Большой Запад

Уж последние скрылись во мгле буфера,

И сошла тишина до утра,

А с дождливых полей всё неслось к нам ура,

В грозном клике звучало: пора!

Нет, нам не было грустно, нам не было жаль,

Несмотря на дождливую даль.

Это — ясная, твердая, верная сталь,

И нужна ли ей наша печаль?

А. Блок

– Вижу, вы разобрались с нашим душем, – хмыкнул генерал-майор, с любопытством в глазах рассматривая сидящих перед ним Элриков. Он снова позвал их в свой кабинет. – Так точно, теперь он более чем исправен, – Эдвард довольно улыбнулся. – Приятно слышать. Вас… накормили? – Да, и очень вкусно. Надо сказать, что госпожа… тётушка Линда прекрасно готовит. И ваши дочери, похоже, прекрасно усвоили от неё этот навык, – Альфонс слегка покраснел. Он всего минут десять назад извинился перед Мией и Нией за своё поведение, и то всё ещё чувствовал себя немного виноватым. Майер истолковал это на свой лад. – А как же, – уголок губ у него дёрнулся, но глаза он отвёл в сторону. Братья переглянулись. Генерал-майор что-то очень уж тянул. Вот уже пятнадцать минут он разговаривал с ними совершенно ни о чём, расспрашивая их о впечатлениях от города и его обитателей. И теперь словно не знал, чем бы ещё отвлечься. И что-то в этом было нехорошее. Но что? Эдвард нахмурился. – Генерал-майор, мы слушаем вас. Что насчёт переговоров? – Что?.. а, да… конечно, – Майер поморщился, как будто ему на голову выплеснули ведро холодной воды. – Переговоры… вы пойдёте завтра утром, в семь ровно. – Почему? – простодушно полюбопытствовал Альфонс. – Потому что… засветло проще следить, – коротко и словно даже зло бросил тот в ответ. – Логично, – согласился Эдвард. Луч заходящего солнца падал прямо на стол генерал-майора и будто разрезал пространство между ними надвое. Эд задумчиво смотрел на эту линию. – Им проще будет увидеть, кто мы и что мы хотим. В конце концов, Ал, твой красный плащ будет хорошо заме… – Вы пойдёте туда в форме вооружённых сил Аместриса, – вдруг жёстко отрезал Майер, бросая на Эда и Ала такой взгляд, что младший буквально растерянно вжался в спинку стула, а старший замер на полуслове, ошарашенно подняв глаза. – И больше того: никакой алхимии вплоть до границы по мосту. Пауза. – Но… почему? – тихо спросил Эдвард. – Потому что это приказ, вот почему! Здесь я главный! – генерал-майор хлопнул по столу ладонью. До Альфонса мало-помалу начинало доходить. Всё, что они слышали здесь, говорило только о том, что Майер… – Я не могу позволить вам предать честь Аместриса! – с искривлённым яростью лицом сквозь зубы прошипел Майер. Повисла долгая, тягучая тишина. Ал опустил глаза. Эд запрокинул голову. Генерал-майор сверкал на них глазами, совершенно не догадываясь, что на этих двоих это вовсе не действует. Наконец, Эдвард взглянул на этого помешанного на своей идее вояку исподлобья тяжёлым взглядом и с усмешкой горько поинтересовался: – Почему бы вам просто не расстрелять нас прямо сейчас? Майер болезненно скривил губы. – Слишком явно. Вас тут же объявят героями, а меня – палачом. Доверие части будет потеряно. Узнает мирное население. Кто-нибудь да расскажет главному командованию, что здесь произошло. А я вовсе не этого добиваюсь. – Почему? – Альфонс взглянул на него чистыми и ясными карими глазами. – Почему вы так хотите продолжения войны? Зачем? – Вы не понимаете! – генерал-майор подался вперёд, опираясь на ладони, и лихорадочно быстро заговорил. – Это вопрос чести нашего государства. Если мы не можем справиться с крохотным повстанческим клочком земли, на что мы вообще способны? Не велика беда потерять территорию – важнее то, что мы там оставили! Милосцы восстали, они убивали наших людей… – А сколько милосцев убили мы? Кто заставил их жить так, что они должны убивать нас? – Эд скрестил руки на груди, выдерживая холодный яростный взгляд Майера. – Они только защищают себя, они защищают своё будущее! Мы виновны, что загнали их туда, в долину, мы систематически годы и годы унижали их – а вы попробуйте, поживите на свалке, хороните близких вам людей из-за обвалов и облав чужого государства, – надолго в вас хватит кротости и смирения? – Я же говорю: вам не понять! – прошипел сквозь зубы генерал-майор. – Милос покорится Аместрису, сколько бы сил ни пришлось на это положить! Вы двое, вы, мальчишки, не нюхавшие пороха, пытаетесь меня убедить, что все люди, погибшие с нашей стороны в этой войне, погибли напрасно! Я не могу допустить такого предательства! Мы сражались за великую цель, за великую идею – это вопрос принципа! Иначе все наши мучения оказываются пустыми безделками… Что, – вдруг повысил он голос до грома, – думаете, я не знаю, что мы живём здесь, как последние собаки?! Что мы опустились, что Тейбл-сити хуже любого захолустья центра страны?.. Вы думаете, я не понимаю, как страдают мои дочери, как им хочется вырваться отсюда, просто уехать… уехать в нормальный город, где нет войны, где есть с кем поговорить, что почитать, что подумать… Прекрасно понимаю! Мне осточертел этот город, я ненавижу эту выжженную нами землю – и именно поэтому я не могу уйти отсюда с позором! Как я смогу смотреть в глаза моим детям? Как я смогу им объяснить, почему они были лишены нормальной жизни столько лет, если всё будет впустую? Как я им скажу… что не выполнил обещание, данное их матери?! – рявкнул он, обессиленно опускаясь в конце концов обратно на стул. – А вы считаете, что этот островок людского своеволия, принесённый в жертву самолюбивой прихоти людей с империалистскими замашками, послужит для ваших дочерей достойным оправданием и достойной платой за их покорёженное детство? – тихо, едва слышно спросил у него Альфонс. – Когда-нибудь они поймут, что в это вложено куда больше, чем кажется на первый взгляд, – мрачно ответил генерал-майор. – А если не поймут? – упрямо продолжал допытываться у него младший Элрик. – Что если они не поймут? Что если решат, что вы приписали свою мечту, свои надежды и чаяния им, а им это вовсе не нужно? Что если для них вы будете эгоистом, а не благородным отцом, каким вы себя видите? Что если ваша великая жертва?.. – Да что ты понимаешь в жертвах, щенок! – вдруг сорвался на крик генерал-майор. – Не смейте оскорблять моего брата! – в тот же момент подорвался Эдвард, с яростью в глазах нависая над столом. – Я не позволю! – Эд, успокойся, – Альфонс дёрнул его за рукав, но Эд никак на это не отреагировал, продолжая метать гневные взгляды в такого же злого Майера. Ал грустно вздохнул и встал рядом с братом, заставляя генерал-майора взглянуть на себя. – Простите, но я думаю, что достаточно. Мне довелось несколько раз жертвовать жизнью за жизнь моего старшего брата. Конечно, не в пример меньше раз по сравнению с тем, сколько он жертвовал собой за мою жизнь, но уж поверьте, мы прекрасно осведомлены о том, что такое равноценный обмен. Ещё пару секунд продолжался обмен тяжёлыми взглядами, после чего Майер внезапно прикрыл глаза отёкшими веками и хмуро вздохнул. – Да. Простите. Я погорячился. Я знаю, что на меня время от времени такое находит, и я не контролирую себя. Не воспринимайте это всё лично. Видит Бог, я вовсе не желаю вам зла. Наоборот, вы двое вызываете у меня восхищение как люди и солдаты. Мне искренне жаль вас, мне жаль, что фюрер Мустанг отправил вас сюда, но… простите, правда жизни в том, что a la guerre comme a la guerre. Завтра на рассвете вас будет очень хорошо видно с обеих сторон – синяя форма сильно выделяется на фоне серого неба и грязных скал. Вас в любом случае запомнят как героев – только при моём раскладе мы спасём нашу честь. Мы выставим почётный караул – и люди будут видеть, что мы отдаём дань вашему подвигу и восхищаемся им. Если вас не убьют милосцы – что сомнительно, – я буду вынужден отдать приказ стрелять в вас со спины… Я этого очень не хочу. Поэтому искренне желаю вам погибнуть завтра от вражеской, а не от дружеской пули, – он говорил очень холодные, жестокие вещи с искренним сочувствием и сожалением в голосе, и от этого обоих Элриков пробирала дрожь. – Я сообщу об этом в Центральный штаб. Вашу смерть фюрер не оставит без внимания, это видно по письму. Я хорошо помню Роя Мустанга. Он не простит убийство братьев Элриков Милосу – и Милос падёт. К сожалению, на чаше весов здесь ваши жизни весят меньше, чем… – Чем ваши мечты, – закончил за него Эдвард. Солнце опустилось ниже. Границы не было – в комнате воцарился сумрак. Ему остро, до боли хотелось сейчас сжать ладонь Альфонса, но нужно было ещё немного подождать. – Чем гордость Аместриса, – тихо поправил его Майер. Снова долгая пауза. – Хорошо, – негромко, спокойно, словно они беседовали о самых простых вещах, а не об их смертном приговоре, произнёс Ал. – В связи с тем, что мы, можно сказать, уже смертники, я прошу об исполнении последней просьбы. – Мой долг – её выполнить, – кивнул генерал-майор. – Как я понимаю, в город вы нас уже не пустите, разговаривать ни с кем не позволите. Вполне вероятно, приставите к нам караул. Так вот, генерал-майор Майер, я прошу, чтобы в то помещение, где мы будем спать, не входили ваши люди, – младший Элрик строго свёл брови на переносице. – И чтобы они не подглядывали и не подслушивали. Да, я понимаю, что это с вашей точки зрения риск. Но я этого даже не прошу – я требую. Оставьте нас наедине. Дайте нам поговорить о том, о чём мы больше никогда не успеем и не сможем, кроме как в эту ночь. Вы, похоже, очень любите вашу покойную жену и ваших дочерей – так поставьте себя на наше место. Мы всё, что есть друг у друга. Майер опустил голову. Он не хотел показывать, что его закалённую в боях душу глубоко задевала и трогала эта искренность и простота. Эдвард тоже не показывал, как сильно его зацепили слова брата, – так, что засосало под ложечкой, – но уже стало достаточно темно, и он, протянув руку, коснулся прохладной ладони Альфонса. Тот немного сжал пальцы в ответ. Вот и всё, что им было нужно, чтобы понять друг друга. – Хорошо, – генерал-майор поднял голову, и в его глазах сейчас нельзя было прочесть ничего, кроме глубокой усталости. – Хорошо. Последняя воля приговорённого к казни – закон. Но я приказываю, чтобы вы сдали мне свои серебряные часы и перчатки. Завтра я вам их верну перед тем, как вы пойдёте. У Эдварда дёрнулся уголок губ, Альфонс едва слышно хмыкнул. Наивности некоторых военных относительно государственных алхимиков можно было только позавидовать. А может, оно и к лучшему. – Так точно, сэр, – в унисон прозвучали их голоса.

***

– Ну что ж… – Эд замер посередине помещения, выделенного им для ночлега (это место действительно напоминало скорее сеновал, нежели полноценную комнату), и с тоской загляделся в окно. Там гасли последние лучи солнца. Им любезно предоставили в пользование фонарь, сейчас ровным тёплым светом горевший на каком-то деревянном выступе, но его всё равно придётся скоро погасить – никаких штор тут не было и в помине, как и ожидалось. И хоть генерал-майор и пообещал им… всё равно. Ни к чему. – Я не думал, что всё закончится так быстро, – Ал сидел на полу, то есть, на выделенном им тонком матрасе, обхватив руками колени и бессмысленно смотря в стену. – Меня в этом всём радует только одно, – солнце догорело, и Эдвард развернулся к младшему брату. – Что? – поднял на него тусклые глаза Альфонс. – Что мы будем вместе и я сдержу своё обещание никуда никогда от тебя не уходить, – старший грустно улыбнулся. В его словах звучала горькая ирония. Ал прикрыл глаза и позволил себе тоже лёгкую, едва заметную улыбку. – Иди сюда, – негромко позвал он брата, протянув к нему руку. – А это?.. – Эд кивнул на фонарь. – К чёрту, – коротко бросил младший в ответ. – Тогда подожди… – Эд погасил огонёк. В комнате тут же стало очень темно, хоть глаз выколи. Осторожно, практически наощупь, Эдвард направился к брату. – Ты где?.. – Здесь, – родные руки обвили его талию. Эдвард зажмурился, притягивая к себе голову Альфонса и целуя его в лоб. – Ал… – Эд, это несправедливо, – тот потёрся носом об щёку брата. – Я… только начал жить по-настоящему. Только месяц с небольшим прошёл. – И я, Ал. Мне тоже не хочется умирать. Я так мало был с тобой. В этих коротких словах было сказано всё. Повисла тишина. Караул потом в недоумении донёс Майеру, что Элрики, похоже, очень рано легли спать. «Молодость… – с грустью подумал тот. – Только молодые или совсем закалённые войной могут спать крепко перед смертью». Но они не спали. Эду и Алу было вовсе не до того. После слов старшего Альфонс быстро стащил с плеч Эдварда китель и судорожным, болезненным поцелуем впился в его губы. Эд в долгу не оставался. Они довольно быстро избавили друг друга от всего остального – от всего ненавистного, потому что форма стала вдруг посмертным одеянием – и остались наедине в объятиях друг друга. Сегодня желание не било в голову, и вовсе не поэтому Элрики так лихорадочно срывали друг с друга чёрные майки и синие брюки. Просто сейчас невозможно было надышаться друг другом. Это было страшно. Это было жутко. Это было больно. Но у них всё ещё оставалась целая ночь на двоих. Их тела были в лихорадке, словно пытаясь раствориться друг в друге. Руки беспрестанно блуждали по горячей коже, ноги переплелись – и сегодня даже без привычных ворчаний Ала в духе «Эд, ну холодно же, твоя автоброня…». Губы то сливались в бесконечно долгом горько-сладком поцелуе, то трепетно касались лба, висков, волос, глаз, щёк, пальцев, ключиц и далее, далее… Они наизусть помнили тела друг друга, каждый изгиб, каждый шрам, каждую родинку. Свет был не нужен. Это был совсем другой разговор. Было в нём что-то мрачное, надрывное. К чёрту. Действительно к чёрту. Когда они нашли в себе силы оторваться друг от друга, было уже далеко за полночь. Эд, уткнувшись Алу в плечо, тихо выдохнул: – Я тебя люблю. – И я тебя люблю, братик, – Альфонс едва ощутимо водил пальцами по спине Эдварда, зарывшись носом в его волосы и до умопомрачения вдыхая любимый запах. Вот уж точно – не надышаться. Ещё через десять минут Ал усилием воли заставил себя шёпотом заговорить – и в этой вынужденной мере его успокаивало только то, что Эд всё равно никуда не денется от него. – Эд, знаешь… наверное, нам всё-таки надо что-то сделать. – Я тоже так думаю, – немедленно откликнулся тот, всё ещё глухо, потому что не хотел даже головы поднимать. Уровень взаимопонимания у них был высшей категории. – У тебя есть идеи? – Да. Ты видел здесь, в углу, лежит какой-то хлам?.. – Видел. И? – Мне кажется, там было что-то вроде радио… – Ты думаешь, мы сможем его починить? А как же… – Все спят. Я уверен. К тому же мы с тобой чуть ли не на скорость собирали такое же тогда… помнишь? – Помню… но что это нам даст? Ты помнишь частоту Штаба? А даже если так – сейчас ведь ночь… – Я помню частоту, которую меня заставил вызубрить Фьюри. Ты же знаешь, он бывает довольно настырным, и спасибо ему за это… к тому же, он неделю назад заявил, что ставит эксперимент – делает стенограмму всего, что передаётся на разных частотах, даже ночью… – Как предусмотрительно с его стороны. – И не говори. Так что?.. – Нам нечего терять, так что да. Только знаешь… я, пожалуй, выгляну проверить, действительно ли все спят. – Но Ал… – Я очень быстро. Ты как раз проверишь, что там. К тому же мне надо… – Ладно-ладно, можешь не вдаваться в подробности, только оденься хоть немного, – Эд позволил себе грустный смешок, выпрямляя руки и садясь рядом с Альфонсом. Тот тихо рассмеялся в ответ и, тоже сев, едва ощутимо коснулся губ брата лёгким поцелуем. На самом деле то, зачем ему было нужно выйти, касалось вовсе не того, о чём подумал Эдвард. И слава богу. Ал вовсе не собирался признаваться, что его мучает кашель, который он себе не позволяет вслух при Эде. Но терпеть становилось всё тяжелее. А пугать брата сейчас… Ал успокаивал себя тем, что они всё равно завтра умрут. Дурацкое оправдание. Но он слишком сильно, без памяти любил Эдварда, чтобы причинять ему боль ещё и этим. Ведь он обещал Эду, что не позволит никому делать ему больно.

***

– Что ещё такое? – недовольно пробормотал Мустанг, сонно кутаясь в халат. Кому понадобилось ломиться сюда посреди ночи? И ладно бы просто ломиться, даром, что он фюрер… но стучаться? Он остановился в прихожей, задумался на секунду, на всякий случай надел перчатки, всегда лежащие про запас во всех карманах, которые были в этом доме, и быстро распахнул дверь. – В чём де…прапорщик? Он круглыми глазами уставился на Каина Фьюри. У того тоже глаза были по пять копеек – но только от страха. Вряд ли он так просто решился бы ночью сдёрнуть из казармы, чтобы прийти в гости к самому фюреру без веского повода. Даже несмотря на то, что отношения между ними были самые дружеские – взять хотя бы ту историю с недопривидением тринадцатого амбара… Но уж точно не от хорошей жизни он сейчас стоял на пороге своего главного начальника, прижимая к груди какую-то папку. – Что ты здесь делаешь? – Рой до того растерялся, что перешёл на ты, сам того не заметив. – Простите, господин фюрер, но это очень важно! – выпалил Каин, переминаясь с ноги на ногу. – Что… важно в полчетвёртого утра? – Может, вы всё же пригласите старшего прапорщика войти, фюрер? – раздался за его спиной безукоризненно спокойный женский голос. Фьюри вспыхнул до корней волос – это было заметно даже в темноте. Он явно не ожидал застать у Мустанга ещё и майора Хоукай. Теперь всё стало ещё хуже. Впрочем, по мнению самого фюрера как раз наоборот. Он дёрнул уголком губ, шагнул в сторону, пропуская прапорщика внутрь, и щёлкнул выключателем. Надо же было когда-то это сделать. – Прошу прощения, старший прапорщик Фьюри. Я несколько не проснулся ещё… – Проходите. Сделать чаю? – Риза улыбнулась. – Н-нет, спасибо… простите, что тревожу… но правда… – Фьюри, не смея поднять глаза и в то же время не решаясь положить папку, неловко пытался разуться. В конце концов ему это удалось. – И всё-таки чай не помешает. В любом случае мы идём на кухню, – Мустанг уже взял себя в руки и выглядел достаточно самоуверенно, то есть, как обычно. Правда, он вовсе не показывал, что внутри него всё натянуто так, что в любую секунду может порваться, – что, а главное, с кем могло случиться, чтобы скромный как девица Каин Фьюри решился сбежать из корпуса посреди ночи и заявиться прямо к фюреру? Хоукай кивнула и скрылась за дверью. Рой хмыкнул, кивая прапорщику туда же – мол, заходи. Тот безропотно повиновался, но вид у него был такой, словно его не чай пить зовут, а ведут на казнь. Спустя ещё несколько неловких минут все трое, наконец, оказались за столом с кружками горячего чая. Мустанг сцепил пальцы и строго взглянул на Фьюри исподлобья. – Итак, старший прапорщик, у вас должно быть что-то очень веское, чтобы вы заявились ко мне на ночной чай. – Так и есть. Простите… и спасибо, – тот шумно вздохнул, будто набираясь смелости, и всё же разжал побелевшие от напряжения пальцы, которыми держал папку. – Докладывайте, – на этот раз в голосе фюрера прозвучали стальные нотки. – Так точно, – разом взбодрился Фьюри. – Как вы знаете, в течение последней недели я ставил эксперимент по проверке разных частот и их записи на стенограмму круглые сутки. Обычно я ложусь спать в десять и оставляю эту машину работающей самостоятельно, но сегодня я пришёл поздно с дежурства и зачитался пособием, которое мне прислали по почте, вы знаете, я выписываю… Впрочем, да, это неважно. Так вот, я решил посмотреть, что получается, и… оказалось, что радио поймало не функционировавшую ранее частоту. Вернее, не так, – она функционировала ещё четыре года назад, но после перестала по понятным причинам… видите ли, господин фюрер, это частота относится к Тейбл-сити. Риза резко опустила кружку на стол. Рой, не мигая, смотрел в глаза Фьюри. – Так. И что же там? – как он ни старался, его голос всё же дрогнул. – Там… там… там вот что, – прапорщик торопливо раскрыл папку и подвинул её к Мустангу и Хоукай, чуть не опрокинув свою чашку. Те склонились над бумагой всего на каких-то пару секунд, после чего Рой до побеления сжал губы и ударил кулаком по столу так, что все три кружки подпрыгнули. Повисла пауза. Долгая, тяжёлая, тянущаяся, как дёготь. – Вот поэтому… я и решил, что нужно вам сообщить как можно скорее, – тихо произнёс Фьюри. – Спасибо, прапорщик, – сквозь зубы, боясь в любую секунду не сдержаться, процедил Рой. И повернулся к Ризе, на которой не было лица. – Во сколько первый поезд? – 8 ровно… – сглотнула она, всё ещё заворожённо глядя в расшифровку. – Раньше нет. – Как поздно… и целые сутки! – Мустанг снова в ярости хлопнул ладонью по столешнице. – Но ведь и выбора-то нет… Старший прапорщик Фьюри, майор Хоукай – через три часа и пять минут быть на платформе! Фьюри, немедленно оповести Бреду, Хавока и Фармана, а также пришли ко мне полковника Армстронга! – Так точно, сэр! – бодро отрапортовал тот – это смотрелось тем более странно, что сам он тоже был вовсе не в форме, а в пижаме – и его как ветром сдуло. – Ты думаешь, разумно оставлять Централ? – тихо спросила у Мустанга Риза, потирая виски. Тот зло покосился на неё, но тут же прикрыл глаза. – Я оставлю здесь Армстронга. При поддержке парламента он справится без проблем. Здесь должен остаться кто-то, кому я доверяю. На случай непредвиденной ситуации. – Может, лучше было бы тебе остаться? – ещё тише произнесла Хоукай. Фюрер откинулся на спинку стула, перевёл на неё взгляд и до странности болезненно улыбнулся. – Не могу. Я должен быть там. С ними снова что-то случилось. И снова по моей вине. К тому же я не могу отпустить никого из команды без моего надзора после этого, – он кивнул на листки на столе. Майор строго поджала губы и кивнула. Спорить было бесполезно, отговаривать бессмысленно. После минутной паузы она только вздохнула: – Что же там произошло? – Не знаю, – Рой потерянно смотрел в стену. – Но я не прощу ни себе, ни Майеру. Бумага на столе чернела нотной партитурой отчаяния. Точки вставали рядом, тире угрожающе нависали над ними. А снизу машина заботливо расшифровала три беспрерывно повторяющиеся буквы: «S O S».

***

В комнате было холодно. Эдвард поёжился, тяжело вздохнул и открыл глаза. Память быстро вернулась к нему, и он резко сел, со страхом отчаянно глядя перед собой и ничего не видя. Светало. Единственное окно выходило на запад, но уже и там было видно, как гаснут звёзды и ползёт по скалам белёсый туман. Генерал-майор Майер ошибся – сегодня форма будет не так сильно контрастировать с окружающим живым миром, как он предполагал. Зато она будет смотреться красиво в лучах яркого майского солнца. Как и… Эд повернул голову, и сердце у него больно дрогнуло. Альфонс лежал на левом боку, подобрав под себя ноги и натянув до самой шеи тонкое одеяло. Тёмно-золотистые волосы разметались по простыне. Его щёки горели. Слегка приоткрытые губы, из которых вырывалось тёплое дыхание, – слишком живое, чтобы быть прерванным сегодня, – длинные подрагивающие ресницы… Почему он должен умереть? Эдвард болезненно зажмурился. А может, есть способ спасти его?.. Да разве Майер позволит… да что Майер – Ал не позволит ему умереть в одиночку. Проверенный сценарий. И потом, до тех пор, пока они там не окажутся, гадать бессмысленно… Эдвард судорожно вздохнул. – Эд? – позвал его хриплый спросонок и любимый до дрожи в пальцах голос. Тот открыл глаза и грустно улыбнулся. – Чего ты? – тихо. – Ещё можно поспать… – Не хочу. Мне сегодня предоставят такую возможность, – Альфонс приподнялся на локте, подался вперёд и уткнулся головой в живот старшему брату. – Что ты, Ал? – шёпотом спросил Эдвард, ласково гладя его по макушке. Как будто он не знал… просто как всегда тянуло. – Чего… не хочу, чтобы ты умирал. Опять, – глухо ответил тот, обнимая Эда за талию. – Ал… – слов не было. Но само ощущение имени на языке доставляло удовольствие. – Эд, ты замёрз. У тебя мурашки по коже. Иди сюда, – Альфонс выпустил Эдварда из объятий, снова опустился на матрас и потянул брата за руку. – Иду, – растроганно улыбаясь, Эд поддался на требовательный жест – и меньше, чем через десять секунд оказался укутанным в одеяло. Впрочем, грело совсем не оно. – Когда ты успел так замёрзнуть, братик? – в недоумении пробормотал Ал, перепутывая их ноги. – И я вовсе не про твою автоброню… – Я быстро мёрзну без тебя, ты же знаешь, – Эдвард, прикрыв глаза, с удовольствием подставлял своё лицо тёплым согревающим поцелуям. – Ну да, как я мог забыть, что я у тебя за обогреватель, – фыркнул тот, зарываясь пальцами в светлые волосы старшего. – Конечно… представляешь, сколько ночей я мёрз? – Эд уткнулся младшему куда-то в шею и замер, уловив сердечный ритм брата. – Нет бы прийти и завалиться рядом… – Нет бы позвать! – Ну всё, всё, не ворчи… – Да кто же на тебя кроме меня ворчать будет? – Никто, – легко согласился Альфонс, касаясь губами лба Эдварда. – Я вовсе не… эй, ты что творишь! – он тихо фыркнул, хватаясь за живот. – Я? Всего лишь пытаюсь тебя обнять… – У тебя твоя собственная рука холоднее, чем металлическая, Эд. Ты меня пугаешь. Грейся уже давай, – Ал сгрёб старшего в охапку, прижимая к себе и улыбнулся, пальцами поймав стук сердца. – Я греюсь… Ал, знаешь… – Что? – Я тебя люблю, – совсем тихо и совершенно серьёзно произнёс Эдвард и тут же хмыкнул. – Вот это новость, правда? – Да ну, Эд, быть такого не может, не верю, – подыграл ему Альфонс, голосом изображая негодование и недоумение одновременно. – Так не бывает! Они вместе прыснули от смеха. – А всё-таки бывает, – шёпотом продолжил Эд, когда они отсмеялись. И на этот раз в голосе было совсем не веселье. – Я тоже, Эд. Я тоже тебя люблю. Ты же знаешь, – еле слышно выдохнул младший ему в щёку. – Знаю. Ал, я… я не хочу, чтобы ты умирал. Я и сам умирать не хочу, но… – Я знаю, о чём ты говоришь. Я же говорю – я тебя тоже так люблю. Чёрт знает сколько уже, между прочим, талдычу… – А всё равно мне мало, – Эд запрокинул голову назад, чтобы заглянуть в глаза Алу, и виновато улыбнулся. – Я же говорил тебе, я маньяк. Мне тебя мало. Всегда. – И ты всё никак не можешь понять, что я абсолютно такой же, – Альфонс коснулся пальцем кончика носа Эдварда, с разрывающим сердце восторгом наблюдая, как щурится от удовольствия старший и с какой любовью светятся его светлые карие глаза в ответ ему. – Не могу. Мне всё равно не верится иногда, – чистосердечно признался ему Эд. – Потому что дурак, – беззлобно хмыкнул Ал. В прохладном утреннем прозрачном воздухе повисла тишина. Братья задумались – каждый о своём, а по сути – оба об одном и том же. Такое ясное, яркое утро. Зачем же им умирать? И всё-таки… Младший Элрик с нарастающем комом в горле смотрел, как струятся через его пальцы светлые волосы старшего. Если бы только можно было сейчас не думать. – Эд… – не выдержав, хрипло позвал он, смаргивая горячие слёзы. А чего сейчас было стесняться? Зачем сдерживаться? Эдвард запрокинул голову, чтобы взглянуть в глаза брата, и лёгкая грустная улыбка тут же слетела с его губ. – Ал, ты… ты что? – он приподнялся на локте, растерянно едва ощутимо касаясь пальцами щёк Альфонса, по которым уже пролегли мокрые дорожки. – Что такое?.. – Эд, я… я не хочу. Мне страшно. Я не хочу… я только недавно тебя нашёл, Эд… Ал зажмурился, сглатывая судорожные всхлипы. Эд пару секунд нависал над ним, потом опустился рядом, высвободил руки из-под одеяла, притянул к себе младшего и спрятал его в объятиях у себя на груди. – Ал, я знаю. Страшно, да. Я тоже не хочу. Но я буду с тобой, Ал. Я буду с тобой до самого конца, слышишь? – А… потом? Потом? – Альфонс крупно вздрагивал, теснее прижимаясь к старшему. – А потом… потом тоже, – твёрдо ответил Эдвард. Слёзы младшего жгли ему кожу и душу. – Ал… – А если… мы будем уже не мы? Мне… опять… опять тебя искать… а если… если ты меня не узнаешь… – Ал, даже если мы будем не мы, даже если мы окажемся в разных городах, в разных странах, в разных Вселенных – я тебя всё равно найду, найду, чего бы мне это не стоило, даже если мы встретимся в следующей жизни всего на секунду – потом начнётся следующая жизнь, и я снова тебя найду, Ал. – А если никакой следующей жизни не будет? Если мы просто… исчезнем? Если больше не будет Врат, не будет того мира, Эд? Я… я не хочу! Почему именно мы?! – голос Ала сорвался на нижних нотах, и он хрипло закашлялся вперемежку со всхлипами. – Почему… я хочу здесь! С тобой! Эдвард крепко, до боли в руке, стиснул его плечи. – Ал, пожалуйста… не может быть, чтобы ничего не было. Я в это не могу поверить. Если там что-то будет – а будет – значит, то, что от меня останется, найдёт тебя. Ал, поверь мне… Ал, братик, Альфонс… – Эд чувствовал, как начинает першить у него самого в горле. Нельзя же было выйти на казнь с красными глазами им обоим? Он же старший. Он… чёрт, как больно от слёз младшего. – Альфонс, солнце… – ну вот, уже и у него голос срывается. Эдвард зарылся носом в растрёпанные волосы брата и горячо быстро зашептал: – Ал, я всегда буду рядом, здесь, там, в этом мире, в том, в параллельном, в самом невозможном – я всё равно буду с тобой. Только не плачь, прошу тебя, не надо, Ал, умоляю, твои слёзы разрывают мне сердце, господи, как это по-дурацки звучит, но это же правда, Ал, правда, братик… не плачь, пожалуйста, Альфонс, я так тебя люблю… – Альфонс в этот момент до того крупно вздрогнул, что старшему Элрику показалось, что у него самого удар сердца гулко отозвался в висках. – Не плачь, Ал, не плачь, я обещаю тебе, всё будет хорошо. Альфонс, – Эд тоже зажмурился. Две крупные слезинки не успели даже повиснуть на его ресницах, а сразу затерялись в пушистых тёплых волосах Ала. Отчаянно тихим голосом, в котором словно сконцентрировалась сейчас вся его жизнь, все его мысли и чувства, он не сказал – выдохнул в лоб брату: – Маленький мой, не плачь, я тебя так сильно люблю. Альфонс замер. Рыдания всё ещё душили его, но он до боли сжимал губы, не позволяя себе ни стона, ни всхлипа. Голос Эдварда, его слова, его жесты, его стальные объятия – и это «маленький мой»… После такого можно и умереть. Младший Элрик медленно поднял голову и в глазах брата прочитал подпись на только что данной им клятве. В этой растопленной горячей карамели было столько любви и нежности, что ему самому плохо верилось иногда в реальность происходящего. А у Эдварда щемило сердце от болезненного восторга. Умрёт он через два часа или через шестьдесят лет – он всё равно никогда не сможет насмотреться на своего Альфонса. Только бы он не плакал. Только бы… – Прости меня. Я верю тебе, – Эд чувствовал горячее сбивчивое дыхание на своих губах. – Я больше не буду. – Дурак, – уже целуя его, так же тихо ответил Альфонсу старший.

***

– Майор Элрик, подполковник Элрик, вас к генерал-майору Майеру! – бодро отрапортовал звонкий голос за дверью. – Так точно, мы идём, – сухо отозвался Эдвард, поправляя младшему воротник кителя. Альфонс стоял смирно, опустив ещё немного красные глаза в пол. Эд сжал его за плечо, тепло и грустно улыбаясь. – Ал… я с тобой. Идём. Он шагнул было вперёд, но Ал вдруг крепко схватил его за локоть металлической руки, развернул к себе и грубо, торопливо впился поцелуем в его губы. Эд зажмурился, позволяя языку Альфонса в последний раз быстро коснуться его нёба. Как это всё было неправильно. И вовсе не то, что они целуются вот так, чуть ли не у всех на виду, – да и пусть. И даже не то, что они вообще целуются – для них уже месяц как не могло быть ничего более правильного. Неправильно было то, что это был последний поцелуй перед полной ужасающей неизвестностью. Альфонс выпустил Эдварда из объятий так же быстро, как сгрёб в охапку. И, глядя ему исподлобья в глаза, тихо произнёс: – А вот теперь – пойдём.

***

– Ваши часы и перчатки, – безэмоционально прокомментировал Майер, протягивая только что отдавшим ему честь Элрикам две пары перчаток и двое серебряных часов. Братья молча взяли их и переглянулись. – Это не наши часы и перчатки, генерал-майор, – словно даже как-то нехотя заставил себя произнести Ал. – С чего вы взяли? – Майер бросил на них озлобленный взгляд. – Да с того, что наши перчатки не настолько застиранные и пожелтевшие, нам их только три дня назад новые выдали. А часы, извините, сэр, по весу и блеску металла даже не близко к серебряным. Мы алхимики, мы хорошо в этом разбираемся, поверьте, – Эд устало вздохнул, разглядывая то, что им вручил генерал-майор. – Знаете, генерал-майор Майер, это свинство с вашей стороны, – младший сейчас совершенно не был в настроении выбирать выражения, хотя говорил спокойно. – Оставьте себе часы, бог с вами, в них хоть какая-то ценность есть, но перчатки будьте так добры вернуть. Я не намерен лежать в гробу в неподобающем виде. – Как щепетильно с вашей стороны, майор, – натянуто хмыкнул Майер, впрочем, отпирая ключом какой-то ящик в своём столе и вытаскивая из него две пары белоснежных перчаток. – Впрочем, вы правы, вышло бы некрасиво. Я не обнаружил на ткани никаких знаков, поэтому… – Поэтому ваше стремление присвоить их себе носило бы чисто материальный характер, – холодно ответил Эдвард, забирая свои перчатки и натягивая их на холодные пальцы. – Не держите на меня злости, вы же понимаете, это не личное, – Майер опустился на свой стул и со странным выражением на лице, напоминавшим сочувствие, наблюдал теперь за ними. – С чего бы нам на вас злиться? – Ал поправил завернувшийся край своей перчатки и кинул – практически одновременно со старшим – фальшивые часы на стол. – А это заберите себе. И не трогайте наши вещи. Переворошить – пожалуйста, на здоровье. А уничтожать не смейте. Там письма важным для нас людям. Вы даже можете их прочитать, если боитесь, что мы что-то расскажем. Отдайте их полковнику… простите, фюреру Мустангу. – Это уже четвёртая просьба приговорённого. Обычно все, кроме первой, уже не идут в расчёт, – Майер дёрнул уголком губ. – Но для вас я сделаю исключение… – Это не просьба, – жёстко прервал его Эд. – Это требование соблюдения наших прав. – Хорошо, пусть так, – генерал-майор, кажется, был настроен миролюбиво. Возможно, ему даже было, мягко говоря, неловко. А прямо говоря – стыдно и больно отправлять этих детей на смерть. Ведь он не предусмотрел для них иной судьбы. Если бы был хоть малейший шанс сохранить им жизнь… но его не было. – Что ж, уже без пятнадцати семь. Пора, – он встал из-за стола. – Я буду ждать вас у моста. Вы пойдёте с конвоем. – А что, у вас есть какой-то тайный ход к местам расстрела? – насмешливо выгнул бровь Альфонс. – К местам подвигов, – необычайно сдержанно поправил его тот.

***

– Тётушка Линда, что это всё значит? – Мия озадаченно прижималась лицом к стеклу. Утренние маршировки по городу – это было в порядке вещей. Однако сегодня все солдаты были в парадной форме – протёртой, явно лежалой, но всё же парадной. Как будто… на парад? И все в одну очень определённую и печально известную всем в городе сторону. – Не знаю, Мими, – женщина обеспокоенно выглядывала в окно, выходящее на другую сторону. – Если бы я только… – Ой, Ни! – Где? – Здесь! – Тётушка Линда! – действительно, в полутёмное ещё помещение влетела запыхавшаяся, белая, как полотно, Ния. – Что такое? – та обеспокоенно нахмурилась, строго скрестив руки на груди. – Куда это ты бегала с утра пораньше? – Я… я просто… тётушка, это неважно! Послушайте, скажите мне, что делать: я не понимаю! – Ну говори уже! – Линда повысила голос. – Я… я бегала к папе. Он меня так вот погладил по голове, – девушка упала на стул, машинально показывая, как именно её погладил отец, – и сказал, чтобы я шла спать… и ни в коем случае не приближалась сегодня к солдатам… а когда я вышла на улицу, там стояли четыре команды, квадратом… вокруг Эдварда и Альфонса Элриков. И… и Эдвард заметил меня и так вот махнул рукой – как будто чтобы я подошла… но вокруг них было столько людей, и папа сказал… я не знаю! Тётушка Линда, у него такой взгляд страшный был… пустой! – И ты не подошла? – всплеснула руками Мия. – Тебе всего-то нужно было подмигнуть паре офицеров, и тебя бы пустили! – Мия, – строго прикрикнула на неё женщина, и та моментально притихла. – Ния, скажи, а господин Альфонс как выглядел? – Альфонс, он… он показался мне потерянным. А когда они переглянулись, мне их так жалко стало – как будто их ударил кто-то… – Ния обхватила себя руками, растерянно глядя в лицо Линды, которая с каждой секундой смотрела всё встревоженнее. – Сильно ударил… и… и ещё они молчат. – Ния, беги туда, сделай, как сказала Мия… – Я не умею! – Ния в ужасе вжалась в спинку стула. – Я, я не… – Тётушка Линда, можно я? – подскочила Мия. – Тебе, егоза… ладно. Беги скорее. Сыграй, ты хорошая актриса. Узнай, что он хотел сказать… Живо! – тётушка Линда не была довольна, что отправляет на такое важное дело вертихвостку Мими, но делать было нечего. Она знала характер Майера очень хорошо. И боялась, как бы он не сделал чего с мальчиками. Она вообще была очень добродушная женщина, но не привязаться к Элрикам к тому же было очень сложно. – Бегу! – в суетливом восторге подпрыгнула та, схватила со стойки лёгкий палантин и вылетела на улицу.

***

– Эй, пусти-ка меня! – лукаво подмигнула девушка молодому солдату с жидкими усиками. Она очень хорошо помнила, как он вчера вечером пытался с ней заигрывать. – А что мне за это будет? – не поворачивая головы, самодовольно ухмыльнулся тот. Ну вот, единственная из двух красивых девушек здесь обратила на него внимание. Она ведь ещё дочка генерал-майора! – А что хочешь? – Скажем… сахарку в чай и кой-чего послаще? – Нахал, – жеманно хихикнула Мия. Он не вызывал в ней ничего, кроме отвращения, но приходилось сдерживаться. – Я думаю, мы с тобой договоримся! – Тогда сегодня же через полчасика у казармы, а, красотка? – тут уж он не сдержался и покосился на неё, до того приторно щурясь, что младшая Майер едва не показала ему язык. – Может быть! – Тогда… Он не успел договорить, как она уже юркнула в строй. Через пару минут таких ухищрений она, наконец, оказалась почти в самом центре строя. И, когда она подняла глаза, сердце у неё странно ёкнуло, а палантин едва не упал с плеч – до того неожиданно она растерянно разжала руки. Какой контраст составляли эти два бледных лица с плотно сжатыми губами и серьёзными глазами с этой толпой разгильдяев и балагуров! Эдвард и Альфонс выглядели в глазах выросшей на плохих романах девушки самим олицетворением офицерской чести. Её вдруг посетила странная мысль, что с такими взглядами герои, которых она так любила себе представлять, шли бы на плаху, но она тут же откинула эту мысль как пустячную. Но что же их могло так тревожить? Надо было действовать. Причём так, чтобы сыграть – иначе придётся встречаться со всеми этими… Она зажмурилась и кинулась вперёд – прямо на шею совершенно не ожидавшего этого Альфонса. – Как, вы уходите, не попрощавшись?! – только и нашлась она, что сказать, чтобы это не очерняло ни её репутации, ни их. – Мия?.. – Ал ошарашенно моргал. Он настолько ушёл в свои мысли, что совсем не видел происходящего вокруг – и, конечно, не заметил девушки. В строе вышла заминка. Послышались сердитые окрики командиров «Эй! Что там?! В чём дело?!» и неодобрительное гудение рядовых, часть из которых была задета тем фактом, что дочка генерал-майора, пообещавшая им по свиданию, вешается на шею чёрт знает кому. У них было всего пару секунд. Эдвард быстро нагнулся к уху Майер и быстро, чётко, но тихо проговорил: – Часы. Скажи фюреру, что часы в столе, – после чего толпа оттеснила их друг от друга, и совсем переставшая понимать, что произошло, Мия невпопад отвечала на ревнивые вопросы своих ухажёров, протискиваясь обратно на свободу. Что же это всё значило? Куда они идут?

***

– … Да поможет вам бог в этом нелёгком деле. Все мы знаем, как тяжела для нас война – так пусть же ваша молодость и искренность сослужат вам хорошую службу. Страна не забудет вашего подвига! Ура! – Ура! Ура! Ура! – громкой, пламенной и фальшивой в каждом слове тираде Майера вторил теперь неровный хор солдатских голосов. – Благодарим за оказанное доверие! – когда звуки последнего «Ура!» затихли, Эд и Ал отдали честь генерал-майору и повернулись лицом к мосту. То есть, как мосту… разве это можно было так назвать? Это было то, что они очень хорошо помнили. Они сделали это вместе с Джулией. Это была та самая огромная «рука лавы», застывшая раз и навсегда и спасшая жителей Милоса от неминуемой гибели. Какая ирония – судя по всему, этот мост стал местом смерти многих. Станет и для них теперь. Эду и Алу даже отсюда отчётливо была видна крепостная стена, над которой едва заметно чернели тоненькие чёрточки – явно оружие, готовое расправиться со всяким, кто посягнёт на независимость этих людей. И ведь самое грустное было в том, что оттуда их убьют друзья, а отсюда, если те вдруг каким-то чудом узнают их, – свои, аместрийцы. Эдвард и Альфонс тяжело переглянулись. Пора было идти. Пора. Они подошли к самому краю моста. Солнце припекало даже их светлые волосы. Элрики повернулись друг к другу лицом и молча, без единого слова пожали друг другу руки, сняв с правых ладоней перчатки. Вот теперь можно было. В звенящей тишине они шагнули вперёд и пошли. Их сердца тяжело ухали в груди, но они всё равно шли, сцепив зубы. Надо сказать, это выглядело действительно красиво. Осанка, ровный, спокойный шаг, золотые волосы, сверкающие в весёлых лучах майского солнца, ярко-синяя форма, ладно сидящая на молодых подтянутых фигурах, – всё это делало из них полумифических существ, вызывающих благоговение у тех, кто оставался сзади – и, как ни странно, тех, кто стоял спереди.

***

– Джулия, можно? Это срочное! – Входи, Ватонан, – девушка с копной длинных рыжих волос, сосредоточенно перебирающая какие-то бумаги, жестом пригласила коренастого мужчину войти в кабинет. – Я тебя слушаю. – Снова Аместрис. – Снова? – Джулия Крайтон недовольно поморщилась, не поднимая глаз. – Ты же знаешь, что делать. – Это не то, что они обычно делают. Это… это сумасшествие какое-то! – Да? – девушка удивлённо взглянула на него исподлобья. – И в чём же дело? – Их двое. На первый взгляд издалека они безоружные. И они… ничего не делают. Просто идут. А на той стороне выстроена вся армия, включая этого их генерал-майора Майера на броневике. И там все с автоматами. – А эти двое… что на них надето? – Джулия невольно подалась вперёд. Ватонан удивлённо поднял брови непонятному вопросу. – Как что? Военная форма войск Аместриса… – Вот как… – Крайтон разочарованно откинулась обратно на спинку стула и прикрыла глаза. Нет, эти двое бы не сделали такой глупости. Это очередная хитрость. – Что-то ещё насчёт них? – Пожалуй, всё, – Ватонан озадаченно пожал плечами. – Тогда действуйте согласно нашим обычным инструкциям. Как только пересекут линию… – Вас понял, – кивнул тот и широкими шагами направился к двери, гадая, что же он забыл сказать. Джулия вновь опустила бирюзовые глаза в бумаги, тихонько вздохнув. Неужели не судьба? А всё же… Ватонан, уже стоя на пороге, вдруг обернулся, вспомнив. – Джулия, я забыл сказать. Всё наши говорят, что эти двое выглядят очень красиво. Я пытался вспомнить, почему. И я вспомнил. Форма Аместриса синяя. А волосы у этих двоих золотые. И они оба очень молоды – им не больше двадцати лет… – Ватонан, не стрелять! – ворох бумаг полетел на пол, вскочившая на ноги Джулия круглыми испуганными глазами смотрела в лицо своему верному помощнику. – Не стрелять! Скажи, чтобы не стреляли! Я сама приду сейчас и скажу, как нам быть, только не стреляйте в них! – Хорошо, Джулия. Я тебя понял, – твёрдо кивнул тот, пребывая в совершенном недоумении.

***

– Это приказ, госпожа. Простите, но сегодня без остановок. Прямо в Тейбл-сити. Пустите следом поезд по обычному расписанию с опозданием в час. – Но господин фюрер… – Не обсуждается, – отрезал Мустанг, усаживаясь на жёсткое сиденье у окна. Озадаченная и испуганная девушка исчезла – видимо, побежала говорить с диспетчерами и машинистами. Команда раскладывала свои вещи (читай – рассовывала чемоданы) по полкам. Риза, чей чемодан уже убрал лично сам Рой, села напротив него. – Вы думаете, что мы… – Я ничего не думаю, – хмуро прервал её фюрер, скрестив на груди руки. – Я просто хочу как можно быстрее добраться туда. Фарман, во сколько мы прибудем, если будем ехать на полном ходу и без остановок? – В три часа и пять минут дня, сэр, – отрапортовал тот, заглядывая к себе в блокнот. – Если выедем не позже, чем через пять минут. – Господин фюрер, ваш приказ выполнен, поезд отправляется через две минуты! – в проходе между сиденьями снова стояла проводница. Девушке на вид было не больше двадцати пяти лет. И она явно работала здесь совсем недавно – иначе бы не робела так. Хотя дело было отчасти в том, что на одно купе было слишком много военных – включая не абы кого, а самого главу государства. – Прекрасно, благодарю вас. Пассажиры предупреждены? – Мустанг заставил себя выдавить подобие улыбки. – Да, разумеется, все, кому не до Тейбл-сити, сошли дожидаться следующего поезда… каждому обещана компенсация, как вы и сказали. – Спасибо, – коротко небрежно бросил тот, снова отворачиваясь к окну и считая разговор законченным. Повисла пауза, после которой девушка всё же решилась, густо покраснев, неуверенно спросить: – Могу я предложить вам чай, кофе или закуску? – Кофе, будьте добры, – Рой сегодня был поразительно немногословен. Хоукай успокаивающе улыбнулась проводнице. – Мне чай. Чёрный, без сахара. Спасибо, – и, когда та с облегчением отвернулась к остальной мужской части команды, Риза наклонилась немного вперёд и негромко попросила: – Не накручивайте себя. Может, всё не так… плохо. – Я не накручиваю. Элрики всего дважды просили меня о помощи – и оба раза в таких ситуациях, о которых я не хочу вспоминать, – тихо ответил он. – Рой… – майор тяжело вздохнула. – Я боюсь их потерять, – шёпотом признался вдруг тот, быстро взглянув ей в глаза.

***

– Что? Почему это мы не должны стрелять? Это же враги! – моментально взвился, подскочив на ноги, черноволосый парень лет шестнадцати, как только Ватонан объявил приказ не стрелять. – Успокойся, Ролан. Это приказ Джулии, – тот строго взглянул на темноволосого коротко стриженого парня. – Да она с ума сошла! – Ролан зло сверкнул глазами, поворачиваясь вновь к амбразуре. – Они же сейчас вот-вот переступят границу, и тогда… Что за идиотизм! – Что-что ты сказал? – за его спиной послышался кипящий благородным негодованием голос, и молодой человек едва не подскочил в испуге. – Что-то не устраивает? – Я… Джулия, вы… да нет… я только… Почему мы не должны стрелять?! Это же военные Аместриса! – выпалил он всё же, несмотря на красные пятна, покрывавшие его щёки, когда он обернулся через плечо к девушке. – Мне виднее, – коротко бросила она, подходя прямо к стене крепости. – Я отдала приказ. Выполняйте. Потом поймёте. – Так точно… – нехотя обиженно вздохнул Ролан, поворачиваясь к оружию. А ведь такая хорошая мишень. Он на всякий случай всё же прицелился. Как же он их ненавидел, всех этих аместрийцев. Джулия Крайтон между тем почти перегнулась через выступ. Ватонан тут же оказался рядом с ней и обеспокоенно произнёс: – Вам бы не стоило… Джулия, что с тобой? – Ватонан, это они, – побелевшими губами прошептала она. – Они… почему же они в форме? Но они… – Кто – они? – мужчина осторожно отстранил её от каменной стены и с вопросом заглянул в огромные ошарашенные глаза. – Кто? – Братья Элрики, – губы Джулии дрогнули и уже через секунду она широко улыбнулась с восторгом во взгляде. – Эдвард и… Альфонс. – Да быть того не может! – Может. Он же обещал… Что за… – она вдруг оттолкнула товарища и бросилась обратно, к выступу. – Какого чёрта, Ролан?! – Это не я, клянусь вам! – тот перепуганно поднял руки. – Честное слово, не я! – А кто же?! – Я не знаю… – Позже с этим разберусь, особенно с тобой! Ватонан, отряд и врача! Прикройте нас! – она рыжим вихрем пронеслась мимо своих друзей и слетела – иначе не скажешь – с лестницы. – Я не понимаю! – Ролан едва не плакал. – Это правда был не я! И кто они вообще такие? – Они те, кто спас нас однажды вместе с Джулией. И что бы ни происходило, в какой бы форме они ни были, наш долг теперь – помочь им. За мной! – в голосе Ватонана прозвучали стальные нотки, а в глазах горела такая решимость, что никто и не подумал больше задавать какие-то вопросы.

***

Эдвард и Альфонс на секунду остановились. Вот оно. Это была она. Они стояли в шаге от ясно прочерченной линии границы между двумя государствами. Линия, за которой их ждала смерть. Элрики переглянулись. Ал едва заметно кивнул, Эд сглотнул – и они шагнули вперёд. Ослепительно яркое солнце не позволяло им ничего разглядеть там, на крепостных стенах Милоса. Кто там? Что эти люди думают? Когда начнут стрелять? А может, оно было и лучше – умереть, не видя?.. Но вокруг стояла потрясающая тишина. Никаких грохотов, никакого свиста пуль. Эдвард изумлённо шумно выдохнул. Неужели… неужели их узнали? Но ведь отсюда так далеко до них… и всё же… Альфонс сощурился и поднял глаза – и всё же сумел разглядеть, как мелькнуло что-то рыжее там, наверху, как приветный сигнал. Он недоверчиво улыбнулся. Неужели это была она? Но тогда… – Эд, идём, в нас не будут стрелять отсюда, нам только нужно… Брат! Чёрт! – Ал, беги! – Я тебя не оставлю! – Ал… – Держись, Эд… Чёрт! Чёрт… – Ал, ты… – Пригнись!

***

Генерал-майор Майер долго напряжённо следил за двумя силуэтами на мосту. Было ясно. Но так их было даже лучше видно. Ему стоило больших усилий отрешиться от личного отношения, но теперь он видел в происходящем только шахматы – простые фигурки на клетчатой доске. И теперь был его ход. По обе стороны от него стояли броневики, по правую руку – с двумя его лучшими снайперами. Он рассчитал верно – все взгляды были прикованы к Элрикам, и даже если ему придётся отдать приказ, никто ничего не заметит. – Ну же… ещё шаг… давайте… – бормотал он едва слышно себе под нос. Он наизусть знал, на каком отдалении отсюда фигуры его людей превращались в священные мишени врага. – Ну же… стреляйте… Но они сделали ещё шаг. И ещё. Ружья милосцев молчали, к большому разочарованию Майера. Они всё же настолько глупы, насколько и благородны. Генерал-майор сделал едва заметный жест рукой, но те, кто должен был его заметить, заметили. В следующую секунду люди заозирались в попытке понять, откуда был шум, но он не позволил им обнаружить этого. – Всё кончено! Моментально поднялся шум и крик. И теперь можно было не бояться, что кто-то что-то расскажет. А с той стороны их добьют – уже было видно, как несколько человек решились выбежать из-за стен. Он не учёл только одного. В этот самый миг Мия, неотрывно следившая за отцом из толпы солдат, медленно пятилась назад. А оказавшись возле домов, бегом, спотыкаясь, хватаясь за стены и едва не падая из-за слёз, застилающих глаза, бросилась домой – к тётушке Линде.

***

– Эд, ты… – Всё в норме, Ал, царапнула по плечу рядом с металлом, я в порядке, – Эд, подозрительно быстро отойдя от болевого шока, сжимал левой рукой правое плечо. На белых перчатках краснели пятна крови, под ладонью темнел разорванный китель, но Эдвард смотрел вовсе не туда. Его глаза быстро, внимательно и испуганно разглядывали младшего, полулежащего рядом с ним. – Куда тебя?.. – Колено. Левое, – сквозь зубы прошипел тот, держась за ногу правой рукой. Было больно, но какая, чёрт возьми, ему была разница? Он со ужасом смотрел, как расползается тёмное пятно на синем мундире брата. Это слишком плохое дежавю. Слишком… – Эд… – Опусти голову и схватись за сердце, быстро! Думать не оставалось ни сил, ни возможности, и Альфонс послушно переместил руку себе на грудь, хотя колено отдалось ноющей болью прямо в виски. Ему даже играть не пришлось – он сам скрючился от рези и поплывшей картинки перед глазами. – Вот же чёрт… – Ал, это перебор… Ал! – Эд сам чувствовал, что, кажется, начинает терять сознание. Да что у них за пули такие?.. ощущение было, что они разворачивались внутри, въедаясь всё сильнее в мышцы и задевая кости. – Альфонс… – Эдвард!.. – Эд, Ал, держитесь, мы вам поможем! – а этот голос был им знаком. Кажется, что знаком. Откуда они могли его знать? Старший Элрик, стоящий на коленях, попытался было поднять голову на звук, но тело отказалось его слушаться: он потерял равновесие и упал рядом с младшим. Если бы тот не ухватил его за форменную куртку, уже наполовину пропитанную кровью, он бы непременно соскользнул с моста в долину. – Эд! Не… надо… прошу… – Ал, мёртвой хваткой удерживая потерявшего сознание Эда рядом с собой, поднял голову и прямо перед собой увидел испуганные большие бирюзовые глаза. – Альфонс… это ты? – непослушными губами выдавила девушка. Младший Элрик дёрнул уголком губ. Уже темнело в глазах. Оставалось буквально несколько секунд до того, как он тоже отключится. – Привет… Джулия. Я. Эд, он… – невозможно было думать сейчас две мысли одновременно. От боли раскалывалось всё тело, хотя пуля сидела только в ноге. Они что, пропитали её чем-то? – Спаси… моего… брата, – это было последнее, что он сумел произнести. После этого перед глазами встала багровая пелена, и он больше ничего не помнил. *** – Мия! Куда ты пропала! Я уже было думала послать кого-то… Мия? Мия, детка, что с тобой? – тётушка Линда, начавшая было сердито выговаривать младшей Майер за долгое отсутствие, растерянно гладила её теперь по волосам, когда она, вся в слезах, мелко дрожа, бросилась ей на шею. – Мия?.. – Ми, что такое? Что случилось? – Ния привстала со своего кресла. Нитки и ткань упали с её колен на пол. – Где ты была?.. – Я… Я… Ни, тётушка Линда, за что, за что они убили этих мальчиков?! – Мия разрыдалась в голос. – Они же просто… за что, за что?! Я ненавижу войну, я ненавижу солдат, я ненавижу папу! – Что?.. – глаза старшей Майер расширились в ужасе. Тётушка Линда молча кивнула ей на дверь в соседнюю комнатку и, не переставая гладить Мию по волосам, повела младшую туда, тихо бормоча: – Тихо, детка, тихо… – но в глазах её застыла мрачная скорбь. Через полчаса, оставив сестёр уже молча плакать в обнимку, она тихо вышла на кухню, притворив за собой дверь. – Ты зашёл слишком далеко, Майер. Эти две жизни я тебе с рук не спущу, – прошептала она, глядя, как по ослепительно синему весеннему небу проплывают пушистые белые облака, похожие на вату. – Как не прощу тебе слёз девочек.