Большой Запад

Гора горевала (а горы глиной

Горькой горюют в часы разлук),

Гора горевала о голубиной

Нежности наших безвестных утр.

Гора горевала о нашей дружбе:

Губ — непреложнейшее родство!

Гора говорила, что коемужды

Сбудется — по слезам его.

М. Цветаева

– Хей, Ал, я совсем забыл – мне нужно проверить кое-что в своей записной книжке, – Эдвард, отсмеявшись вместе с братом и Джулией над очередной шуткой, подмигнул младшему. – Вернусь через минут пятнадцать… – Вот тебе прямо горит! – Альфонс слегка покраснел, смущённо улыбаясь старшему. Конечно, он понимал, что ничего такого срочного нет – просто Эд хочет оставить их тет-а-тет, как тогда, четыре года назад. И, кажется, даже не ревнует – разве что в шутку. – А знаешь, Эд, раз уж ты туда идёшь, прихвати с собой мои форменные перчатки – я их оставил в кармане брюк, а ведь я их ещё не показывал Джулии… – Ал, ты балбес, – беззлобно фыркнул Эдвард, грозя ему пальцем. – Какого чёрта ты их не переложил? Это же второй усилитель алхимии, тебе что, лишним будет? – Ну не ворчи, братец, ну забыл, с кем не бывает! – Ладно уж, принесу. Не скучайте тут без меня, – Эд отвесил на прощание брату лёгкий подзатыльник, помахал рукой Джулии и скрылся в толпе. – Эй, это-то за что? – крикнул ему вдогонку Ал, проводя рукой по своим волосам. – А за всё хорошее! – донёсся откуда-то издалека ответ. Джулия прыснула от смеха. – Ал, у тебя такой хороший брат! Тебе очень с ним повезло, – она подняла на Альфонса глаза и улыбнулась. – Он не хороший. Он лучший. А что повезло – да, ты права, – согласился Альфонс.

***

Эдвард напевал себе под нос какую-то приевшуюся мелодию, вышагивая в одиночестве по пустым тёмным коридорам, – все сейчас были в большом зале. Правильно, должен же быть хоть какой-то отдых у людей? – Тьфу, чёрт, пристала, – пробормотал он себе под нос со смешком, отпирая дверь в их с Алом комнату. – Удивительно, конечно: в Тейбл-сити для нас даже в казарме места найти не могли, а здесь целую комнату выделили… Да ещё какую! Лунный свет заливал широкую кровать, покрытую заботливо вывязанным женскими руками одеялом, на стенах висели какие-то картинки, нарисованные детьми, на одной из двух изящных деревянных тумбочек стоял графин с водой. Возле окна стояло что-то приспособленное под мусорное ведро. Видно было, что этому месту старались придать уютный вид. Чувствовалась забота. «Какой контраст с кабинетом нашего досточтимого сурового генерал-майора», – подумалось Эду. На стуле слева от кровати, то есть, ближе к нему, висела аккуратно сложенная форма Альфонса. Острое зрение Эдварда позволило ему даже в темноте заметить, как через карман перевешиваются белоснежные перчатки – Джулия, наверное, делала это впопыхах, поэтому не стала разглядывать их вещи, но бытовая алхимия у неё действительно получалась великолепно – не было и следа пятен крови. – Говорю же, дурак… – с особой нежностью пробормотал старший Элрик, подходя ближе. А глаза у него какие… он действительно сейчас вовсе не ревновал младшего к Джулии просто потому, что Ал на него так взглянул напоследок, что всё и без слов было ясно. – И за что он меня так любит? Эд подцепил кончиками пальцев перчатки и вытащил их из кармана. Только вот они, видимо, потянули с собой ещё что-то – похоже, Альфонс по рассеянности сунул туда же платок, упавший теперь на стул перед Эдвардом. Тот привычно фыркнул, закатив глаза, и взял было аккуратно сложенную белую ткань, чтобы вернуть на место, но вдруг почувствовал, как сердце пропустило удар. Пальцы нащупали что-то жёсткое, словно заскорузлое. Крайтон не стала бы лазить по их карманам, поэтому он был немного смят. «Ну вот, я опять накручиваю», – поморщившись, отругал себя Эд, но ничего не мог с собой уже поделать – пальцы помимо его воли развернули платок. Сердце замерло на секунду, а затем забилось в таком бешеном ритме, что Эдвард, со стоном схватившись за виски, осел на пол. Это не смешно. Совсем не смешно. Быть этого не может. Старший Элрик не мог оторвать застывшего в ужасе взгляда от кровавого пятна на белой ткани.

***

– Альфонс, можно глупый вопрос? – Джулия, отсмеявшись, смущённо поправила прядь за ухом. – Конечно, – Ал, улыбаясь, махнул ей рукой. – А если немного или много бестактный? – Ну… давай, что уж. – А Эд обручён, да? Брови Альфонса взлетели на лоб от изумления. Впрочем, он тут же усмехнулся. – Ну… в целом, можно сказать и так. – И это серьёзно? – Уж куда больше… – А ты с ней знаком? Ал слегка завис, потому что что он должен был ответить на вопрос, знаком ли он сам с собой? Ну не говорить же… уж точно не сейчас. – Знаком, разумеется. И давно. – Это, наверное, та девушка, Винри, что приезжала за вами?.. – Что? Ты её помнишь? То есть… – младший Элрик кашлянул, скрывая своё смущение. – На самом деле нет, не она. – Тогда я, наверное, её не знаю, а жаль… – Джулия опустила глаза, улыбаясь. Альфонс кусал губы. Ему не хотелось ей врать. Но сказать правду… а может, всё же стоит? – Джулия, я… – у него внезапно заслезились глаза, он обречённо подумал: «Опять» и схватился за грудную клетку, заходясь болезненным хриплым кашлем. Когда он справился с собственными лёгкими, то, подняв глаза, встретился с не просто испуганным – а словно догадывающимся сине-зелёным взглядом Крайтон. – Ал, это ведь не то, о чём я думаю?.. Скажи, что нет. – Боюсь, что… – Ал виновато опустил глаза и тихо, чуть не шёпотом, ответил. – Скорее всего, это именно то. После долгой, почти минутной паузы Джулия выдавила: – Боже, Ал, какой ужас… А… Эд знает? Альфонс отрицательно замотал головой. – Нет. Не знает. И не должен знать. Ему будет слишком плохо, если он узнает. – Но ведь… рано или поздно он всё равно поймёт, и ему будет совсем плохо. Не лучше ли… – робко, неуверенно спросила девушка. – Я боюсь, Джулия, – вдруг признался ей Ал, сжимая виски пальцами. – Я… я так боюсь сделать ему больно. Особенно после всего, что было, после февраля и марта… – После февраля? Сделать больно? О чём ты? – нахмурилась Крайтон. – Эд говорил, что ты его спас… – Он тебе говорил, что случилось? – вскинул голову Альфонс. – Он сказал, что его похитил гомункул, ты нашёл его и… буквально спас ему жизнь? Он говорил, что ты святой и что он в жизни не сможет показать тебе, как он благодарен… – Идиот, – одними губами произнёс младший Элрик, зажмуриваясь. – А он не сказал тебе, из-за кого всё это произошло? – Нет… – Это всё произошло из-за меня, – распахнув веки и глядя прямо в глаза Джулии, резко и жёстко сообщил Ал. – Из-за меня его похитили. Из-за меня его пытали. Из-за меня над ним так издевались, что он предпочитает даже близко не вспоминать о феврале этого года. Из-за меня он несколько раз едва не умер, опять из-за меня. Из-за того, что я наговорил ему гадостей в приступе злости, несправедливых эгоистичных гадостей, и не остановил его, когда он ушёл… а потом было слишком поздно. Джулия, я ужасный человек. Я чуть не убил моего старшего брата, дороже которого у меня на этом и том свете никого нет. – Ал, ты… не должен себя в этом так винить, – у девушки в глазах стояли слёзы. Она положила ладонь Алу на плечо. – То, что вы поссорились, не делает тебя виновным во всех остальных последствиях. Не делает. Разве Эд тебе это не объяснил? – Он постоянно мне об этом твердит и считает виноватым себя в том, что я так боялся за него. Потому и идиот – что недооценивает всё то, что этот… этот… гад с ним сделал, – кулаки у Альфонса невольно сжались. – Вы оба не правы. Ни один из вас не виноват, – Джулия растроганно погладила его по руке. – Вам так повезло друг с другом. Вы не должны думать о вине. Вы постоянно жертвуете жизнью друг ради друга – сколько вы мне всего рассказали… он готов умереть ради тебя, ты готов умереть ради него – да зачем же вы вините каждый себя? Радуйтесь просто, что вы оба живы и вместе! Ал грустно усмехнулся. Конечно, она была права. Даже не подозревая при этом, насколько. – Спасибо, Джулия. – Не за что. И скажи ему, Ал. Не надо скрывать. Вам обоим потом будет намного больнее… вот мне сейчас больно, – чистосердечно призналась она. – Тебе? – Альфонс слегка приподнял бровь. – Да, мне. Ты ведь мой… друг. Я вовсе не хочу тебя терять. А ты… сколько ты уже так? – Месяц, – младший Элрик снова опустил глаза. – Месяц, как я начал кашлять. Недели две назад с кровью. Сначала я думал, что это просто простуда, а потом… я ведь знаю, что это сейчас не лечится. И я не хотел… – Целый месяц… – горько поджала губы Крайтон. – Знаешь… я ведь многому научилась в медицинской алхимии за последние годы. Я умею лечить самые сложные внешние раны. Но внутренние болезни… прости. – Ничего. Я и не рассчитывал. Я даже особо не помнил, что ты так сильна в медицинской алхимии. – И всё-таки… если позволишь, можно я посмотрю? – Что? – Твои лёгкие. – Ты… можешь? – Да. Тебе не нужно ничего делать, я просто прикоснусь руками к грудной клетке… – Хорошо, – Ал с удивлением чуть-чуть повернулся к ней и позволил её рукам лечь поверх своей рубашки. Джулия закрыла глаза, сосредотачиваясь на своих ладонях. Через минуту она широко их распахнула и с горечью покачала головой. – Ох, Ал, мне так жаль… – Всё очень плохо, да? – тот дёрнул уголком губ. – Да, – честно тихо призналась она. – Тебе… тебе жить не дольше двух месяцев. Навскидку. Может, меньше… – она казалась глубоко потрясённой. Альфонс очень туманно понимал причину такого искреннего и глубокого сожаления, которая на самом деле была в том, что Джулия… влюбилась в него. Она влюбилась ещё четыре года назад, когда он сам с братом и она были детьми, а теперь… когда она его только увидела, живого, настоящего, раненого, всё воскресло с новой, ещё более мощной силой. А теперь… – Вот как… – Ал тяжело вздохнул. Всего лишь два. Два месяца, в лучшем случае, на то, чтобы побыть с Эдом. Любой любви свойственен эгоизм – пока Джулия думала о нём, у него обливалось кровью сердце от мыслей о брате. И всё-таки… он всё ещё здесь. Живой и настоящий. Он запрокинул голову и широко улыбнулся. – А знаешь… я ведь всё ещё живой. Я не хочу хоронить себя раньше времени. Давай лучше жить, пока можем. Жизнь всё равно рано или поздно закончится. В моём случае, наверное, рано – а всё-таки я её, короткую, странную и неправильную, всей душой люблю! – Какой ты сильный человек, – сквозь слёзы улыбнулась ему Крайтон. – Я? Да вовсе нет, просто… Джулия, не плачь, что ты-то меня хоронишь раньше положенного? – он укоризненно погрозил ей пальцем, заставив прыснуть от смеха – больно комичную гримасу состроил. – Так-то лучше. Давай-ка я лучше тебе расскажу, как мы с Эдом ездили по всему тому свету в поисках пропавшей ядерной бомбы? – Звучит жутко и жутко интересно… расскажи! – Ну так вот…

***

– Да, вот так! – смеялся Альфонс, только что закончив рассказывать одну из самых весёлых сцен из их с Эдвардом путешествий. – Невероятно! – Джулия вытирала слезящиеся от смеха глаза. – И… о, а вот и Эдвард! Эд, иди к нам! Ал обернулся, ища глазами старшего брата. Когда он встретился с ним глазами, улыбка на его губах тут же угасла, уступив место беспокойству. – Эд, что-то не так? – Что? Нет, всё в порядке, – вымученно улыбнулся подошедший к ним сзади Эдвард. Джулия удивлённо покосилась на Альфонса. Ей причины для такого вопроса не были ясны – ведь Эд вроде был спокоен. Но Ала провести было сложно, поэтому старший быстро опустил глаза и, продолжая кривить губы в неестественной усмешке, протянул младшему его перчатки. – Держи, дурак, и больше не оставляй. Не то, чтобы мы сейчас были в абсолютной безопасности, чтобы ты этим пренебрегал. – Спасибо, Эд. И всё-таки?.. – Альфонс нахмурился. – Ты что-то… – Да нет, всё правда в порядке, я просто задумался о своём. Пойду пропущу пару стаканов, меня Ватонан звал. Присоединюсь к вам чуть позже, – Эдвард заставил себя поднять глаза и быстро взглянуть в лицо сначала Алу, а затем и Джулии, чтобы не показаться уж совсем невежливым. – Прошу прощения, просто надо немного расслабиться! – и он быстро скрылся за спинами других людей в сторону столов. – Да что с ним такое? – растерянно пробормотал Альфонс, сжимая в руке перчатки. – А разве что-то не так? – вслух удивилась Джулия, немного наклонившись к его плечу. – Мне показалось, что он какой-то бледный. И взгляд у него… не знаю, – Ал тряхнул головой и повернулся к ней, обеспокоенно кусая губы. – Тебе так не кажется? – Нет, я этого не заметила. Я думаю, он действительно просто задумался о чём-то, – та озадаченно пожала плечами. – Да? Ну… может, ты и права. Я просто за него беспокоюсь. Но… ладно. Вот они, – младший Элрик протянул перчатки восхищённой Крайтон, которая, будучи алхимиком, в отличие от Майера могла оценить их по достоинству, причём полностью, включая подкладку, на которой при помощи трансмутации был-таки вытравлен алхимический круг – не очень-то нужный, но довольно полезный. Однако всё-таки тяжёлый, мрачный взгляд брата не давал Альфонсу покоя. – Ещё, – коротко попросил Эдвард, кидая деньги на стойку и мутным взглядом уставился куда-то перед собой. Ватонан, сегодня распоряжавшийся спиртным, поставил перед ним третью кружку пива и озадаченно кашлянул. – Эй, Эдвард, у тебя всё нормально? Ты выглядишь подавленным. – Всё в норме. Это просто следствие предательства. Я не ожидал от Майера такой подлянки, – безразлично сообщил тот, подвигая стакан к себе. Взгляд его вдруг зацепился за бутылку за спиной повстанца. – Это что? – Где? – Ватонан обернулся. – А, это… ядрёная смесь. Что-то вроде коньяка домашней выделки. Я бы тебе не советовал. – Знаете, дайте мне эту бутылку, я пойду посижу в комнате. А пиво отдайте любому желающему, тут их толпы найдутся, – Эд сощурился, вытаскивая из кармана недостающую сумму. Мужчина хотел было возразить и предостеречь, но потухший жуткий взгляд старшего Элрика не позволил ему отказать. Он молча вручил бутылку Эду, отказался брать деньги с тем, что «за эту дрянь я с тебя не возьму ничего», и покачал головой, глядя ему в спину. Обернувшись в очередной раз после длинного двадцатиминутного рассказа (Джулия расспрашивала его о мельчайших подробностях сдачи экзамена), Альфонс обнаружил, что брат исчез. Это было уже выше его сил. Он поднялся со ступенек. – Джулия, прости, мы с тобой ещё обязательно поговорим позже. Я должен найти Эда. – Что-то случилось? – девушка подняла на него красивые бирюзовые глаза. Вот только Альфонса беспокоили сейчас совсем другие – карие. – Не знаю. Мне кажется, что да. Я знаю, что убегать сейчас не очень вежливо, но я чувствую, что что-то не так, – Ал нервно прикусил губу, колеблясь, сказать ему или лучше не стоит, и в конце концов тихо произнёс: – Я его слишком люблю, чтобы не пойти сейчас за ним. Джулия растерянно замерла на секунду, а затем с искренним восхищением улыбнулась. – Конечно, Ал. Я всё понимаю. Иди, и, если нужна будет помощь, не стесняйся попросить. Младший Элрик благодарно кивнул ей, развернулся на каблуках и бросился к Ватонану. – Да, он выпил две кружки пива, а потом попросил ещё вот этого и сказал, что пойдёт в комнату… Альфонс даже не стал дослушивать, бегом продираясь через толпу к выходу. Джулия проводила его взглядом до самой двери и, когда его силуэт исчез из её поля зрения, задумчиво пробормотала: – Как же я им обоим завидую.

***

– Эд? Эд, ты здесь? – напряжённо позвал брата Ал, останавливаясь на пороге комнаты. Было тихо и темно, и он было испугался, что старший пропал, как вдруг услышал тихий смешок со стороны окна. Он резко повернул голову и с облегчением выдохнул, увидев Эдварда сидящим на широком подоконнике. – Эд, слава богу, я уже испугался… – Ты? Испугался? Чего? – насмешливо выгнул бровь тот, когда Ал быстро подошёл к нему и остановился в растерянности. – Чего тебе бояться? – Эд, ты же знаешь, – Альфонс нахмурился. Глаза Эда странно блестели. – Расскажи мне, что происходит. Пожалуйста. – Что происходит? А разве что-то происходит? – быстро заморгал Эдвард, кривя губы в усмешке. – Эд, я вижу, что тебя что-то гложет. Что случилось? – твёрдо переспросил младший, делая ещё шаг вперёд и теперь буквально нависая над старшим. Эд был вынужден откинуть голову назад, чтобы смотреть Алу в глаза. – Что случилось, что случилось… – прошептал он, бездумно и жутко улыбаясь. Альфонс почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. – А может… А может, ты мне расскажешь, что случилось?! – крикнул он, вдруг рванувшись вперёд, и, схватив не ожидавшего этого Альфонса за лацканы чёрной куртки, грубо тряхнул. – Расскажи мне, Ал, что случилось?! – Эд, что происходит, о чём ты? – младший Элрик, совсем растерявшись, даже не думал сопротивляться – только опустил ладони на плечи брата. Эдвард зажмурился, помотал головой, и уставился на него безумным взглядом. – Что происходит? Да, Ал, именно, что происходит? – он отпустил его так же резко, как схватил, и судорожным движением выхватил что-то из кармана плаща и протянул это Альфонсу. – Что, скажи мне, Ал, что происходит?! Ал опустил одну руку с плеча Эда и трясущимися пальцами взял то, что тот ему протягивал. На ладони оказался платок. Его платок. С пятнами крови. Чёрт. Чёрт. Идиот. Он совсем забыл, что оставил его в том же кармане, в который Джулия положила перчатки… Эд не должен был этого видеть. Не должен был. Но неужели он догадался? Ал поднял глаза и понял: да. Догадался. Но откуда?.. – Как… как давно, Ал? – измученным шёпотом, заставившим сердце младшего болезненно сжаться, спросил Эд. Тот сглотнул и поджал губы. После трёхсекундного молчания всё-таки смог заставить себя ответить: – Месяц. Эдвард откинулся назад и с хриплым стоном спрятал лицо в ладонях. Ал до боли сжал его за плечи. Невозможно было смотреть, как он мучается. Вот поэтому он и не хотел. – Эд… – Боже, Ал, прости меня: я пьян, я кошмарно, безбожно пьян, – Эд вдруг запрокинул голову, отнял руки от лица и измождённо захохотал. Ал почувствовал, как его самого пробивает дрожь. Это была истерика. И он… только сейчас заметил, что по левую руку от Эда на подоконнике валялась совершенно пустая бутылка, о которой ему сказал Ватонан. – Эд, зачем же ты… – Альфонс трясущимися пальцами коснулся щёк брата, на которых сверкали дорожки слёз. Его собственный взгляд, видимо, отразил такую жуткую боль, что Эдвард крупно вздрогнул. – Я… Ал, прости, я… меня… – он вдруг согнулся пополам, прижав ладонь к губам. – Ал, я… Младший понял его и без слов, которые он тщетно пытался выдавить из себя. В запасе было несколько секунд. Альфонс быстро подхватил старшего на руки, опустил на пол, придвинул поближе ёмкость, служившую мусорным ведром, и помог Эду наклониться над ней, осторожно держа правую руку под рёбрами, чтобы не давить ни на живот, ни на пищевод, а левой сжимая его растрепавшиеся волосы, чтобы не лезли в лицо. Спустя ещё пару секунд Эдварда вывернуло наизнанку. Его била мелкая дрожь, на лбу выступила испарина, по щекам продолжали катиться слёзы стыда и раскаяния. «Какая гадость… Зачем он здесь? Лучше было бы, если бы я был один…» – отдавались острой болью в висках мысли в голове Эда. «Я отвратителен». А чего ещё можно было ожидать, когда заливаешь в пустой желудок литр пива, а затем – палёный спирт с подсластителем? Ему-то, может, и стало легче на пару минут, когда всё это ударило в мозг – но теперь физическая боль смешивалась с душевной, и становилось так плохо, как он даже не помнил, когда. Старший Элрик ненавидел чувствовать себя беспомощным – а в этой ситуации для него не оставалось никакой другой роли. «Лучше бы я умер», – отчаянно тускло стукнуло в голове перед очередным позывом. «Да что же это такое… – обречённо думал он во время короткой передышки, которую дал ему организм, чтобы вдохнуть немного воздуха. – Зачем я напился? Кому от этого легче? Стало только хуже… я отвратительный лицемер и эгоист… а Алу каково? И что я буду без него делать?» Он хотел было немного повернуть голову, чтобы попросить прощения у брата, хотя бы глазами, но вновь взбунтовавшиеся внутренности не дали ему этого сделать. Альфонса в это время мучила лишь одна мысль – как помочь старшему, как облегчить его страдания. Никакого отвращения он и в помине не чувствовал. Наоборот, голову как тисками сдавливала надрывная нежность. Он не давал Эду упасть, не позволял ему ни на секунду почувствовать, что у него нет поддержки. Ал беспрестанно поправлял ему волосы и шептал слова, которых Эдвард не слышал. «Это моя вина. Если бы я только доверился своим чувствам… если бы я был осмотрительнее…» Сделанного не воротишь, но сердце у него кровью обливалось, когда он снова пальцами улавливал содрогания грудной клетки брата. Оба Элрика пережили ужасные минуты. Наконец, Эдвард обессиленно обмяк в руках Альфонса и, облизав пересохшие губы, едва слышно хмыкнул. – Кажется… всё… – во рту всё ещё стоял тошнотворный привкус, но он знал, что больше ничего не будет, потому что в желудке больше ничего и не оставалось. – Прости… Ал молча притянул его к себе, поднял на руки и отнёс на кровать. Едва голова Эда коснулась подушки, как он широко распахнул глаза и, словно только и понял, что над ним склонился младший брат, перепуганно затараторил, вцепившись пальцами в алый плащ на плечах Альфонса: – Ал, прости меня, прости, я идиот, прости, не уходи… – Не уйду, – коротко глухо ответил тот, садясь рядом с ним на матрас. Как будто он думал уйти. Как будто он мог уйти. Как будто вся его жизнь не находилась сейчас здесь, в этих красных от слёз (даже в темноте видно) родных глазах. Эд моментально притих и внимательно, если не сказать робко, принялся следить за действиями Ала. На него постепенно накатывало осознание происходящего, вернее, если описывать это точнее, чувство жгучей вины за сцену, которую он устроил – всю, от того, что он позволил себе напиться и накричать на Альфонса, до того, как он схватил его сейчас за плащ. Это было так унизительно, что он весь сжался, отчаянно боясь увидеть в следующем взгляде строгих серо-карих глаз Ала презрение к себе. Тем более что младший молчал, и Эду казалось, что молчит он потому, что понял, до чего отвратительный у него старший брат. От этого становилось совсем плохо. Младший действительно молчал, наливая из графина на тумбочке воду в стакан, пробуя её на вкус («Она почти справилась, чуть-чуть не хватает» – это о Джулии, он ведь помнил, как она ему рассказала, что воду приходится брать из сильно загрязнённой реки внизу и очищать с помощью алхимии) и с помощью маленькой простой реакции приводя её – воду – в надлежащее состояние. Он совсем не собирался травить Эда ещё какой-нибудь гадостью. Ему и так досталось. Только вот молчал Альфонс вовсе не потому, что презирал Эдварда. Ему это даже близко не могло прийти в голову. Если бы он прочитал сейчас мысли старшего брата, он бы непременно обрушился на него с криками о том, как он вообще мог такое про него подумать. Он вовсе не стыдился Эда. И как он мог бы при всей той безумной любви к нему, что затапливала каждую клеточку его тела? Ал просто-напросто боялся расплакаться. А он этого очень не хотел – Эдварду нужна сейчас поддержка. – Прополоскай и выпей, – он повернулся к брату, чуть-чуть приподнял ему голову и поднёс стакан с водой к губам Эда, избегая смотреть ему в глаза. Старший безропотно повиновался. Его страшно мучило раскаяние, и мысль, что, выполняя просьбы младшего, он может хоть немного вымолить прощение, вытеснила все остальные из его плохо соображающей сейчас головы. В этот момент он чувствовал беспричинный страх перед Альфонсом – чувство совершенно новое для Эдварда. До этого дня он никогда такого не ощущал по отношению к Алу. А сейчас это был почти животный ужас – следующим утром Эд с негодованием на себя вспомнил, что в любой момент ждал, что брат накричит на него – или, что ещё хуже, ударит. И в то же время он был бы рад любому такому жесту, в том числе пощёчине или чему похуже, потому что он определённо заслуживал наказания. Откуда у него в голове возникла такая философия, он потом очень долго не мог понять – и в итоге пришёл к выводу, что так на него подействовал плохой алкоголь и жуткий стресс. А пока, в эту секунду, он трепетал перед наказанием – и готов был его принять. И всё же получал пока милосердие вместо жестокости. «Пока», – думалось Эдварду, пока он, стуча зубами о край стеклянного стакана, жадными глотками пил чистую и вкусную воду. Ал всё ещё не решался поднять на него глаза, но болезненно улыбался. Во всяком случае, Эд немного приходил в себя – и это радовало. Когда в стакане не осталось воды, младший заставил себя взглянуть старшему в лицо с вопросом в глазах. Эдвард настолько успел себя измучить беспочвенным страхом к этому моменту, что вжался в подушку, зажмурился и быстро отрицательно замотал головой. Альфонс растерялся, ставя стакан обратно на тумбочку. Он не имел никакого представления, почему в обожаемых им глазах сейчас читался такой ужас. Но надо было продолжать – нужно было раздеть Эда и уложить его спать. И самому лечь спать с ним – мало ли что он ещё натворит… говорить они будут уже завтра, и это тоже будет очень нелегко, но сейчас – сейчас надо сделать всё, что он может. Ал поджал губы, глубоко вздохнул и осторожно взялся за плечи Эдварда. – Садись, я тебе помогу, – как можно мягче и теплее произнёс он. Если бы Эдвард не был так сосредоточен на ожидании наказания, он бы почувствовал, что бояться ему нечего, – столько любви звучало в голосе Альфонса. Но алкогольные пары мешали старшему это сделать, поэтому услышал в этой просьбе приказ – и больше того, угрозу, намёк на то, как именно Ал собирается его наказать. Это была самая нелогичная, самая причудливая и ужасная мысль за всю его жизнь, но, будучи доведённым самим собой до настолько отвратительного состояния во всех его аспектах – от физического до ментального, – Эд воспринял её как непреложную истину. Он покорно сел с помощью Альфонса и позволил младшему избавить себя от коричневого плаща, расстегнуть жилет, белую рубашку, брюки… Ал всегда делал это медленно, а сегодня в особенности – потому что не понимал, чего так боится Эд и не хотел его пугать резкими движениями ещё больше. Вот только для старшего сейчас всё, чтобы ни делал Альфонс, превращалось в пытку: во всём ему виделась угроза. Каждый жест, который ещё накануне сводил его с ума, – ему ведь действительно сносило крышу от того, насколько бережно Ал целовал его, гладил, иногда прикусывал ему кожу – но тоже так осторожно, чтобы это вызывало только нетерпение и желание, а не боль, – каждый жест теперь звучал как предвестие кары. И в то же время Эдвард нетерпеливо ждал. Он не просто позволял младшему раздевать себя – он с готовностью подавался каждому его движению. Альфонс совершенно не мог взять в толк, что творится с братом. Ужас в его глазах и скованная резкость движений никак не вязались с той податливостью, которая так и сквозила в каждом повороте его тела. Как себя вести? Как успокоить? Как ему помочь? Если бы Ал знал ответы на эти вопросы… ему безумно хотелось прижать старшего к себе, покрыть его лицо поцелуями, долго ласково гладить его по спине, волосам, рёбрам… но он боялся, что сделает этим только хуже, поэтому до крови кусал губы, пряча глаза. Когда Альфонс стянул с Эдварда брюки, тот вдруг откинулся на подушку, закинул правую руку за голову и с дрожью в срывающемся голосе сообщил: – Делай со мной, что хочешь, Ал. Альфонс не верил своим ушам. Если бы они были дома или даже в Тейбл-сити, если бы Эд не был пьян и до смерти напуган, если бы в его золотистых глазах, в которые он смотрел прямо сейчас, не читалось такое отчаяние, он бы подумал, что Эдвард с ним флиртует. А что это такое сейчас? Младший Элрик потерянно покачал головой, широко открыв глаза. – Я… я и делаю, – неуверенно улыбнулся он, позволив себе погладить брата по плечу, после чего укрыл его по пояс одеялом. А может, этого и не стоило делать, потому что он тут же испуганно заметил, как Эд болезненно дёрнулся от его прикосновения. Поэтому тут же отвернулся и принялся раздеваться сам. Эд с упавшим сердцем следил, как младший снимает одежду, как падает с его плеч красный плащ, как пальцы расстёгивают знакомую обоим до последней пуговицы чёрную куртку, как звякает пряжка широкого ремня… все эти жесты и звуки, которые он ещё вчера ловил бы с замиранием сердца и, больше того, всё, что он делал бы сам, – ему ведь доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие рывками избавлять брата от всего ненужного, чтобы остаться с ним настоящим, чтобы чувствовать тепло его кожи и вдыхать до умопомрачения его ни на что не похожий запах, – сегодня эти жесты и звуки доводили его до самого мрачного отчаяния. Когда Ал стащил с себя майку, Эд вдруг решил, что ему терять нечего – и заговорил, надеясь, что хоть немного ускорит и приблизит страшное: – А ты долго сегодня, как всегда… Впрочем, ты же знаешь, что я тебя жду… Я ведь этого заслуживаю, правда? Знаешь, может, я за этим и напился… Альфонс молча снял носки и занялся брюками. Что он несёт? Он прекрасно знал, как звучит голос брата, когда у того развязно-нахальное настроение. И эта попытка его не обманывала. Ноты всё те же – только между ними фальшивит страх. Что он делает? – Я ведь такой лицемер, Ал, знаешь… – продолжал Эд, всё больше распаляясь. Он закрыл глаза, чтобы не видеть младшего, и позволил себе больше не следить за языком. Мозг не выдерживал – ему надо было выговориться. Плохие попытки играть то, что он не чувствует, быстро были вытеснены настоящими, глубокими, режущими грудь мыслями и воспоминаниями. – А может, не совсем? Конечно, на тебя кричать было глупо… А эта гадость, я сам решил, что она лучше подойдёт, мне хотелось травить себя, мне хотелось, чтобы моё тело забыло, что в голове, и занялось только собой… А видишь как… Альфонс замер, стеклянным, ничего не видящим взглядом глядя перед собой. Эд снова хрипло, неестественно рассмеялся. – Вот идиот, да? Ты, наверное, так разочарован во мне… А я тебе всегда говорил, что я не заслуживаю… Я ведь никогда не умел принимать удары судьбы, кому как не тебе это знать… Мама вот, потом ты, ты, ты, постоянно ты… Я думал, что у меня получилось, а я всё страдал, мне постоянно твердили, что это бред, сны, что этого не может быть… Да он же и твердил… – Эдвард не открывал глаз, его лицо исказила гримаса боли, но остановиться он уже не мог. – Я думаю, я с ним сошёлся потому, что у него действительно было твоё лицо… знаешь, он же меня любил как брата, я помню это… я тоже вроде, только всё как-то недосуг было признать, я же всё искал тебя, только тебя, я всегда тебя любил больше, чем кого бы то ни было, у меня же всего одно сердце так любить, но чувствовать привязанность я мог… и потом… ведь я тебя любил и люблю нечеловечески много, так братьев не любят, наверное, так, как правильно надо любить брата, я любил его… А ведь он тоже, тоже как ты! – Эд снова истерически звонко хохотнул, не открывая глаз. – Я эгоист, я только тогда это понял, он меня толкнул, я ударился об лестницу, а он кашлять начал… и кровь… да что вам обоим так сдалась эта кровь! – с невыразимым страданием крикнул Эд и понизил голос чуть не до шёпота. – И всё одно, одно и то же… сколько раз я должен умереть за тебя? Не говори, мне всё равно, я могу хоть каждый день… но почему, почему этого всё время недостаточно?! Знаешь, ведь он в тот день сказал мне, что ему жить немного осталось, да, конечно, не так мало, как вышло, но всё-таки… Сколько осталось тебе? – Не больше, чем два месяца, – непослушными губами выдавил Альфонс, не оборачиваясь, до боли сжимая свои ледяные руки. Так вот, в чём дело… – Два месяца! Ему, наверное, тоже оставалось два месяца… господи, Ал, всего два?! Да что же я без тебя делать буду!.. – Эдвард вдруг в ужасе распахнул глаза. Он начинал задыхаться. – И ведь не лечится… я знаю, что не лечится! Господи, почему эти кровавые платки! Ал, я же пообещал тебе, почему? Почему ты, братик?! Ал спрятал лицо в ладонях. Его начинали душить рыдания. Вот почему Эд так испугался тогда, в поезде. Потому что он уже видел это. Потому что Альфонс Хейдерик, которого он знал по рассказам брата и цыганки Ноа, был болен. Потому что Эд догадался. Потому что он знал, что чахотка всё ещё неизлечима. И вот откуда эта истерика. Вот откуда этот ужас. Что же он натворил? А разве от него это как-то зависело? Но разве он может оставить брата одного? Что с ним будет, когда он умрёт? Он так боялся именно этого, этой боли, этого страдания, причина которой – снова он сам. Это ведь… – Ал, забери меня, забери меня всего, мне всё равно, я всё равно весь твой, в тебе всё, ты, ты… Ал! – Эдвард схватился за голову. Перед глазами плясали огненные круги. Он прикусил губу и ощутил во рту солоноватый привкус крови. Он уже чувствовал его сегодня. – Ал, умоляю, не уходи, не оставляй меня! Я ужасный эгоист, но что же я буду без тебя делать?! Он не помогает! Мне ничего не помогает! Я пробовал пить, пить что угодно, даже то, что невозможно, я пробовал резать себе вены – ничего не помогает, Ал, ничего! Что я такое без тебя, куда я без тебя пойду, в какой канаве мне надо будет утопиться, где повеситься?.. Ал слушал его надрывные слова словно через какую-то дымку. Голос, мысли, смыслы – всё это долетало до него с запозданием на пару секунд и оседало тяжёлым камнем на шее. Он наполовину не осознавал, что слышит, сгорбившись под упавшим на него горем. Внезапно он словно вынырнул из душного омута и резко, до боли груди вздохнул. До него дошло, что говорил Эд. Он всё ещё продолжал, собственно, когда Альфонс развернулся и с неподдельной яростью схватил Эдварда за левую руку, резко повернув её к себе. Старший Элрик, прерванный на вздохе, в искреннем ужасе инстинктивно дёрнулся назад и со всей силы ударился затылком об стену, но не только не вскрикнул, но даже не зашипел, молча глотая слёзы, снова градом покатившиеся из глаз. Он был виноват – и он был готов к этому наказанию. – Ты… ты… ты… – Ал не находил слов, не выпуская, до боли сильно сжимая запястье Эдварда. Как он не заметил, что на внутренней стороне локтевого сгиба отчётливо краснели две глубокие полоски? – Ты… ты идиот, Эдвард! – он, наконец, сорвался, больше не в силах сдерживать чудовищную боль, разрывавшую его сердце. Он кричал – но при этом говорил так тихо, что его мог слышать только брат, хотя звук его срывающегося голоса звоном отдавался в ушах у обоих. – Ты придурок! Как ты посмел, как ты только посмел это сделать?! Кто дал тебе такое право?! – он сам захлёбывался уже слезами. Резко подняв голову и столкнувшись взглядом с таким же, как у него самого, отчаянным взглядом Эдварда, увидев точно такие же слёзы и почувствовав, наконец, до конца такой же сильный ужас, он сгрёб Эда в охапку, навалился на него всем телом и, почти не давая вздохнуть, глубоко до боли, до шума в ушах целовал его, продолжая прямо в губы того, в ком сосредотачивался весь смысл его жизни, выкрикивать обвинения и ругательства: – Как ты мог, Эдвард?! Как… придурок, идиот, как я тебя ненавижу, дурак! Ненавижу, ненавижу! Ненавижу, как же я тебя люблю, боже мой! Эд, что ты наделал, как ты мог, что ты натворил?! Ты ведь обещал мне! Ты мне пообещал быть со мной – а ведь я здесь! – он плакал, целовал его и ещё крепче стискивал в объятиях, не давая Эду возможности даже пошевелиться. – Я же здесь! Я же… я же так тебя люблю, дурак! Мой… я тебе не позволю! Не позволю, слышишь! Ты не имеешь права! Я тебя не отдам! Ненавижу тебя! Люблю! – ярость начинала сходить на нет, оставалась только тупая боль в районе груди. Крики становились всё реже, всё тише, пока, наконец, Альфонс не замолчал, глотая слёзы в тишине и всё ещё не прерывая поцелуя – только теперь уже не такого резкого и болезненного, а нежного и мягкого, будто прося им прощения. Когда он смог соображать, то вдруг понял, что всё это время Эдвард не просто не сопротивлялся его порыву – он отвечал на поцелуи младшего с не меньшей, а может, также большей горячностью, и так же крепко прижимал его к себе – так, что теперь ныли рёбра, под которыми, как и у Эда, остались синяки. Невозможно было сейчас понять, кого из них больше трясёт, чьи губы более солёные от слёз и крови – они у обоих братьев были искусаны ими самими и друг другом. Ал через силу заставил себя разжать руки и, опершись ими о кровать, оторвался от Эдварда, чтобы взглянуть ему в глаза. Старший отпустил его, но тут же испуганно схватился за плечи младшего и широко открыл глаза. Их взгляды столкнулись. В лучистых светлых глазах обоих плескалась боль – но боль уже пережитая ими вместе, боль, пропущенная через сердца и тела и снова возвращённая в любовь. – Прости меня, Ал, – прошептал Эдвард, уже не сжимая до боли, а бережными прикосновениями гладя родные плечи. – И ты меня прости, Эд, – Альфонс поднял одну руку и кончиками пальцев провёл по красным от укусов губам брата. – Прости, Эд. Я так тебя люблю, – он уткнулся носом в шею брата и сморгнул снова выступившие слёзы, опускаясь рядом с ним на жёсткий матрас, чтобы не давить. Он и так уже слишком надавил на него. Ему стоило быть мягким, ему стоило помочь, а он… накричал. – Прости. Я так боюсь за тебя. Я идиот. Я просто… я так люблю тебя, братик. – Нет, ты был прав. Тебе не за что просить прощения. Ты… ты меня снова спас, – прошептал в ответ Эдвард, едва ощутимо целуя его в висок и гладя по горячей спине. – Я тебя тоже безумно люблю, Ал. Прости, что… я устроил всё это. Я только… мне так страшно тебя снова терять. Не уходи от меня. Прошу. Не оставляй меня. Ты моя жизнь. – Эд… – Альфонс прижался к нему всем телом. – Я всегда буду с тобой. Ты мне пообещал – а я обещаю тебе. Я… найду способ. Я обещаю тебе, слышишь? Клянусь. Только не делай ничего с собой. Только не… не губи себя. Ты ведь знаешь, что я никому не могу позволить причинить тебе боль. Даже себе. – Разве это возможно? – одними губами выдохнул Эд, зарываясь пальцами в мягкое золото волос брата. – Как?.. – Я ещё не знаю. Но я обещаю тебе, что что-то придумаю, когда мы выберемся отсюда, – Ал позволил своим ресницам слегка задеть щёку Эда. Он знал, что это всегда вызывало мечтательную улыбку на губах старшего. Эдвард действительно улыбнулся. Было немного щекотно. И Ал был здесь. С ним. Такой родной и тёплый. – Думаешь, получится? – он нуждался в том, чтобы его успокоили. – Обязательно, Эд. Ты ведь вернул мне моё тело. Я найду способ его сберечь. Мы с тобой с того света вернулись… – Альфонс опустил ладонь на талию брата. – Только пообещай мне, Эд. – Что? – тихо спросил тот, прикрывая глаза. – Пообещай мне, что такого, – Ал осторожно коснулся локтя Эдварда, – больше никогда не повторится. Пообещай мне, что ты не станешь искать смерти. Пообещай мне не убивать себя. – Я пообещаю – но моё обещание будет действительным до тех пор, пока ты будешь рядом. – Эд… – Я не смогу, Ал. Пожалей меня. Будь человечным. Я не могу теперь жить без тебя. Уже не могу. Я ведь поклялся тебе, что всегда буду рядом. Младший Элрик не сдержался и позволил себе судорожный вздох. Что ж… а ведь это справедливо. Неправильно – но… ведь он тоже пообещал. А значит, должен. – Хорошо, Эд. Хорошо. Обещаешь? – Клянусь. – И я клянусь.