Большой Запад

Та гора была, как грудь

Рекрута, снарядом сваленного.

Та гора хотела губ

Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.

— Океан в ушную раковину

Вдруг-ворвавшимся ура!

Та гора гнала и ратовала.

М. Цветаева

Свет больно резал глаза, даже прикрытые веками, и Эдвард нехотя, через силу заставил себя их открыть. «Белый потолок, – машинально подумал он. – Интересно, почему на том свете белый потолок…» А может, он всё же не умер? Старший Элрик чуть повернул голову на бок, скосив глаза. Белая простыня, чуть дальше – металлические прутья больничной койки… Похоже, действительно не умер. Стоп. Глаза Эда расширились от ужаса, и он резко сел на кровати, тут же болезненно схватившись за правое плечо и встревоженно озираясь вокруг. Впрочем, уже через секунду он с облегчением выдохнул, и его губы тронула едва заметная улыбка. – Эдвард, ты пришёл в себя, – донёсся от окна негромкий приятный женский голос, и Эдвард, вздрогнув, повернул голову на звук. Джулия Крайтон улыбалась ему, прислонившись к подоконнику. – Как ты… себя чувствуешь? – Я?.. А… да… ничего, – Эд ни с того ни с сего слегка покраснел – видимо, от неожиданности, когда Джулия в три неслышных шага подошла к нему и села на краешек койки. – Как он? – он мотнул голову в сторону соседней кровати, на которой лежал Альфонс. Глаза младшего Элрика были закрыты, но внимательный взгляд Эдварда сумел уловить, что он дышит – и только поэтому он не поднимал панику. Крайтон тихо усмехнулась. – Он в порядке, Эд. Всё хорошо. – Что с ним? – продолжал полушёпотом допытываться тот, не отводя взгляда от брата. – Пуля попала в ногу и задела нерв. От болевого шока он потерял сознание, – Джулия тоже перевела взгляд на Альфонса. Если бы Эдвард нашёл в себе силы повернуть голову, он прочитал в её глазах нечто большее, чем просто сочувствие. – Это всё же была нога, поэтому мне пришлось сначала заняться тобой – тебе пришлось тяжелее. Хотя повезло, что попали в правое предплечье, будь это левое, тебе бы вряд ли удалось выжить… – Мне? Мной? – Эд всё-таки с усилием отвёл глаза и взглянул с удивлением на девушку. – Ты о… А. Ну да, – до него только теперь дошло, что пальцы, которыми он сжимает своё плечо, сминают бинт. Он покосился на перевязанную руку и с недоверием снова уставился на Джулию. – Что ты сделала? – Я же владею медицинской алхимией, – она неловко пожала плечами. – И я… ну, вам обоим пришлось вколоть обезболивающее, чтобы вы не умерли у нас на руках от болевого шока, пока мы извлекаем пули, а потом я залечила ранения. Теперь ни у тебя, ни у Альфонса ничего не осталось, кроме лёгкого шрама и немного неразработанных мышц на месте тех, что были пробиты насквозь, поэтому первое время, недолго, буквально пару часов, может поболеть. Я… я не страдала бездельем всё это время, как ты понимаешь, – Джулия сцепила пальцы в замок на коленях. – Вот как, – Эд опустил глаза, чтобы не смущать её своим пристальным взглядом. Повисла короткая пауза. – Спасибо тебе. Ты нас спасла. – Вы бы на моём месте поступили так же. Да вы ведь и поступили. А теперь ты бы лёг, пока ещё действие препарата не закончилось. Может немного кружиться голова, всё-таки вколоть пришлось ударную дозу, – она решительно потянулась вперёд и заставила Эдварда опуститься обратно на подушку. – А Ал?.. – он не сопротивлялся, только снова бросил обеспокоенный взгляд через плечо. – Я думаю, он очнётся минут через пятнадцать. Я ведь говорю, сначала пришлось заняться тобой. – А… да, конечно. Извини, – он прикрыл глаза. Джулия вдруг едва слышно фыркнула. Эдвард с подозрением распахнул глаза. – Что? – Да просто… я, как и четыре года назад, даже немного завидую, – её глаза светились сочувствием и грустью одновременно. – В каком смысле? – озадаченно поинтересовался Эд. – В том, что вы с братом очень похожи. Я говорила тогда об этом Алу… – Похожи? Ты… о чём сейчас? – плечо снова неприятно потянуло, и старший Элрик поморщился, но глаз не отвёл. – Я просто… о том, что знаешь, ты, едва пришёл в себя, тут же подорвался посмотреть, где Альфонс, и первым делом спросил меня, как он, а не… какие-то более насущные вопросы, – Джулия замялась и пару раз быстро моргнула. – Это самый насущный вопрос, который я мог тебе задать, – Эдвард дёрнул уголком губ. – А похожего-то что? Ал что-то… – Ах да, ты же не знаешь, ты раньше сознание потерял… когда я подбежала к вам, Ал мало того, что мёртвой хваткой держал тебя, не позволяя упасть с моста в долину, так ещё единственное, что смог мне сказать перед тем, как сам упал в обморок, было: «Спаси моего брата», – Джулия не выдержала и улыбнулась с искренним восхищением в глазах. – Дурак, – с нежностью прошептал Эд, хмыкнув под нос. К нему понемногу начинало приходить осознание того, что произошло. – Это так в его духе, нет бы о себе подумать… А ты его так и послушалась. – Но тебе действительно нужна была немедленная помощь, – с жаром возразила Крайтон. Она уловила в интонации Эдварда что-то странное, чего она не помнила в прошлый раз, но решила подумать об этом позже. Может, дело было в том, что у него сломался голос? Как и у Альфонса, она это сразу поняла… – Я не спорю, просто… да. Ничего, – Эд разжал пальцы и слабо махнул рукой. – Спасибо ещё раз, Джулия. – Не за что, Эд, – на щеках у той проступил румянец. Снова повисла тишина. Потом Эдвард всё же решился неуверенным шёпотом спросить: – Джулия, а… почему? – Что – почему? – нахмурилась она, вскинув голову. – Ты сказала, что мы могли умереть у вас на руках от болевого шока. Не пойми меня неправильно, но мы оба через всякое прошли… Я в смысле посмотри на меня, я в мои одиннадцать лишился руки и ноги, и я даже сознание не потерял, несмотря на жуткую боль. Про Ала я вообще молчу. Ну, и потом тоже всякое бывало… И я знаю, что такое огнестрельные ранения. Мы оба с ним знаем. Но тут… было что-то странное. Как будто это была не обычная пуля. Мне казалось, у меня плечо рвут изнутри на клочья. И крови было слишком много… ведь здесь что-то не так… чего-то я не знаю. Верно? – плечо снова стрельнуло, и Эдвард, поморщившись, опустил ладонь на бинты. – Я прав? Джулия поджала губы, помолчала немного, отведя взгляд в окно, и кивнула. – Да, Эд. Всё верно. Это не просто пули. Это «цветы смерти». – Что это значит? – старший Элрик внимательно смотрел на неё. Её глаза были словно подёрнуты дымкой. – Это значит, что аместрийские военные стреляют по нашим защитникам пулями, которые убивают в несколько раз чаще, чем обычные. Это… разворачивающиеся пули. Когда они попадают в мягкие ткани, они… – Раскрываются, как цветок. Я знаю. Это экспансивные пули, их ещё называют дум-дум… по крайней мере на том свете, – под нос себе добавил он и снова пристально посмотрел на Джулию. – Но ведь они запрещены, я точно знаю! Запрещены из гуманных соображений! И они не могут… – О, Эд, конечно запрещены, но когда ваших военных это останавливало? – губы Крайтон скривились в болезненной усмешке. – Аместрийцы стреляют по нам только этими цветками. Обычно я успеваю помочь людям, потому что у них очень слабые снайперы – да ты видишь по вам с Алом… но милосцы переживают страшные минуты до того момента, как я прихожу на помощь. От самых молодых членов ополчения я часто слышу недовольные замечания по поводу того, что я категорически запретила использовать такое оружие против них, то есть, вас, то есть, не против вас конкретно, но против… армии Аместриса. Я всё равно думаю, что это жестоко и негуманно – использовать такое даже против врага. Тем более в Тейбл-сити нет ни одного алхимика, а обычный военный врач не сможет ничем помочь. И всё же… я их понимаю. Это так… зверски, просто бесчеловечно. – Ох ты ж чёртов Уроборосс, а мы ничего не знаем… – Эдвард зажмурился и покачал головой. – Стоило догадаться… но кто же знал, что он такой фанатик?.. – Кто – он? Разве это не политика вашего государства вообще? – с плохо сдерживаемым праведным гневом в голосе спросила Крайтон. – Ты о нас очень плохого мнения, но тебе, конечно, это простительно, – Эдвард поднёс ладонь к глазам. – Нет. Это не наша политика. Это инициатива местного управления. А конкретно – генерал-майора Майера, благодаря которому мы… оказались здесь вот в таком виде. – Правда? – Джулия с облегчением выдохнула. Но тут же напряглась. – А вообще не это важно. Лучше объясни мне, Эд, какого чёрта вы… вы сделали то, что сделали? Почему вы шли в таком виде? Зачем вам так нужна была форма? Ведь то, что наши не стали в вас стрелять, было чистой воды везением, просто стечение обстоятельств, просто то, что Ватонан решил… – Ватонан? Он жив, в порядке? – с радостью в голосе прервал её Эдвард, отнимая ладонь от лба, и Джулия снова растроганно улыбнулась. С каждой минутой она всё больше и больше убеждалась, что находит в Элриках – даже учитывая то, что она говорила сейчас с одним старшим, – друзей, а вовсе не предателей, как боялась. – Да, он наш лидер, моя правая рука и один из немногих, кто тоже может лечить людей. Вы с ним увидитесь. Так вот – если бы Ватонану не пришло в голову рассказать мне, что у этих двух странных «чокнутых аместрийцев» золотые волосы и что они, то есть вы, молоды, не старше двадцати лет, то… то на моей совести была бы смерть моих друзей! – воскликнула она шёпотом. – Ведь чего вам стоило надеть что-то… – Стоило жизни, Джулия, – Эдвард тяжело вздохнул, жестом прерывая её. – Это… это очень неприятная история. Вообще-то нас сюда отправили, чтобы мы начали с вами переговоры. – Ах вот оно что… – лицо Крайтон вдруг приобрело надменное выражение. – Что ж… вам стоило, может… сразу отказаться? Мы не пошли бы на уступки. Мы слишком долго боремся за нашу независимость. Столько наших погибло – мы не хотим, чтобы это было зря… – А мы и не хотели предлагать вам уступки. Мы хотели пойти на них сами. Мы хотели предложить вам признание вас как страны, прекращение всех военных действий и преследований в отношении Милоса и его жителей и экономическое сотрудничество на взаимовыгодных условиях, – грустно негромко и неторопливо произнёс Эдвард. Джулия так и замерла с широко открытыми бирюзовыми глазами. Когда она взяла себя в руки, её голос прозвучал недоверчиво: – Ты… откуда ты знаешь, что это правда? А если ваше руководство обманывало вас и… – Джулия, я знаю, что это правда, потому что, по правде говоря, это всё была наша инициатива, – устало покачал головой Элрик. – Когда Мустанг спросил, что же нам нужно… – Мустанг?! – перебила его девушка с таким искренним шоком, что Эдвард даже растерялся. – Да, Мустанг… постой-ка… ты что, не знаешь, что в Аместрисе теперь двойная система управления? У нас есть республиканское правительство, с которым обязан согласовывать свои действия фюрер, а фюрером буквально полтора месяца назад стал Мустанг… – Мустанг? Тот самый полковник Мустанг? – будто не веря своим ушам, продолжала выпытывать Джулия. – Ну да! – Неужели… – девушка открыла рот в изумлении, но осеклась и торопливым шёпотом принялась объяснять Эду: – Да, Эд, верно, мы ничего не знаем, что происходит в мире – мы ведь находимся в блокаде. Мы ведём партизанскую войну с вами и холодную – с Клетой… – Холодную? – Они просто нас игнорируют. Они не обстреливают, нет, ничего… но не позволяют пересекать их границу и не имеют с нами никаких отношений. – Как же вы… – Потом расскажу. Но Мустанг… Ох, Эд! Что же это такое? Неужели вы правда хотите прекратить это? Неужели парламент и фюрер хотят, чтобы мы… Почему? – Потому что это невыгодно и тяжело не только для вас, Джулия, – Эдвард поправил подушку – плечо быстро затекало. – Ты говоришь, что военные Аместриса изверги… Да, это так, я не стану отрицать, есть и такое. Но они тоже люди. И они тоже гибнут под вашими пулями. До того, как Мустанг стал фюрером, правительство в принципе не желало что-то менять – ни объявлять на вас наступление, ни переводить сюда целые части, ни – тем более – признавать поражение. Недавно, буквально три дня назад меня это возмутило. Я думал, здесь уже давно всё кончено. На эту войну тратятся ресурсы, на этой войне погибают люди, эта война выжимает из нас по капле соки – это не истощит нас, конечно, но это… мешает. И… что я ценю, искренне это говорю, только ему не рассказывай, в Рое – это его гуманность. Он военный, да, он убивал людей, в том числе невинных, он Ишвар прошёл – но это не сделало из него изверга, скорее наоборот. Он удивительный человек, первый такой, если верить анналам истории, за всё существование нашего государства, кто смог с такими человечными взглядами пробиться к верхушке. Мы разговаривали с ним. Было заседание. Он беседовал с правительством. И мы решились на переговоры. Решились признать в вас достойного соперника и предложить вам мировую. Решились засунуть чувство собственной важности и нелепую гордость куда подальше. И… – Ты ему веришь? – тревожно вдруг спросила его Джулия. Горло у неё пересохло, и голос отдавал чуть-чуть хрипотцой. – Эд, скажи мне правду: я могу в это верить? Я верю тебе, я знаю тебя, я не думаю, что вы – ты и Ал – сильно изменились, хотя и изменились, но вы всё те же, я чувствую это, – но могу ли я поверить вашему правительству? Могу ли я… поверить Рою Мустангу? Эд помолчал, глядя на неё исподлобья. Это ведь был очень хороший вопрос. Но главное было за ними, за правдой – Джулия верила им, ему. Если бы только Майер не подложил такую свинью… – Я верю ему, Джулия. Я знаю его долго, очень долго – с моих одиннадцати, ну, двенадцати лет – а мне уже двадцать один. Я верю ему. – Докажи мне, что ему можно верить, – её глаза умоляли. Джулии Крайтон нужно было поверить, что это правда. Ничего не хотелось бы больше для её страны. Но если подвох, если предательство? – Доказать? – Эдвард поджал губы. – Доказать… что ж… Джулия, я тебе расскажу кое-что. Историю… очень личного характера. Совсем личного. Но она покажет тебе, что фюрер за человек, ещё больше, чем то, что он сделал тогда в Тейбл-сити. Расскажу схематично, не вдаваясь в подробности, а ты молча выслушаешь меня, не станешь задавать мне вопросы и сама решишь, как быть. Идёт? – Идёт, – твёрдо кивнула она. – Тогда слушай. В конце февраля я… меня похитил гомункул. Нет, никаких вопросов! – торопливо продолжил он, замахав руками на в ужасе широко распахнувшиеся глаза Джулии. – Я же сказал, что не буду вдаваться в подробности, это история, о которой я вообще не горю желанием вспоминать, но она нужна. Так вот. Через девять дней Ал нашёл меня с помощью Мустанга и майора Хоукай – да, светловолосая девушка-снайпер, она. Я был очень и очень плох, когда оказался в больнице. Ночью я пришёл в себя, на следующий день поднялась высокая температура. Я не стану тебе рассказывать, что сделал для меня брат, – я в жизни не смогу отблагодарить его за всё, он просто святой, он… да, я про… про Мустанга. Ал в тот день не отходил от моей постели и чуть сознание не терял от усталости, когда его сменил тогда ещё полковник. Шесть часов он сидел возле моей постели и каждые десять минут измерял мне температуру. Когда я пришёл в себя, мы с ним поговорили. Я спросил у него тогда, почему он всё ещё не фюрер – как-нибудь потом тебе расскажу, что было с Альфонсом, полковником и мной раньше, что Рой претендовал на звание фюрера… Да, спросил. И он мне признался, что не чувствует себя вправе. Что его гложет вина за всех погибших, покалеченных, за всех раненых, за нас с братом – опять, отдельный разговор… А я сказал, что он идиот и пора бы уже ему занять это кресло, потому что только он может вывести Аместрис из кровавого хаоса, царившего со времени его основания. Он обещал мне подумать. И додумался, слава богу, до того, чтобы признать мою правоту… Клянусь тебе, Джулия, он не лгал в тот момент, когда говорил всё это. Не лгал. Он даже не побоялся признаться, что относится ко мне и Алу как к своим сыновьям, он… он был очень уязвимым и искренним в ту ночь. Второй раз в жизни я видел его таким же спустя ещё девять дней – когда я вышел из комы и он не постеснялся обнять нас и заплакать при нас, – Эдвард не шептал, но говорил тихо и с какой-то особой теплотой, с какой никогда раньше никому не говорил о Рое. – Он был… настоящим. Потом, конечно, мы опять начали стебать друг друга, а как же… но послушай, Джулия, – я не могу не верить собственному… отцу. Не могу. Он не играл. И всё, что я видел до и после… он очень… ценит людей. И это мой главный аргумент. Подумай над ним. Я всё сказал. – Эд… – одними губами прошептала Крайтон, потрясённо качая головой. – Я не тороплю, я понимаю, – Эдвард снова прикрыл глаза. – Подумай. И возвращаясь к тому, с чего я начал. Это будет звучать абсурдно и по-детски, но Мустанг в этой чёрно-белой игре хороший, а Майер – плохой. Плохой не в смысле совсем плохой, он просто… Майер – вояка старой закалки во плоти, не видящий ничего, кроме своих дочерей и… и чести государства. Он счёл позором то, что Аместрис решается признать поражение и пойти на сделку с крохотным недогосударством – это вовсе не мои слова, как ты понимаешь, – и он нашёл гениальный выход – убить нас с Алом, чтобы фюрер решился стереть Милос с лица земли в попытке отомстить. Он уверен, что Рой пойдёт на это. И я знаю, что горе может его ослепить. Но ненадолго. И он возьмёт себя в руки. И… мы правда думали, что умрём. Поэтому оставили ему подсказки. Если всё прошло так, как мы задумали… то он поймёт. И… Быструю и немного сбивчивую речь Эда прервал негромкий, едва слышный стон. Джулия не успела даже головы повернуть, как Эдвард буквально в два прыжка оказался у кровати Альфонса. – Эдвард, что ты делаешь, тебе лежать надо! – Ал, Ал, как ты, братик? – не обращая внимания на сердитый окрик, Эд опустился на матрас и склонился над лицом растерянно моргающего младшего. – Я… я… Эд, мы же не… – медленно выдавил из себя Ал ещё непослушными губами, тревожно замерев. – Нет, Ал, мы не умерли. Мы живы. Мы живы, Ал, – Эдвард мелко подрагивающими пальцами левой руки сжал правую ладонь брата. Недоверчивый страх на лице Альфонса сменился широкой счастливой улыбкой. – Значит, Джулия тебя спасла… Значит, ты живой! Джулия Крайтон стояла у окна. Её сердце отчего-то до странности быстро бешено колотилось и щемило. Но она улыбалась, с белой завистью наблюдая, как расцветает такая же светлая улыбка на губах Эдварда, как резко севший Альфонс сгребает старшего в охапку, как оба брата смеются от радости найти друг друга живыми и почти невредимыми. То, чего она не могла видеть и пока ещё понимать, скрывалось в глазах Элриков. Им хватило всего одного взгляда перед тем, как заключить друг друга в объятия, чтобы высказать всё, что они чувствовали, – не выразимое иначе счастье, благодарность и любовь, доведённую в эту секунду (как и в любую другую, но с меньшей ясностью) до апофеоза.

***

– Сэр, вам нельзя сюда, – дорогу преградил высокий и худой как шпала парень в форме, висящей на нём, как вешалка, и ружьём наперевес – то есть, выглядящий до абсурда нелепо. – Генерал-майор запретил кого-либо к нему пускать… – Мне можно. – Нет, сэр, он сказал, что никому нельзя… – А если так?! – Мустанг с плохо сдерживаемой злостью рванул с плеч пальто, и рядовой так и обомлел, уставившись на его погоны. – Г… господин фюрер… – Так можно мне, наконец, войти?! – рявкнул тот. Хоукай привычным жестом опустила ладонь ему на плечо, но он на это никак не отреагировал. – Да, конечно, простите, сэр… – парень на ватных ногах с трудом отступил в сторону, пропуская фюрера и торопливо следующую за ним его команду. Рой, сбежав с поезда, ни перед чем сейчас не останавливался, широкими шагами преодолевая расстояние. Взгляд не цеплялся ни за что. Он знал дорогу. Он шёл к конкретному человеку. И сейчас он даже не счёл нужным стучаться, просто распахнув дверь. – В чём дело?! Я же запретил… Рой?! – Майер, – проскрежетал зубами тот, в два шага оказываясь перед столом и нависая над разом как-то уменьшившимся в размерах и внушительности генерал-майором. – Я… не понимаю, – пробормотал тот, проворачивая ключ в замке. Слава богу стол был глухой. – Я только утром отправил курьера с письмом… – Утром? Курьера? К чёрту всё, мне не важно! – глаза Мустанга просто метали молнии. Даже бывалому вояке Майеру стало в этот момент страшно. – Где они, Майер? Что ты с ними сделал? Что ты сделал с Элриками?! – Я? – генерал-майор, наконец, взял себя в руки: его лицо снова выражало холодную сдержанность. – Я сделал? Разве не ты их отправил сюда на… верную смерть? Разве не твой приказ был – провести переговоры с жителями Милоса? – Чёрт возьми, Майер! – Рой, не сдержавшись, схватил Майера за грудки, буквально вытащил из-за стола, подняв на воздух, и с силой тряхнул – до того он был в ярости. Риза ахнула за его спиной, Фьюри, Фарман, Хавок и Бреда обеспокоенно зашептались, но ему было всё равно. – Говори! – крикнул он так, что стёкла зазвенели. – Говори, где мои дети?! Это вырвалось у него непроизвольно, но заставило всех в комнате, включая самого генерал-майора затихнуть. Майер растерянно смотрел в чёрные глаза Мустанга. И только теперь на него начинало снисходить понимание того, что он сделал. «Я бы поступил точно так же, если бы речь шла о моих дочерях». Оказывается, он просчитался – фюрер был даже больше привязан к этим двум светловолосым мальчишкам, чем он мог предположить – он их любил. С одной стороны, Майеру это было даже на руку – теперь он сможет осуществить задуманное. Отец никогда не простит убийства своих детей. С другой… его сознание затапливала вина. И искреннее сострадание. – Ну?! – Рой снова зло тряхнул его. Майер сглотнул. – Рой, они… они мертвы. Оба. Их… подстрелили сегодня утром милосские снайперы. Он бы не хотел этого видеть, но не мог отвести взгляда, почти заворожённо следя, как в ужасе расширяются зрачки Мустанга. В какой-то момент генерал-майор машинально отметил, что руки, держащие его за форменный китель, начали мелко подрагивать. Наконец, Рой разжал пальцы, и Майер опустился обратно на стул, строго – за неуважение к себе – и в то же время тоскливо глядя на отступившего назад фюрера. Мустанг зажмурился на секунду, всем вдруг показалось даже, что его ноги вот-вот не выдержат, однако уже в следующее мгновение он выпрямился и спокойно негромко произнёс: – Прошу прощения, генерал-майор Майер, это было грубо с моей стороны. Где… тела моих подчинённых? – он прикладывал просто титанические усилия, чтобы звучать безэмоционально. Какая-то часть его сознания к тому же отказывалась верить в эту страшную новость до тех пор, пока он не увидит их собственными глазами. – Мы не смогли их забрать. Повстанцы нас опередили. Они едва успели перейти границу по мосту, когда… – Майер обречённо махнул рукой. – Вот как, – едва слышно выдохнул Мустанг, прикрывая глаза. После короткой паузы: – Отведите меня к мосту. Немедленно. Может, ему показалось, но в то время, как Майер отодвигал стул, чтобы встать, Рой ясно услышал тихий всхлип Хоукай.

***

– Господин фюрер, не… – Оставьте меня, майор Хоукай. Это приказ. – Но… – Приказ. – Есть, сэр, – Риза хмурила брови и сжимала губы, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. После того, как фюрер в третий раз потребовал оставить его в одиночестве, она всё же развернулась и направилась к команде, с опущенными головами стоящей возле стены полуразрушенного городского здания. – Я сожалею, – едва слышно произнёс Майер, стоящий всё ещё рядом с Роем на аместрийском краю моста. Он не лгал. Он мог отрешиться на время боя, он мог всё низвести до шахматных фигур – но сейчас он стоял рядом с живым человеком, которого он сделал несчастным, убив двоих детей. Да, он понимал. Он тоже видел в Эдварде и Альфонсе детей. Да и мог ли он смотреть на них иначе, когда у него самого были две дочери, немногим их младше, которых он и вовсе считал совсем малышками? Генерал-майор не был зверем. Он даже не был истуканом. И теперь вся ноша, вся вина и ответственность за содеянное обрушились камнем на его плечи. Мустанг передёрнул плечами. Он не отводил глаз, словно присыпанных пеплом, от границы, на которую ему указал Майер. Значит, там. Значит, они дошли до туда. И всего лишь… – Во сколько, вы сказали?.. – В семь часов и одну минуту, – шёпотом ответил тот. Всего лишь восемь часов и десять минут назад. Целых восемь часов и десять минут. Даже если бы он потребовал тут же, не дожидаясь утра, отправить поезд, он бы всё равно опоздал. – Я думаю, такое нельзя простить, – тихо продолжил Майер, наклонившись к самому уху Роя. Они были примерно одного роста, только генерал-майор несколько более плотного и коренастого телосложения по сравнению со стройным фюрером. – Я ведь… прав? – Конечно, – горько усмехнулся Мустанг, полностью поглощённый своими мыслями. Конечно нельзя. Он и не простит. Никогда не простит себе. Если уж начистоту, если он позволил себе назвать их своими сыновьями, то он по праву мог считать себя худшим отцом на свете («Хотя Эдвард, например, считал худшим Гогенхейма Светлого, но что я вообще несу?» – вдруг подумалось ему). И что толку? Он ошибся. Цена за ошибку – две жизни. На войне как на войне. Он даже не испытывал злости на милосцев сейчас. Чёрт возьми, это законы военного времени… о чём он только думал, когда отпускал их? Куда он глядел? Рассеянность Роя оказалась фатальной. Майер истолковал его слова так, как ему это было нужно. Он отдал честь. – Будет сделано, сэр! – Что?.. А… да, хорошо… оставьте меня одного, генерал-майор, – фюрер слушал его вполуха. Там была черта. На этот раз он снова не смог отрешиться. Слишком велика была его личная потеря, чтобы он мог. Майер ещё раз щёлкнул каблуками. – Так точно! Только позвольте совет, сэр… – Да. – Не переходите черту. Вы нам нужны живым. – Я учту. – Разрешите идти? – Идите, генерал-майор. Наконец-то он остался в одиночестве. Солнце нещадно, издевательски пекло голову. Было адски жарко для мая, но Рой даже не расстегнул форменную куртку. Всё это такие мелочи… Он занёс ногу над каменным мостом и шагнул на него. Вот здесь они оба шли ещё так недавно. Знали ли они, что идут умирать? Знали ли они, что их убьют? Что думал в этот момент Эдвард? Какие глаза были в этот момент у Альфонса? Верили ли они до последнего?.. Мустанг остановился перед глубокой насечкой на камне. Дождя ещё не было, а значит… он присел на корточки. Здесь. Неужели здесь? – Неужели ты ошибся, Эдвард? – горько прошептал он, качая головой. – Неужели вы были не правы? Почему же они в вас… стреляли? Может, это была ошибка? Может, это было сгоряча… может, их тела потом потому и забрали, что поняли, кто это был? Рой внезапно вздрогнул и упал на колени. Глаза, бесцельно разглядывавшие каменистую поверхность, зацепились за несколько тёмных пятен по ту сторону границы. Мустанг по инерции потянулся было к ним, но бросил руку на полпути. Нельзя. Но он точно знал теперь, что это. Не в первый раз было видеть следы крови на светлом камне под горячими солнечными лучами. Не в первый. Но знать, что это место смерти, место убийства дорогих тебе людей?.. Рой оперся ладонями о мост и склонил голову. И что, это конец? Сколько раз они возвращались буквально с того света? Неужели теперь всё совсем кончено? Эдвард больше не будет смотреть на него обиженно или весело из-под сведённых светлых бровей, огрызаясь или бросая очередную колкость. Альфонс больше не будет заразительно смеяться, неловко пожимая плечами. Старший никогда не возмутится на шутки по поводу своего роста. Младший никогда не станет мечтательно вздыхать от аромата свежей выпечки. Эд не будет рядом. Ал тоже. Никогда? Фюрер поднял над головой трясущуюся руку в белоснежной перчатке с красными линиями алхимического круга. Никогда. Больше никогда. Он зажмурился как от резкой боли и щёлкнул пальцами. – Что он делает? – с любопытством спросил у Хавока какой-то молоденький офицер из личной охраны генерал-майора. Тот мрачно взглянул на него исподлобья и ничего не ответил.

***

– Вот здесь они провели прошлый день. Это самая удобная комната из всех, что у нас есть… здесь их вещи. И, я думаю, вы, фюрер, могли бы здесь остаться… – Останусь, – безэмоционально ответил Мустанг. – Со мной также останется майор Хоукай, поскольку здесь две кровати. Прошу вас выделить остальным моим людям места, генерал-майор. Бреда, Фарман, Фьюри, Хавок – жду вас через полчаса здесь. Генерал-майор Майер, спасибо за помощь, после этого вы можете быть свободны. – Слушаюсь, сэр, – Майер отдал честь и вышел из комнаты, жестом позвав за собой остальных. В комнате остались только Мустанг, сидящий на кровати и спрятавший лицо в ладонях, как только все вышли, и Хоукай, неподвижно замершая у окна. Когда шаги стихли, она обернулась и севшим голосом позвала его: – Рой… – Я знаю, ты скажешь, что надо взять себя в руки, но я не могу. Я виноват. Это… это кошмар. А главное – это неправильно… я ведь фюрер, ты понимаешь? Я должен понимать, что это война. А я… я не могу. Не могу, как ты ни уговаривай, так что даже не пытайся. – Я вовсе не об этом, – майор сглотнула, подходя к фюреру. – Я о том, что… Рой, их здесь не было. – Что? – Мустанг отнял руки от лица и потерянно посмотрел на неё снизу вверх. – Что ты имеешь в виду? – Я имею в виду, что здесь всё в пыли. Эту комнату давно не открывали. Если бы они были здесь, то, даже если бы они не стали наводить здесь порядок, на полу в пыли остались бы их следы… а их нет. И их чемоданы стоят так, словно… словно их только что туда поставили и никогда здесь не открывали. Они одновременно подняли взгляд на два чемодана, стоящих у ближней тумбочки. В том, что они принадлежали братьям Элрикам, сомнений не было, – на чемодане Эдварда даже отсюда было видно процарапанные сбоку инициалы, вырезанные им ещё чёрт знает когда, а на металлическом замке чемодана Альфонса виднелся вытравленный им с пару месяцев назад знак Фламеля – просто так, от нечего делать. Но вокруг них действительно комками валялась неубранная пыль. Мустанг резко встал на ноги. – Мне это не нравится, Риза. И я не хочу спрашивать об этом у Майера. Давай… – Взглянем? – тихо подхватила она. – Да, – болезненно скривил он губы. Никогда в жизни он бы не позволил себе лезть в вещи Элриков без их прямой на то просьбы. Особенно это касалось Эдварда – Мустанг как-то взял зачем-то ручку с его стола, а потом выслушал получасовую гневную тираду о личной собственности. Но теперь выбора не было. – Это… Рой, это… письма… – Хоукай растерянно сжимала в руках груду листков, лежащую поверх вещей Альфонса. – Наверное, те, о которых сказал Майер, что ему сказали Эд и Ал, что они хотели бы на всякий случай… Рой осел на пол и озадаченно нахмурился. – Постой-ка. Что-то тут очень сильно не сходится. Мы получили сигнал около трёх часов ночи. Убили… их в семь. И они… написали письма? Но ещё за сутки до этого, когда мы их видели, они были так уверены в том, что всё пройдёт хорошо, что они справятся, что им и в голову не могло прийти оставлять какие-то письма – они даже сказали что-то вроде «до скорого»… Что произошло такого, что они ночью вдруг ни с того ни с сего поняли, что их… убьют? – Мустангу было больно об этом думать и ещё больнее говорить, но разрывавшая его сердце последний час боль переставала так резать, становилась тупой, и он мог, приходя понемногу в себя, посмотреть на это критически. – Я тоже не понимаю. Это на них непохоже. Ты же знаешь их. Они столько раз лезли в самое пекло, они через столько всего прошли, что… что… господи, – Риза сморгнула слёзы, пробегая глазами одно из писем. – Что такое? – Это… письмо тебе. – Мне?! – Тут есть госпоже Кёртис и её мужу, Винри, госпоже Пинако, Марии Росс, Армстронгу, Грейсии и Элисии, Ческе, Розе, мне, короткие Фарману, Хавоку, Фьюри и Бреде и большое, на нескольких листах – тебе. – Мне?.. они написали мне?.. – ошарашенно выдавил из себя фюрер, протягивая руку. – Да. Что тебя так удивляет? – Риза вздёрнула брови, передавая ему листки. – Кому бы им ещё писать, как не тебе? – Не знаю, мне казалось… – пробормотал Рой, жадно хватаясь за плотные листы бумаги и начиная читать. Повисла тишина. Майор тоже читала – то, что написали ей. Это было небольшое, но тёплое письмо. Она уронила на него несколько слезинок и подняла было голову, чтобы поделиться с Мустангом удивлением, какой хороший у мальчиков слог и какие они, оказывается, бывают искренние, но тут же отвела глаза, чтобы не ставить его в неловкое положение. Потому что фюрер в кои-то веки не мог прятать свои эмоции. Потому что по его щекам градом катились слёзы и он постоянно кусал губы, чтобы сдержать хотя бы вздохи и не дать даже ей понять, до какой степени ему сейчас больно. Хотя она, конечно, понимала. – Идиоты малолетние, – наконец, в сердцах бросил он. Риза перевела на него удивлённые недоумевающие глаза и грустно улыбнулась. С голосом ему удалось справиться. А вот глаза Рой прикрывал левой ладонью, пока правая бережно складывала два листка, исписанных мелким аккуратным почерком (несомненно, принадлежавшим Альфонсу), и три – чуть более крупным и витиеватым (как ни странно, почерк у Эдварда был довольно мягким), чтобы затем сунуть их за пазуху. – А ты старый идиот, да? – Всё верно.

***

– А твой брат… – Я его больше не видела с тех пор, – Джулия тряхнула головой, и огненные пряди упали ей на лицо. Она отвела их руками и исподлобья взглянула на Альфонса, полулежащего на своей подушке. – Но я всё же благодарна ему. Он ведь ушёл в Клету, как говорят. И мне кажется, если бы не он, они бы тоже с нами воевали. А так – только выдерживают блокаду… – По-моему не слишком явное проявление братской симпатии, нет? – Эдвард, наотрез отказавшийся возвращаться обратно в свою постель, сидел в ногах у Ала, прислонившись спиной к стене. – Это всё, что можно сделать в такой ситуации. И это уже много, – сухо отрезала Крайтон, поджав губы. Она сидела на стуле возле койки младшего Элрика и могла видеть их обоих. Правда, взгляд её чаще задерживался на Альфонсе – и Эдвард прекрасно её понимал. Во всяком случае, когда она смотрела на Ала, он замечал в её глазах какое-то смущённое любопытство и тепло, которых не было, когда она смотрела на него. Он, может, уже даже начинал ревновать в глубине души, но внешне был совершенно спокоен. – Не сердись, Джулия, – Альфонс отставил пустую тарелку на тумбочку и мягко наклонил голову. Сейчас настроение у него было самое что ни на есть умиротворённое. Далеко не последнюю роль в этом играл тот факт, что Эдвард, сам того не замечая, машинально водил пальцами вдоль его левой ноги. Это мало того, что сводило на нет болезненную напряжённость мышц, так ещё и успокаивало и приводило младшего в тихий восторг. Он вообще всегда очень внимательно относился к каким-то мелким деталям и жестам. Плюс ко всему этому Джулия принесла им обед – и, вопреки её скромным извинениям за его качество, он оказался достаточно сытным и вкусным. Эд со своим справился довольно быстро (что на него было не похоже, но просто на этот раз Крайтон разговаривала с Алом, а не с ним, а он мешать не хотел), а вот Ал только доел последнюю ложку похлёбки и теперь с благодарностью улыбался девушке. – Спасибо, это правда было очень вкусно. А извини потому, что я совсем не знаю, что у вас тут происходило. Да никто у нас не знает. Только в самых общих чертах. Я, честно говоря, искренне удивлён, как тут у вас всё опрятно и прилично, особенно по сравнению с нашим Тейбл-сити. – Да ну, брось, у нас всё очень бедно и просто, – Джулия даже закраснелась и опустила глаза. – Там у вас, в Аместрисе, по крайней мере есть возможность что-то поставлять, а мы… здесь всё приходится делать своими руками. Это тяжело, но вулкан нас спасает – он даёт энергию для электричества и, не поверите, так удачно подогревает почву, которая здесь есть, что мы собираем по пять-шесть урожаев в год… да, плато довольно большое, к тому же мы задействуем восточный и северный склоны, которые не может обстреливать Аместрис. И всё-таки у нас вовсе нет никаких условий. Мы спим на простых деревянных кроватях, в душ ходим всего раз в пару дней, а… – Джулия, поверь нам, пожалуйста, – по сравнению с Тейбл-сити сейчас это пятизвёздочный отель, а не отсутствие условий, – с чувством произнёс Эдвард, сжимая чуть сильнее лодыжку Альфонса так, что тот даже поморщился. – Ой, прости, Ал, я не специально… – он разжал пальцы и извиняюще опустил ладонь на ступню брату. – Так вот: чтобы ты понимала, мы с Алом спали в каком-то сарае. Всё, что нам смогли выделить, – это был матрас пятисантиметровой толщины и два тонких одеяла, да и на том спасибо. Про душ я вообще молчу – там он принят раз в неделю в лучшем случае у военных, и, когда мы спросили, а где можно помыться с дороги, Майер посмотрел на нас как на… на… ну я даже не знаю… – Как на избалованных роскошью чокнутых аристократов, – хмыкнул Альфонс, прикрывая глаза от удовольствия чувствовать тепло пальцев старшего на своей коже. – Да, именно. И при этом, когда мы пошли в этот душ – я бы сказал скорее, что это здание, готовое в любую секунду рухнуть тебе на голову, – мы ещё с полчаса вынуждены были просто лазить по стенам и потолку с тем, чтобы сделать это место приемлемым для гигиенических процедур – в том смысле, что спасибо Винри и Хейдерику, что приучили меня держать в чемодане минимум инструментов. И неудивительно, что от сборища военных несёт так, что, простите, одно это должно отпугнуть врага, хотя ближний бой, как я понимаю, здесь у вас неактуален… Да что сборище военных – у самого Майера в кабинете стоял не самый приятный душок, а он генерал-майор! – В самом деле? – Джулия растерянно переводила взгляд со старшего Элрика на младшего и обратно. – Но… я не понимаю: ведь Тейбл-сити связан со всем остальным Аместрисом, разве туда не выделяется финансирование?.. – Выделяется, да ещё какое, лично видел по бумагам, написано – на обеспечение гигиены и условий жизни личного состава Западного штаба… – Альфонс смотрел на неё из-под полуопущенных век. – Туда идут огромные деньги, которыми можно каждого солдата отдельной квартирой обеспечить и каждый день рябчиками кормить с красным вином и мороженым на десерт… Но все эти деньги уходят вовсе не на личный состав, а на обновление и поддержание в рабочем состоянии вооружения. Майер просто помешан на этом. Его солдаты недоедают, не досыпают, живут в грязи, страдают от блох и вшей – зато, зато… мне удалось краем глаза заметить вход в гаражи. И, честно признаться, мне стало жутковато от этого зрелища. Да и сами солдаты постоянно между собой только и обсуждают, как они будут чистить очередной танк или броневик… И его дочери только и рассказывали нам, что их папа только и покупает, что вооружение, оружие и орудия… – У этого человека есть дочери? – изумлённо перебила его Крайтон. – Да, две девочки-близняшки, старшую зовут Ния, а младшую Мия, им по шестнадцать лет, – Эдвард потянулся, зажмурившись. – Внешне – одно лицо, а характер – небо и земля. Всю жизнь живут в Тейбл-сити. Их мама умерла вскоре после родов, и их стал воспитывать отец и тётушка Линда, прекрасная женщина, вчера весь день пытавшаяся нас накормить как можно сытнее. А эти девочки, они, ну… Стоило нам появиться, как младшая бросилась на нас как на добычу, – фыркнул он, вспоминая знакомство с Майерами. Но тут же, впрочем, посерьёзнел. – И закончила она тем же… не знаю, как ей удалось пробраться через толпу этих балагуров вокруг нас, но она сумела всё же кинуться Алу на шею… – Да, я вообще не понял, что происходит, – хмыкнул Альфонс, сцепляя пальцы. – Я не знаю, что ты ей сказал, но, похоже, она тебя услышала. – Я ей сказал, чтобы она передала полковнику… да чёрт возьми, фюреру, что часы в столе. – А, часы… ты думаешь, он приедет? – Не сомнева… – Так вот как, – громко кашлянула Джулия, заставив обоих Элриков уставиться на неё. – Получается, вы… доверились дочери вашего врага? – Не думаю, что они в курсе всего, что делает их отец. Здесь важнее была тётушка Линда, – Ал пожал плечами. – К тому же, я думаю, больше довериться нам в этот момент было некому. – А они красивые? – вдруг ни к селу ни к городу спросила Крайтон, пристально глядя в глаза Альфонсу. Тот едва не поперхнулся воздухом, в недоумении переглянувшись с братом. Эд беззвучно хихикнул, позволяя Алу самому ответить на столь щепетильный вопрос. – Ну… во-первых, скажем так, я считаю, что не бывает некрасивых людей, особенно девушек, – Альфонс чувствовал, что краснеет под строгим взглядом Джулии, но упрямо не отводил глаз. – Во-вторых, да, они красивые хотя бы в силу того, что следят за собой. А в-третьих, у этого вопроса есть подтекст, поэтому я тебе на него тоже отвечу – нет, мы не влюбились, и больше того, вчера я накричал на них за то, что мне надоело, что они вешаются нам на шею и вообще. Я достаточно подробно ответил на твой вопрос? Джулия вдруг вспыхнула как маков цвет и отвернулась к окну. – Да… простите, я сама не знаю, чего это я… – Альфонс, однако, заметил, что она не просто закраснелась, – она улыбалась. Эдвард тоже это заметил, поэтому насупился, скрестив руки на груди. Быстро же она перешла к флирту. Ал, недовольный таким положением дел, покосился на него с вопросом в глазах, а увидев, что брат дуется, подавился смешком и многозначительно подмигнул ему. Этого было достаточно, чтобы Эд оттаял и вернул руки на место, правда, всё ещё сердито хмуря брови. – А ты… вы… расскажите, что с вами было последние четыре года, – Джулия развернулась, когда смогла взять себя в руки. На её щеках всё ещё горел румянец, но она уже вполне дружелюбно смотрела на них. – Даже больше, наверное… мы не читаем газет, потому что им неоткуда взяться, но… произошло что-то непонятное, как будто время прыгнуло назад… Я проснулась первого января этого года, чтобы обнаружить себя на четыре года младше, чем думала о себе тридцать первого декабря… – В науке это теперь называют «парадоксом Элриков», – неловко пожал плечами Ал. – Так это были… – За последние четыре года в широком смысле слова столько всего произошло, Джулия, что этот рассказ затянется очень и очень надолго, – Эд задумчиво уставился в стенку. – Но ведь мы никуда не… – Можно? – её слова прервал стук в дверь и громкий голос. Элрики вопросительно уставились на Джулию, та вздохнула и кивнула им. – Да, Ролан, войди. – Я принёс одежду, как ты и просила, – на пороге палаты стоял высокий нескладный парень с чёрными коротко стриженными волосами и крайне сердитым выражением лица. Он бросил на Элриков взгляд, полный такой злобы, что они даже растерялись. Эд выгнул бровь в недоумении, а Ал инстинктивно вжался в подушку. В руках парень действительно держал какой-то свёрток. – Спасибо, Ролан, оставь на тумбочке, – Джулия неловко махнула рукой на ближайший столик. – И, хм… прости, что я тогда на тебя накричала. Конечно, это был не ты. Я просто испугалась. – Ничего, – уголок губ Ролана дёрнулся, но злобы во взгляде от этого меньше не стало, пока он шёл к тумбочке и клал на неё какие-то вещи. – Зайди сейчас ко мне, мы поговорим с тобой. – Хорошо, – он развернулся, всем своим видом демонстрируя явное презрение к братьям. Уже перед тем, как выйти, он, не оборачиваясь, процедил сквозь зубы: – Я бы на твоём месте был бы с ними поаккуратнее. Они же аместрийцы. Я вообще не понимаю, зачем ты их спасла. – Ролан! – строго крикнула Джулия, но парень уже скрылся из виду, хлопнув за собой дверью. Девушка шумно вздохнула и с совершенно несчастным видом взглянула на озадаченных Эдварда и Альфонса. – Он… простите. Он ничего не знает, только… – Это нормально, – тихо ответил Эд. – Если он видел, как люди в форме Аместриса только убивают дорогих ему людей, ничего удивительного в том, что он нас заочно возненавидел. – Но это неправильно! – едва не плакала Крайтон. – Это нацизм! Везде есть хорошие и плохие люди, и у вас, и у нас… Я поговорю с ним, он извинится, он поймёт, если узнает вас получше… – Джулия, не вздумай заставлять его извиняться, – строго нахмурился Ал. – И не стоит даже пытаться вынуждать его с нами общаться. Это унизит его. А он подросток. Да о чём я, мы совсем ненамного старше его, это будет коробить и заставит его возненавидеть нас ещё больше, какими бы белыми и пушистыми мы ни пытались казаться. – А лично у меня к тому же нет никакого желания выглядеть белым и пушистым, потому что я не плесень, – ввернул Эд, разрядив обстановку и заставив брата и Джулию прыснуть от смеха. – То есть я, по-твоему, вполне на плесень похож! – Ал, давай признаем, что плесень или нет, но белый и пушистый ты в куда большей степени, чем я! – Вот ты так, значит? – Так, всё, мальчики, – Крайтон, посмеиваясь, встала. – Я всё же пойду поговорю с Роланом. Не буду заставлять его ничего делать, хорошо, только вы тогда не воспринимайте все его слова на свой счёт… – Ой да ладно тебе, что только про нас не говорили, мне с одиннадцати лет каждый встречный и поперечный взрослый считал нужным прочесть нотацию на тему того, что я такой… маленький… – сквозь зубы выдавил Эдвард. – А уже «армейский пёс»… – В любом случае, я понимаю, что это очень неприятно, – Джулия вздохнула, наблюдая, как Ал сочувственно похлопывает Эда по плечу, приговаривая «Ну всё уже, всё, не маленький ты, вырос». – Там Ролан принёс вам одежду. Она, может, будет вам не по размеру, но не ходить же в форме? – Мы поправим, алхимия поможет, – Альфонс кивнул, не убирая ладони с плеча мрачного как тучка на ясном небе Эдварда. – Хорошо, да… А потом дождитесь меня, я приду отведу вас в вашу комнату – только простите, что можем выделить одну на двоих, и там, к сожалению, одна двуспальная кровать, а не две односпальных… – Ничего, нам не впервой, мы дома часто на одной кровати спали, – у Ала покраснели уши, а Эд просто отвернулся от Джулии, едва сдерживая истеричный смешок. Ну да, ну да, дома, спали… Весьма кстати, не придётся прыгать по кроватям, если кто-то неожиданно с утра постучится. – Да? Ну… что ж, тогда до скорого, – Джулия помахала им рукой и скрылась за дверью. – И не делайте резких движений, может голова закружиться! – донёсся её голос уже из коридора. – Да-да, спасибо, не переживай! – крикнул ей вслед Альфонс, глядя исподлобья в глаза Эду. – Ну и чего ты ржёшь? – тихо поинтересовался он, хотя у самого губы подрагивали, готовые вот-вот расползтись в широкой улыбке. – Да так… просто… не впервой… – Эдвард подался вперёд, уткнулся носом в плечо младшему и затрясся от уже не совсем беззвучного смеха. – Действительно, что как не родные… – Балбес ты, Эд, – Ал обнял его за талию и, поддавшись обаянию старшего, тоже рассмеялся. – Но ведь я даже не соврал и не приукрасил!