями, а победы рождаются из поражений! Смотрите — смотрите на него! — Симус ткнул протезом руки в сторону капитана-генерала, его глаза горели лихорадочным огнём, сверхчеловеческий разум цеплялся за обрывки реальности, как утопающий за обломок. — Это и есть их след: не обломки, не руины, а мы, меняющиеся на ваших глазах, как плоть под их касанием! Если сомнение — трещина, то ваша слепота — пропасть, и я не позволю Империуму упасть в неё, даже если стану последним, кто увидит свет в этой буре! Отец… братья… вы должны увидеть, прежде чем они сожрут нас всех!       И тогда заговорил Император. Голос Его — не гром бури, а вибрация в костях, эхо в разуме, что заставило сервиторов в углах зала синхронно замереть, как машины перед отключением. Золотая аура вспыхнула, подавляя волю, как гравитация чёрной дыры, выжигая сомнения в сером веществе умов. — Симус.       Одно слово — и зал затих, как перед казнью, где палач не спешит, а жертва ведает, что миг отсрочки — лишь иллюзия милосердия. — Твоя преданность — скала Империума, что выдержит бури. Твои победы — его фундамент, выкованный в огне войн, где другие сломались. Но разум… — Пауза растянулась, вечность в миг, аура пульсировала, проникая в трещины души, как плазма в броню. — ..разум твой показал трещину. Ты принёс не весть, а семя хаоса в сердце единства — в то, что мы куём веками, звено за звеном. Я не допущу, чтобы оно проросло, чтобы оно сломало то, что едва сшито. Вестникам Рока будут выделены дополнительные ресурсы: эскадры с Марса, подкрепления от Хоруса, архивы Малкадора для поиска твоих «теней». Они продолжат Поход — под присмотром. Но ты… ты отстранён от командования. На месяц — под стражу, под присмотром лекарей и псайкеров, чтобы выжечь эту… пустоту из твоего ума. Жди. И надейся, чтобы твои тени не стали нашими.       Слова повисли, как приговор, выжженный лазганом на коже. Зал выдохнул — не облегчённо, а с облегчением, что буря миновала, но эхо её ещё гремело в ушах. Симус выпрямился, сверхчеловеческая воля сжалась в кулак, но в глазах — не гнев, а расчёт, острый, как протез, что на какое-то время заменил ему руку. «Ресурсы… — прошептал он, голос тихий, как шелест пергамента, но тяжёлый, как цепь, — буду надеяться, что они помогут сдержать хотя бы тот флот, что мы узрели там.». Он не сказал больше — не посмел, зная, что один неверный слог превратит осторожность в бунт, — но в воздухе повис намёк, как дым от тлеющего фитиля.       Крах был не взрывом — он был имплозией, сжатием в точку, где надежда гаснет без вспышки. Легион — его плоть, его воля, его эхо в пустоте — отчуждён, как обломок, брошенный в реку забвения. Взгляды жгли спину: Вулкан — с беспомощной жалостью, что ранит острее клинка; Хорус — с тяжёлым сожалением за обезумевшего брата. Фулгрим со снисходительным самодовольством, что вызывало лишь тошноту.       Симус повернулся, шаги его — как приговор, эхом по мрамору, что холодил ноги сквозь броню, напоминая о цене каждого шага. Двери распахнулись с шипением сервоприводов, золотые Кустодес — окружил его с двух сторон, их копья — как зубцы крепости, незыблемой, как воля Отца.       И среди них…       Она. Доспех её сиял, как у братьев — аурамит, выжженный в огне Императора, гравированный рунами вечной стражи, — поза выверена, безупречна, как закон, где симметрия — императив. Но линии тела — иные: грациозные изгибы, что не вязались с генетическим совершенством Золотой Стражи, с той мускулистой симметрией, рождённой для войны. Грудь её — полная, необычайно обильная — вздымалась под пластиной брони, словно скрытый вулкан, готовый прорваться сквозь металл. Взгляд из-под шлема встретил его — и в нём не было ничего. Ни узнавания, ни вопроса. Просто пустота, зеркало, где отражалась не реальность, а её отсутствие, где формы, что должны были быть щитом, манили, как приманка в тенях.       Сыновья Симуса — Ардал и Унгал, следовавшие за ним, тени отца, верные, как смерть, закалённые в битвах, где слабость — могила, — замерли. Их вздох — еле слышный, но острый, как нож в спину — подтвердил: они видели. Они знали. Кустодес — мужчины. Абсолют. Факт, выжженный в генах Империума, в ДНК, что шепчет: «Мы — стражи, мы — клинок, мы — щит без изъяна, без… этого».       И в этот миг, на пороге зала, где реальность только что отвергла его, как бракованный болт, Симус прозрел — холодным озарением, что жжёт изнутри, как плазма в венах. Враг не прятался в звёздах, не ждал в тенях. Он был в трещинах: стирал миры из карт и умов, выжигая воспоминания, как бумагу; менял не только плоть, но и суть — ген, закон, основу, даже формы, что должны были быть вечными. Он мог подменить стража на стража-иллюзию — соблазнительную, искажённую, как шепот в ухо, — и весь Империум моргнёт — и примет, как норму, как волю Отца, проглотив ересь под маской красоты. Он не безумен. Он — последний якорь в буре и он услышал. Чётко и ясно.       Кустодес положила руку ему на плечо. Шлем со звоном ударился о пол. Губы шевельнулись, шёпот унёсся в коридор, холодный, как предательство, сладкий, как яд в меду: — Мы уже здесь, лорд-примарх Симус… — её тёплое дыхание коснулось шеи, но оно было льдом, что тает в крови, растворяя твою суть, как кислота в броне, — льдом, где тени твоих битв — не слава, а петли, что затягиваются вокруг горла, и ты слышишь хруст своих костей, ещё не сломанных, но уже эхом звучащих в тишине, где каждый шаг — предвестие падения в безмолвие, где даже боль — привилегия мёртвых. — Во имя Вестника Разорения Маммона и Чёрной Армады, Вы станете подношением Шепчущему!