Большой Запад

Та гора была, как горб

Атласа, титана стонущего.

Той горою будет горд

Город, где с утра и до́ ночи мы

Жизнь свою — как карту бьём!

Страстные, не быть упорствуем.

Наравне с медвежьим рвом

И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.

М. Цветаева

Рой Мустанг проснулся ранним утром от громкого вежливого стука в дверь. Сев на кровати, он хмуро опустил голову и сжал виски пальцами. Нестерпимо. Он практически не спал этой ночью. Лишь тупо смотрел в темноту окна, курил, приоткрыв одну створку и стараясь не впускать слишком много холодного воздуха (чтобы майор не замёрзла под тонким одеялом) и снова бездумно смотрел в невероятно звёздную даль. Иногда он машинально касался пальцами кителя, скрывавшего бесценные листки торопливого письма. Скрывать, правда, ночью было нечего – тьма не дала бы разобрать ни буквы. Но в этом не было необходимости. Косые строчки так врезались в память фюреру, что теперь явно проступали огненными чёрточками на запылённом и никогда не мывшемся стекле. Было уже около трёх часов, когда он позволил себе ещё одну маленькую слабость – достал свои часы, открыл их и, воровато оглянувшись, словно боясь, что кто-то заметит (никто заметить не мог – в комнате с ним была только Риза, крепко, хоть и тревожно спавшая в обнимку с подушкой, окончательно измотанная безмолвными слезами и внезапным горем), вытащил из них две тонкие пряди, перехваченные крепкими нитками. Не то, чтобы ему часто доводилось гладить Элриков по светлым головам, но каким-то фантастическим образом его пальцы помнили, что эти, более лёгкие и тонкие волосы, принадлежат Эдварду, а эти, густые и мягкие, – Альфонсу. Осторожно перебирая то, что осталось ему от них на память, что ещё хранило их тепло и, наверное, частицу их душ, Рой с час простоял без движения, бездумно и горько разглядывая тёмные очертания гор вдали. Два ярких, чистых карих взгляда упрямо смотрели на него из памяти, заставляя сердце болезненно ёкать. Только когда в самой дали, на горизонте, забрезжила едва заметная светлая полоса, он лёг в кровать, сжал горячую ладонь Хоукай и впал в тяжёлое забытье без снов. А теперь его будили. Да ещё так бездушно. Риза уже накинула на плечи форменную куртку, ёжась от утреннего холода, и молча расчёсывала длинные волосы в ожидании реакции Мустанга. Тот ничего не говорил. Настойчивый стук повторился, и Рой с тяжёлым вздохом вынужден был коротко бросить: – Я слушаю. – Господин фюрер, сэр, это капитан Бреда. – Войдите, капитан. Тот вошёл, плотно закрыл за собой дверь и, из вежливости избегая смотреть в сторону Хоукай, обратился прямо к Мустангу: – Сэр, вас хочет видеть генерал-майор Майер. – Что, в такую рань?.. – Рой поморщился. – Что ему от меня нужно? – Он говорит, что это срочно. И ещё… – Бреда понизил голос, в котором явно слышались тревожные нотки. – Сэр, у нас, кажется, большие проблемы. – О чём вы? – Мустанг нахмурился. Майор Хоукай, убравшая волосы в привычную высокую причёску, тоже озадаченно смотрела на своего боевого товарища. – Я не знаю, что вы говорили генерал-майору, но полагаю, что вы не отдавали приказ начинать активные военные действия с Милосом… – Что?! – фюрер подорвался на ноги. – Что вы имеете в виду, капитан? Объяснитесь! – Сегодня ровно в четыре часа утра мы услышали шум за окном. Когда нам удалось разглядеть хоть что-то, мы увидели огромное количество единиц боевой техники, переводимой в сторону физической границы Аместриса. Все военные части сейчас уже при параде и коробками идут туда же. А сам генерал-майор Майер – простите за интимную подробность – кровожадно сверкнул на нас глазами и безумно улыбнулся, когда отдал приказ позвать вас… – Он… он же… – Мустанг в ужасе резко выдохнул. Перед глазами встала вчерашняя сцена. «Так точно, сэр! – Что? А, да…» Неужели он отдал приказ начать войну? – Господин фюрер, вам нужно срочно явиться перед армией и объявить, что войны не будет, – Хоукай, уже застёгивающая ремень брюк, тревожно смотрела на белого как полотно Роя. – Я… Да, майор. Благодарю. Капитан Бреда, соберите остальных и ждите нас у двери здесь в коридоре. Держаться и слушаться только меня и своего здравого смысла. Всё ясно? – Так точно! – Бреда был одним из умнейших людей в Штабе. Да что там, во всей армии Аместриса – как и все остальные в команде Мустанга. Поэтому не прошло и двух секунд, как его и след простыл. – Я думаю, он хотел сыграть на вашем желании отомстить, – прошептала Риза, с щемящим сердцем наблюдая, как Рой судорожно, порывисто заправляет чёрную форменную майку в брюки. – Он держит меня за эмоционального идиота. Я не подросток, чтобы попытаться отомстить за убийство моих людей убийством других – своих же! – рыкнул тот сквозь зубы, взъерошивая волосы ладонью. – Да ещё развязыванием войны с храбрыми и достаточно благородными, чтобы их уважать, милосцами… – Но вам больно. И вы будете мстить, – грустно негромко возразила Хоукай, подходя к нему и лёгким движением поправляя перекосившийся набок от спешки китель. Мустанг замер и прикрыл глаза. На долю секунды на его губах мелькнула благодарная тёплая улыбка, которая, впрочем, тут же погасла. – Всё верно, майор. В мире есть лишь два человека, которым я хотел бы отомстить. И если Майер своё от меня получит, то что мне делать с собой, я не знаю.

***

В это утро первым проснулся Альфонс. Было ещё темно, но в незашторенное окно было видно, как небо понемногу начинает розоветь на самом горизонте. Младший Элрик сел на кровати, обхватил колени правой рукой и замер, глядя рассеянным взглядом вдаль. Не впервой было просыпаться с тревожным, тянущим ощущением под сердцем, но сегодня, сейчас, когда ему вспоминались события вчерашнего дня и когда он физически чувствовал, как зарождаются в его же лёгких смертельные хрипы, было особенно страшно. Умирать не хотелось. Совсем не хотелось. Если кто и любил жизнь во всей её полноте, во всей её роскоши, так это был Альфонс. Он до сих пор не мог без внутреннего трепета относиться ко всему, что для большинства людей было обыденностью, рутиной: к запахам, вкусам, тактильным ощущениям… Всё это приводило его в восторг, порой доводило чуть не до помешательства, хотя он и старался этого не показывать – выглядело бы по-дурацки, если бы взрослый девятнадцатилетний парень кричал на всю улицу, как невероятно пахнут розы. Был только один человек, которого он не стеснялся. Эдварда такие взрывы восторга младшего приводили в умиление и едва ли не доводили до слёз, что в первый раз очень испугало, а потом поразило до глубины души Альфонса. Он быстро понял, что с Эдом чувство жизни достигает своего апофеоза и раскрывается в магической полноте – поэтому стремился разделить с ним каждое мгновение. И старший, кажется, даже был не против («Кажется» – так думалось Алу. На самом деле Эдвард не просто был не против, он был за, да ещё так за, что время от времени ловил себя на попытках придушить младшего брата в объятиях за неимением возможности выразить всю полноту того, что он ощущал к нему в эти моменты). А теперь… А теперь было непонятно, почему именно он, Альфонс, должен скоро умереть. Ал не был обижен на мир за такую несправедливость. Ему и в голову не приходило никого обвинять или злиться на кого-то. Когда он понял, что серьёзно болен и даже тайком от Эда сходил к доктору Марко, который лишь развёл руками с тяжёлым многозначительным вздохом (красных камней уже не оставалось, а вылечить это иначе не было возможности), то в стремлении забыться и отрешиться с головой бросился в омут жизни. В хорошем, конечно, смысле – он просто подолгу говорил со всеми близкими и дорогими ему людьми, подолгу смотрел на рассветы и закаты, подолгу обнимал и целовал Эдварда, который в такие моменты разрывался между нетерпением и блаженством от медленных, нежных и мягких прикосновений брата. Он просто стал чувствовать каждый миг ещё острее и резче, чем раньше, – вот и всё, что изменилось в нём самом с этой болезнью. И всё-таки, несмотря на огромную силу своего характера, на железную волю, на феноменальную выдержку (потому что принять факт своей скорой смерти, когда только начал жить, да ещё вот так спокойно, может далеко не каждый), Альфонса с каждым утром начинала всё сильнее и сильнее мучить беспредельная тоска. Как бы ни был прекрасен этот мир, он, пусть с сожалением, был готов с ним расстаться, потому что знал, что там, за Вратами, есть не менее прекрасный свет, где трава такая же зелёная, солнце светит так же ярко, а люди со своими бедами и радостями всё такие же. А вот снова потерять Эдварда он был совсем не готов. Ал слегка повернул голову и через плечо взглянул на старшего брата. Выражение горестной задумчивости сменилось ласковой мечтательностью, его губы даже тронула едва заметная улыбка. Эд заснул, крепко сжимая его левую ладонь, и, похоже, отпускать её не собирался. Совсем как Альфонс, когда старший был в коме… Жуткие воспоминания. Младший Элрик тряхнул светлыми волосами, отгоняя тяжёлые картины. Тут было куда лучше. Щёки Эдварда рдели ярким утренним румянцем, золотые ресницы чуть-чуть подрагивали, из приоткрытых губ вырывалось глубокое горячее дыхание. Это была одна из причин, по которой Ал часто просыпался раньше – просто чтобы подольше полюбоваться братом с замиранием сердца. Он любил его. Любил всем своим большим сердцем, всей душой, которую ему не позволил потерять Эд, каждой клеточкой тела, которое Эд ему вернул ценой своей жизни. Вопреки поговорке, для Альфонса на Эдварде как раз-таки сошёлся весь свет клином. И то, что брат любил его так же в ответ, что он был ему тоже нужен не меньше воздуха, пьянило Ала сильнее любого самого крепкого алкоголя. Он не раз задавался вопросом, за что ему такое счастье. Видимо, Вселенная решила, что это уже чересчур много хорошего на долю одного человека, поэтому… решила отобрать у него не Эда, но жизнь, позволив по-настоящему пожить всего каких-то три месяца. Пять, если он доживёт. Но всё уже отравлено страхом Эдварда. И его собственным горем. Ал представил себе на секунду, что будет, если он доживёт эти пять месяцев до конца. Под конец он будет не в силах встать с кровати и, лёжа с бледной, усталой улыбкой, будет шептать что-то бессмысленно-искреннее сломленному изнутри брату, отчаянно прижимающемуся к нему в последних порывах агонии. Так? Какой кошмар… Альфонс даже вздрогнул. Нет, это… этого не может быть. Не должно. Не будет. Во-первых, он вчера пообещал. Но что он может сделать с порядком мироздания, которому нет дела до двух песчинок, его составляющих?.. Он сделает всё, что сможет и что не сможет, но хватит ли этого, чтобы преодолеть человеческую природу ещё раз? А если нет? А если он всё же умрёт и оставит Эда одного? А если Эдвард не сможет справиться с этой болью и сделает то же, что уже пытался, только всерьёз, по-настоящему? Что если?.. Эд в этот момент смешно шмыгнул носом во сне, и Ал расплылся в улыбке. Нельзя если. Просто нельзя. Во-вторых, стыдно – накануне утром он такую истерику закатил, что он не хочет умирать, что умереть действительно будет стыдно после того, как они каким-то чудом избежали пуль в спину. В-третьих… в-третьих, чёрт возьми, зачем ему бояться смерти? Эдвард ведь тоже пообещал ему, что найдёт его во что бы то ни стало – на этом свете, на том, где угодно. И разве есть основания не верить? Ведь они уже теряли и находили друг друга столько раз, и каждый раз казалось, что окончательно, и всё равно за этим следовала кошмарная разлука и непременная счастливая встреча, поэтому… Поэтому страшно снова будет расстаться. Но… Эд найдёт его. Ведь правда найдёт? Эдвард в этот момент ни с того ни с сего широко распахнул глаза. Это было до того неожиданно, что Альфонс даже вздрогнул. Эдвард, не увидев растрёпанной макушки младшего на соседней подушке, резко сел и чуть не столкнулся с ним лоб в лоб – Ал просто очень вовремя поймал его в объятия, чем спас головы обоих от шишек. Эд, встретившись глазами с глазами младшего, моментально успокоился и выдохнул, снова опуская веки: – Ал… – Ну и балда же ты, Эд… – тихо рассмеялся Альфонс, ласково целуя его в висок и укладывая не сопротивляющегося Эдварда обратно на подушку. – Я с тобой. Чего ты подорвался? Спи, рань ещё несусветная… – А чего ты тогда… не хочу без тебя, – Эд, сонно щурясь, обиженно поджал губы. – Я здесь, mon croissant tres doux… – Я тебе сейчас подушкой врежу за такое, – проворчал старший Элрик, безуспешно пытаясь скрыть за сердитым тоном восторженную улыбку. Ну да, это он на словах не любил «эти нежности», а на деле… – Ну а как тебя ещё называть по утрам? – Ужас, летящий на крыльях ночи… – Со вкусом ванильного заварного крема разве что, – хихикнул в ответ Альфонс, ложась рядом и притягивая Эда к себе. – Да как ты… – Ну всё, всё, не ворчи, ужас мой любимый, – примирительно улыбнулся Ал, затыкая брата поцелуем. – М-ф… Ал… – посопротивлявшись для вида, Эд сдался. Вкус тёплых губ младшего с утра пораньше давно уже стал его любимым ощущением после сна. Спустя пять минут – или десять – или час, кто знает? – они, наконец, оторвались друг от друга, и Эдвард, уже вполне проснувшийся, нахмурился. – От меня несло перегаром? – Боже, Эд, вот, значит, о чём ты думаешь, когда целуешься со мной! – прыснул в подушку Альфонс. – Нет, не несло… – Надеюсь, ты это искренне, а то мне было бы неловко. Правда, странно, что пить совсем не хочется… – Так ясное дело, ты за ночь два графина воды выпил. – Что?! – Что?.. Я как должен был реагировать на твоё «пить…» в час и в три часа ночи? Да ещё таким голосом, как будто ты умираешь… – Я не помню… ужас какой, Ал, кошмар, мне стыдно, – Эд, действительно побагровев до корней волос, натянул одеяло на голову. – А ну не прячься от меня, братец, нашёл кого стесняться! – категорично возразил Ал, отбирая одеяло. – Эд, я… чего ты? – Чего я? Мне стыдно, говорю же, – за невозможностью спрятаться под одеялом, Эдвард уткнулся носом Альфонсу в грудь, вызвав у того очередной умилённый смешок. – Да за что? – За моё поведение и вообще. Ты просыпался из-за меня. – Мне в радость о тебе заботиться! – Всё равно стыдно. Ты не выспался. Ещё и проснулся рано. – Мнительная вредина. Рано я не из-за тебя проснулся, – Ал коснулся лёгким поцелуем лба Эдварда. – А почему тогда? – Эд моментально запрокинул голову и тревожным испытующим взглядом уставился в глаза младшему брату. – Что-то случилось? Тебе было плохо? Тебе… сейчас плохо? – Нет, Эд, и даже не будет плохо, так что это не Präteritum, не Präsens и даже не Futurum, – Альфонс со смешком успокаивающе погладил старшего по щеке. – Я просто… не спалось и… – лёгкие неожиданно сдавило, и он зажмурился, изо всех сил стараясь не закашляться. Ну вот. А ведь он почти… забыл об этом. И вот опять. – Ал?.. – П…прости, Эд… – глаза уже начали слезиться, горло сдавило спазмом, и младший Элрик, быстро отвернувшись и схватив с тумбочки платок, который оставил там вчера ночью, зашёлся надсадным, болезненным кашлем. На этот раз приступ был особенно долгим. В какой-то момент на плечо Альфонсу легла тёплая рука Эдварда. Он хотел было выдавить из себя хоть слово благодарности, но не смог – и без того почти задыхался. Когда ему, наконец, удалось справиться с лёгкими, Альфонс бросил тяжёлый взгляд на платок, весь забрызганный кровью, и поджал губы, пытаясь понять, что же сейчас сказать Эду и насколько он его напугал. Но не успел – сильные руки старшего брата развернули его и спрятали в объятиях. Ал, не сдержавшись, еле слышно всхлипнул, пряча лицо на груди Эда. Он, как всегда, думал только о брате – совершенно забывая о себе. Между тем, ему самому было жутко страшно и больно. И Эдвард, как и Альфонс, практически никогда не думающий о себе, уловил это ещё до того, как осознал сам Ал. – Тихо, тихо, Ал… дыши. Всё будет хорошо, маленький мой, – тепло шептал Эд, левой рукой крепко прижимая младшего брата к себе за талию, а правой гладя по голове. – Всё будет хорошо. Я с тобой. Не бойся. Альфонс, которого пробивала мелкая дрожь, ещё теснее прижался к старшему и истерично усмехнулся со слезами в голосе. – Эд, я… спасибо. Я хотел спросить… – Что, братик? – Ты ведь меня найдёшь? Что бы ни случилось, правда? Эдвард потерянно приоткрыл рот, глядя поверх головы младшего. Так вот что. Ему стоило догадаться. Всё то, что вчера было, то, как себя вёл Ал, как он себя уверенно и спокойно держал… это было правдой. Но в глубине души Альфонс был сейчас всё тем же испуганным маленьким мальчиком, за которого Эд всегда, не раздумывая, был готов отдать жизнь. Ему не стоило об этом забывать. Алу нужна была поддержка и защита ничуть не меньше, чем ему. Да что не меньше – больше. И вместе они справятся. После почти полуминуты тишины Эд улыбнулся и тихо произнёс: – Конечно, Ал. Я ведь пообещал тебе. Я найду тебя, где бы ты ни был. Ведь я тебя так люблю. Альфонс снова всхлипнул, пробормотав что-то неразборчивое, но благодарное, и Эдвард опять начал шептать ему слова любви и поддержки. Он их мало говорил в последнее время. Чёртов эгоист. Сейчас он понимал это. В каком аду жил в последнее время младший – уму непостижимо. А он ещё и добавлял… мысленно обругав себя, на чём свет стоит, за это, Эд приподнял голову брата за подбородок и стал покрывать заплаканное родное лицо тёплыми поцелуями. Им обоим безумно страшно. Но ведь сейчас они вместе. И будут вместе. Неважно, где. Он пойдёт за Алом куда угодно, хоть в преисподнюю, которой не существует (правда, зачем идти в преисподнюю, если Альфонс совершенно точно туда не попадёт? А из рая Эдвард его выкрадет наверняка), хоть на тот свет, хоть… да куда угодно. И неважно, сколько времени это займёт. Всё равно они будут вместе. Конечно, сейчас о разлуке больно даже думать. Больно смотреть, как мучается Ал. У Эдварда кошмарно ныло сердце, пока он смотрел, как заходится смертельным кашлем самый дорогой ему человек. Но на этот раз ему удалось справиться с ужасом и паникой и взять себя в руки. Он нужен Альфонсу. Он может и должен помочь. Ал поклялся ночью найти способ справиться с этим. Не верить ему значит сомневаться в святых истинах. Поклялся – значит, сделает. Но оставлять его наедине с этим, бросать его один на один… Разве Эдвард такой изверг? Да ещё и по отношению к любви всей своей жизни? Сколько бы он ни ругал себя за эгоизм, эгоистом он на самом деле не был. Дыхание Альфонса, наконец, стало ровнее и глубже, и он поднял веки. Эд замер, любуясь им. Потрясающе чистые после слёз карие глаза смотрели на него с благодарностью и обожанием. – Эд, спасибо. Спасибо за всё. Я без тебя не смог бы справиться со всем… я тебя безумно люблю. – И я тебя люблю, братик. Мы пройдём через это вместе, как всегда. – Правда? – Конечно. В этот момент комнату залил яркий свет. Великолепное майское солнце поднималось над недоверчивой, уставшей от войны землёй, согревая её и успокаивая. Пара его озорных лучей ударила прямо в глаза Элрикам, вызвав их весёлый искренний смех. – А это можно считать хорошим знаком? – А как же! Хочешь, могу даже попытаться чихнуть… – Ну уж нет, спасибо, так поверю! Голоса стихли – поцелуй был долгим и головокружительным. Надежда на лучшее возвращалась к братьям, измотанным судьбой, но упрямо ищущим своё счастье. Их прервал только настойчивый стук в дверь. Эд тяжело вздохнул, опускаясь на подушку, Ал нехотя выпустил его из объятий и поднял голову. – Да-да? – Эд, Ал, можно? – напряжённый голос Джулии озадачил переглянувшихся Элриков. – Да, конечно, входи! – Простите, пожалуйста, что я так рано, – Крайтон, оказавшись на пороге комнаты, закрасневшись, опустила глаза. Эд потом между делом со смешком намекнул Алу, что это всё из-за того, что младший сидел сейчас на кровати в одном белье, без майки – а зрелище это впечатляющее в самом лучшем смысле этого слова. – Ничего страшного, мы уже собирались вставать, – Альфонс дружелюбно махнул ей рукой и улыбнулся. – Что-то случилось? – На самом деле… да, – она подняла глаза, и братья разом посерьёзнели. В её бирюзовом взгляде читалась упрямая решимость – и обречённость. – Что такое? – Эд приподнялся на локтях. – Дело в том, что… Аместрис, похоже, решил начать против нас настоящую войну. – Что?! – в один голос ошарашенно выдали Элрики, подрываясь на ноги. – На вашей границе стянуто какое-то просто невозможное число единиц боевой техники и выстроена вся находящаяся здесь армия… – Джулия прикусила губу. – Мы готовимся к защите. – Какого чёрта творит Мустанг? – Эдвард запустил пальцы в растрёпанные золотые волосы. – Я думаю, это не Мустанг, Эд, – Альфонс хмуро скрестил руки на груди. – Он не мог бы. Тут что-то… не так. И это наша с тобой очередь разгадывать этот ребус, – он перевёл глаза со старшего брата на растерянную Крайтон и твёрдо кивнул ей. – Джулия, мы присоединимся к вам через пару минут. – Так вы нам поможете?.. – Конечно. Люди не должны умирать. Особенно по нашей вине. Даже если это вина не прямая, а косвенная.

***

– Генерал-майор Майер, что всё это значит? – Мустанг скрестил руки на груди и мрачно свёл брови, гипнотизируя спину бойко отдававшего какой-то приказ Майера. Тот развернулся и расплылся в широкой улыбке. Фюрера внутренне даже передёрнуло – до того эта улыбка напоминала хищный оскал. Это был не тот человек, которого он знал по Ишварской войне. Сейчас перед ним стоял помешанный. И он мог решиться доверить этому человеку жизни своих мальчиков, как он со смущением с некоторых пор мысленно называл Элриков? Идиот. Убийца. – Ну как вам, господин фюрер? – Майер протянул ему руку. Они стояли на небольшой возвышенности метрах в десяти от моря синих кителей и фуражек, между которыми весело поблёскивали отполированным металлом островки жутких металлических смертоносных орудий. Серые глаза генерал-майора сверкали таким же лихорадочным блеском. – Что скажете, хорошо мы освоили бюджет? – Майер, с чего вы… решили вывести войска? Я не отдавал вам прямого приказа, – Рой проигнорировал протянутую руку, до побеления сжимая губы. Генерал-майор изумлённо вздёрнул брови, опуская ладонь. – Разве? А как же я ещё должен был истолковать ваше вчерашнее «да»? – пауза, тише. – Разве вы не хотите… отомстить за братьев Элриков? – Если я и хочу отомстить, то уж никак не милосцам, которые всего лишь защищали свою территорию, – жёстко возразил ему фюрер. Майер изменился в лице. Зверский оскал сменился сначала недоумением, а затем слегка потерянной улыбкой – впрочем, не предвещающей ничего хорошего. – Кажется, нам нужно поговорить с вами наедине? – Вы говорите со мной наедине. – Но эти люди… – Это моя команда. Они останутся со мной. Это не обсуждается. Я не раскидываюсь человеческими жизнями направо и налево. – Вот как? – генерал-майор издевательски мрачно усмехнулся. – А зачем же вы тогда отправили сюда этих мальчишек? – Заткнитесь, Майер. Вы не смеете о них говорить таким тоном, – проскрежетал зубами Мустанг. Краем уха он услышал щелчок затвора и сделал Ризе знак ладонью не вмешиваться. Вместо этого он выпрямился во весь рост и, глядя прямо в глаза Майеру, отчётливо, сухо вынес безжалостный приговор. – Вы – убийца. После полуминутной тишины тот тихо переспросил: – Убийца? А разве мы все здесь не убийцы? Это война, Мустанг. Кто, как не ты, должен это понимать. – Я всегда стремился избегать бессмысленных человеческих жертв. И вообще человеческих жертв. – Ты хочешь сказать, что эта жертва была бессмысленной? Но ведь это ты их туда послал, а не я… – Ты подписал им смертный приговор, Майер. Ты, – Рой смотрел на него с холодной яростью. – С чего ты это взял? Я ценю людей. Спроси любого из моих солдат. – Оставим вопросы этики относительно твоих подчинённых. Но с вот этим спорить трудно, – Мустанг быстрым, отточенным движением вынул из кармана за цепочки двое серебряных часов с эмблемой Аместриса, – а оправдаться невозможно. После продолжительной паузы генерал-майор прикрыл глаза и, проведя пальцами по лбу, устало, даже разочарованно произнёс: – Не думал, что у тебя хватит наглости шариться по моим личным вещам. – Ты бы на моём месте для своих дочерей влез бы даже в чужое грязное бельё, а не только в рабочий стол. – С чего ты взял, что у меня есть дочери?! – Майер резко распахнул веки и в ужасе уставился на Роя. Фюрер хмыкнул в ответ. – Это неважно. Я знаю, что у тебя дочери-близнецы лет шестнадцати. Младшую зовут Мия, старшую Ния. Разница в четыре минуты. – Ты… ты… – в серых глазах генерал-майора отразилась паника. – Ты не посмеешь… – Конечно не посмею, – зло бросил в ответ Мустанг, убирая часы обратно в карман. – Я ведь не ты. А дети не ответчики за преступления своих родителей. Майер, заведший было руку за спину, недоверчиво наклонил голову. – Ты… клянёшься? Если ты только тронешь… – Слово фюрера Мустанга, – исподлобья глядя в посеревшее лицо генерал-майора прожигающим взглядом, кивнул Рой. – Спасибо, – это было сказано с таким чувством, что Хоукай, Бреда, Фарман, Хавок и Фьюри ошарашенно переглянулись. Этот дьявол во плоти, вчера без зазрения совести убивший, по факту, двух ни в чём не повинных молодых людей, до безумия любил своих дочерей. Как это было возможно? Лицо Майера, за секунду до этого выражавшее самые живые чувства, теперь снова превратилось в насмешливую маску. – И как же вы догадались? – он указал рукой на правый карман форменных брюк Мустанга. – Я не давал повода подозревать меня в измене. И никто из солдат вам не мог сказать. – Разумеется. На моё счастье, Эдвард и Альфонс умнее всех ваших людей и вас вместе взятых, – фюрер позволил себе горькую, но гордую улыбку. – Так эти маленькие… – Генерал-майор Майер, прошу вас воздержаться от выражений. Я поклялся не трогать ваших дочерей. Но не клялся оставлять в живых их отца. Отвечайте: зачем вы это сделали? – Это?.. – Зачем ты их убил, Майер? За что? По лицу генерал-майора пробежала тень. Он опустил голову. Фюрер прождал несколько секунд и уже готов был повторить свой вопрос в более крепких выражениях, когда Майер негромко ответил: – Во имя общего блага. – Во имя… что? – Мустанг застыл в изумлении. – Во имя чести Аместриса. Мы должны завоевать Милос. Я не мог позволить опозорить военную честь нашей страны. Виват Аместрису! – внезапно крикнул он, и крик моментально был подхвачен густым хором голосов солдат, прокатился по всем рядам и замер где-то между скал, ещё долго после этого трепеща эхом. – Видите, фюрер? Я не мог позволить вам допустить ошибку, пока есть люди, которые так верят в славу нашего оружия… – Ты… вы убили моих… детей… потому что хотели переубедить меня? – не веря своим ушам, хрипло переспросил Рой. – Я не убивал майора Элрика и подполковника Элрика. Я лишь позволил им выполнить их миссию с честью, которой заслуживает Аместрис. Они погибли как герои. Вы должны гордиться ими. А теперь – не всё ли равно, что именно произошло? Ясно одно – их убили. Они мертвы. И люди отомстят за потерю двух блестящих офицеров, гордости и цвета нации. И вы, фюрер… – Господин фюрер, сэр, – внезапно напряжённо окликнул Мустанга Фарман. – В рядах армии неспокойно – что-то происходит на той стороне… судя по разговорам, вам стоит взглянуть. Рой, игнорируя дальнейшие патетические и высокопарные слова Майера, развернулся на каблуках и бросился вперёд – туда, куда показывал Фарман. Сердце у него отчего-то бешено ухало. Пробравшись сквозь толпу солдат (далеко не всегда расступавшихся перед фюрером – потому что мало кто знал его в лицо), он, наконец, оказался перед мостом – там же, где вчера, – и, сощурившись, вгляделся туда, вдаль. И уже не внутренне, а по-настоящему пошатнулся. – Это… этого… быть не может… Неужели… – Господи, – Риза за его спиной прижала ладонь к губам. – Невероятно, – в один голос выдохнули Фьюри и Хавок. Бреда и Фарман недоверчиво улыбались. А Майер, торопливо проследовавший за ними, поражённо пробормотал: – Живучи… Разве это возможно?

***

– Я тебе говорил! – на повышенных тонах говорил Ролан своему молчаливому товарищу по оружию, сидя на корточках у защитного вала. – Я говорил, что им нельзя доверять! Это всё… – Замолчи! – раздался вдруг над его ухом короткий жёсткий окрик. Парень поднял голову, и зло уставился в бирюзовые глаза Джулии. – Что, опять? Будешь их покрывать? Эти твои дружки… из-за них все неприятности! И иного нельзя было ожидать от аместрийцев! Я же говорил!.. – Успокойся и прекрати, – прервал его внезапно негромкий старческий голос. Ролан обернулся, подскочил на ноги и вытянулся по стойке. – Старик… – Благодаря братьям Элрикам наш народ остался жив четыре года назад, – действительно, перед ним стоял почитаемый всеми милосцами мастер-механик Гонзалес, который в прошлое посещение Эда и Ала едва не оторвал старшему металлический автопротез. За эти годы он совсем одряхлел и сгорбился, но на деле был ещё полон сил – вот что делает с людьми воздух свободы. И сейчас он, опираясь на деревянную трость, строго выговаривал молодому человеку, стоявшему перед ним с повинной головой, своё недовольство. – Если ты этого не помнишь, это не их вина, а твоя проблема. Благодаря им двоим и ещё этому их… Мустангу осталась в живых Джулия. Они не стали бы нас предавать. Не эти двое. Тем более ты видел, как серьёзно их ранили – это была не игра. Аместрийцы рассчитывали на их смерть – и прокололись, потому что для нас долг гостеприимства и дружба священны. Смири свою гордыню, Ролан, – он ткнул сухим пальцем в грудь высокого угловатого парня. – И прими тот факт, что люди не определяются своей национальностью. Есть хорошие аместрийцы, которым мы обязаны по гроб жизни. Есть плохие милосцы, которые нас предавали. Они такие же люди. – Да, но… – упрямо нахмурил чёрные брови Ролан. – Они ведь… сейчас… – Джулия, уведи людей, это опасно! – его перебил громкий голос Альфонса Элрика, буквально влетевшего в толпу. – К чёрту, господа, пропустите и уходите, если жизнь дорога! Мы сами! – а это был Эдвард, локтями расталкивающий удивлённо загалдевших людей. – А… старик, это ты? Рад тебя видеть! – И тебе не хворать, Эдвард, – подмигнул ему тот. – А тебе, Альфонс, без доспехов идёт куда больше! – Спасибо, сочту это комплиментом в сторону Эда, без него я бы так не смог, – дружелюбно фыркнул Ал, пожимая протянутую ему ладонь. – Но Эд прав: вам не стоит здесь находиться. – Уже уходим. А ты что это, стянул одежду у брата?.. – Да нет, просто мы последние четыре года периодически одеваемся примерно так… – Вам что, жить надоело? – озадаченно поинтересовался Ватонан. – Вас так за километр узнать не проблема, застрелят по щелчку пальцев! – А нам надо, чтобы нас узнали, – развернулся к нему Эдвард, взмахивая собранными на макушке в хвост волосами. – Очень нужно. – Зачем? – Чтобы уберечь всех от того, о чём они пожалеют, – вклинился в разговор Альфонс, подходя к Эду. – Именно. Мы не знаем, что происходит. Это точно какая-то ошибка. Фюрер в Тейбл-сити. Выстроить армию могли только по его приказу. Но он не мог отдать этого приказа. Значит, здесь опять-таки замешан Майер со своей идиотской идеей величия Аместриса… – торопливо замахал тот руками. – Чего? Какой идеей? – переспросил ещё более растерявшийся Ватонан. – С идеей… – Эд, нельзя ждать, бежим! – Потом, уходите! Просто уходите! – Ал, Эд, куда же вы?! – К мосту, Джулия! – Зачем?.. – Надо! – Я с вами! – Нет! – Не обсуждается!

***

– Они живы, Рой. Живы, – майор Хоукай едва сдерживалась. Даже ей, бывавшей во многих переделках, изменило сейчас самообладание, и на щеках поблёскивали дорожки слёз. А Мустанг хмурился. Да, внутри него бушевали сейчас сотни эмоций. В первую очередь облегчение и всепоглощающее счастье. Но сейчас радоваться было не время. Он отчётливо видел три фигуры на том конце моста – одну в алом, другую в коричневом плаще, и за ними ещё одну, не совсем ясно различимую (единственное, что было понятно, так это то, что у третьего человека длинные огненные кудри – из чего фюрер предварительно сделал вывод, что это та самая Джулия Крайтон, которой он остановил сильное кровотечение четыре года назад – и отодвинул пока эту информацию, как совершенно несущественную). И Элрики – это были они, никакого сомнения, солнце бликовало на их светлых золотистых волосах – что-то ему показывали. Кажется… Эдвард указывал за свою спину рукой. И, похоже, он догадывался, что это могло бы значить. – Майор Хоукай, подойдите ко мне, – когда удивлённая девушка оказалась рядом, он наклонился к её уху и, не отрывая взгляда от Эда и Ала, прошептал: – Ведите себя естественно. Не оборачивайтесь в открытую. Передайте Бреде, Хавоку, Фарману и Фьюри приказ: когда я скажу «вперёд» – бежать вперёд через мост. Не стрелять. Не оглядываться. – Приказ касается также меня? – тихо уточнила Риза, моментально понявшая, что происходит. – Разумеется. Выполняйте. – Так точно.

***

– Сэр, но… это же фюрер… я не… – Это не фюрер, а дезертир и изменник. Наш долг – освободить Аместрис от его диктатуры. Вам всё ясно? – Но… – Полковник, жить надоело? Выполнять! – Есть, сэр! – Когда я подниму правую руку, стреляйте. – Так точно!

***

– Эд, он же вот-вот выстрелит… – Альфонс, белый как мел, внимательно следил за каждым движением тёмной фигуры немного в отдалении от основной толпы солдат. – Больше ждать нельзя… Эд! – Сейчас! – крикнул тот, взмахивая ладонью перед собой. Только бы фюрер понял его правильно. Только бы…

***

Он понял. – Вперёд! Практически одновременно с этим – с запозданием буквально в пару секунд – Майер поднял руку. Вслед за этим произошло что-то совершенно непонятное для обеих сторон. То есть, ставшее понятным намного позднее – когда участники этих событий объяснили, что случилось, – но пока в воздух взвился огромный столп пламени, заставивший шарахнуться в разные стороны целую роту, вслед за этим прогремела дробная череда выстрелов, ни один из которых не попал в цель, а пространство между государствами занесло белым дымом… из которого внезапно на милосскую территорию вылетели, один за другим, люди в аместрийской форме. – Альфонс! – Эдвард! – Не стрелять! – Ходу, ходу, потом! Джулия, отведи! – Быстрее! – Куда?.. – А вы?! – Мы должны дождаться ещё… бегите! – Мы не пойдём, – помотал головой Хавок, опершись о колени и пытаясь отдышаться. – И с места не сдвинемся, – подтвердил Бреда, переводя взгляд с Эда на Ала и затем на пелену дыма на мосту. – Мы не можем уйти без вас и без фюрера! – горячо поддержал его Фьюри. – Не глупите, – коротко подытожила Хоукай, вытаскивая из кобуры пистолет. Джулия Крайтон огромными, широко распахнутыми глазами рассматривала людей, до такой степени единых в порыве дружбы и самоотверженности. Они каждый момент рисковали жизнями – едва дым рассеется, сюда могут полететь снаряды аместрийской армии, а милосцы – решить, что враг вторгся на их территорию и открыть огонь… – Да чёрт с вами! – в сердцах выкрикнул Эд, нервно вглядываясь в белые клубы перед собой. – Снимите в таком случае кители! – Джулия, скажи своим не стрелять!.. Что угодно, мы потом костьми ляжем… пусть только не стреляют! – Альфонс обернулся через плечо, и девушка, прочитав в его глазах упрямую решимость, против которой не решилась возразить – к тому же голос Ала звучал так… по-взрослому, так, как будто он не просил, а отдавал приказ, что она не могла и не хотела сопротивляться. Поэтому молча кивнула и со всех ног бросилась к крепостной стене. – Да где же… Ал, нельзя… – Да, я понял. Пригнитесь! Люди действовали на автомате. Ничего нельзя было различить с такой видимостью, поэтому они, доверяя лишь этому уверенному голосу, послушно наклонили головы. Альфонс резко опустился на корточки, хлопнув ладонями. В тот же миг мощнейший порыв ветра снёс весь дым в сторону Аместриса. – Рой, справа, осторожно! – голос Эдварда звоном разнёсся по всей долине. Мустанг неосторожно дёрнулся и оскользнулся, будучи уже у самого края моста. «Так глупо,» – в сердцах подумал он, уже прощаясь с жизнью, как вдруг его схватили за обе руки и потянули наверх. – Держитесь! – Стальной, Воздушный!.. – А кто же ещё… Альфонс и Эдвард одновременно синхронно напряглись и вытащили его на безопасную – как бы это абсурдно ни звучало теперь – землю Милоса. – Чуть не попали, – шумно выдохнул Ал, смущённо улыбаясь. – Да, только вы не вовремя решили поучиться балету… – усмехнулся Эд. – Эй, да чего вы? Рой, не обращая внимания на их смущение и смешки, сгрёб обоих Элриков в охапку и прижал к себе. – С каких это пор вы так сентиментальны, господин фюрер? – беззлобно подколол его старший, растроганно опуская ладонь на спину Мустанга. – Молчи, фасолина… – Что-о?! – Эй, не обижайте брата! Мы только в очередной раз воскресли! – Да шучу я… – фыркнул Рой, отпуская их так же резко, как стиснул в объятиях. Всем троим было неловко. И все трое пытались скрыть это за фамильярной грубостью. Но глаза не обманывали. – Но как?… – Потом: у нас есть только пара минут до начала настоящей атаки. Они пустят в ход орудия дальнего боя. Мы должны спасти Милос. – Как иронично. – Что? – Что глава Аместриса будет сражаться против своей же армии. – Мы сами виноваты, – серьёзно вздохнул Эд. – Если бы мы провели раньше полную ревизию и просто вывели бы отсюда войска… – Это граница, Стальной. Мы не имели права. – Но могли подумать. – Это точно. – Снявши голову, по волосам не плачут… так мы защищаем Милос? – Да. – Отлично. Капитан Бреда, младший лейтенант Фарман, старший лейтенант Хавок, старший прапорщик Фьюри, майор Хоукай, майор Элрик, подполковник Элрик! – Слушаем, сэр! – в один голос отрапортовали те, бодро отдавая честь, выстроившись в идеально ровный ряд. Мустанг, отряхивающий колени от пыли, не без самодовольства хмыкнул. В его маленьком отряде дисциплина была на несколько порядков выше, чем во всей западной армии Майера. А главное – люди улыбались. И особенно грели душу две улыбки молодых светловолосых парней в совершенно гражданской одежде – но остающихся бесценнейшими военными кадрами Аместриса. – Слушать мои команды!

***

– Это всё. Сегодня они больше не будут стрелять, – Эдвард трясущейся ладонью провёл по своему лбу, стирая запёкшуюся кровь, и стянул перчатки, приобрётшие оттенок земли и разодранные с обеих сторон. – Да. У них много раненных. И им нужен план, – Альфонс стащил с себя покрытый пятнами, дырами и подпалинами красный плащ и присел на корточки в попытке отдышаться. – Потому что… – Потому что, чёрт возьми, вы только что могли умереть! – гневно накинулся на них Мустанг. – Чем вы вообще думали?! – Зато сюда теперь они не доберутся при всём желании… никаких орудий. Это того стоило, – хмыкнул Эд, опускаясь рядом с Алом на колени и совершенно не обращая внимания на бушующего фюрера. – Ал, ты как? – Да ничего, а ты? – И я вроде… – Да вы просто сумасшедшие! – к Рою присоединилась Риза, всё ещё держащаяся за сердце. – А если бы камни стали падать иначе? А если бы вам реакции не хватило? А если бы… – Если бы да кабы, – поморщился Альфонс, машинально приобнимая старшего брата за талию. – Живы же, даже не сильно поцарапались. Чего вы начинаете-то? – Я тоже испугалась, – негромко сообщил ещё один девичий голос. Все обернулись. Джулия стояла в метре от них, глядя на Элриков исподлобья с явно смешанными чувствами. – Вот! Как не стыдно! – майор Хоукай упёрла руки в боки. – Да хватит! Что мы вам, маленькие что ли! – взвыл Эд, закатывая глаза. А вот Ал истерично хихикал. – Что смешного в моих словах? – Риза строго прикрикнула на него. – Да ну вас всех… Вы ещё спросите, почему мы не позавтракали, а на обед будет не суп, а что попало… – он поднялся на ноги, утягивая за собой и Эдварда, не сильно-то и сопротивляющегося. – На себя лучше посмотрите. У вас, майор, вся правая щека в крови. У тебя, Джулия, ссадина через всё плечо. А вы, фюрер, вообще ногу подвернули. Эд, пошли от этих инвалидов, я устал, есть хочу. – Пошли, Ал, – ворчливо согласился тот. – И вот так всегда: ты им мост подорвёшь, думаешь, ну, не стоит благодарности, а они вместо этого ещё и чихвостить тебя начинают… вы бы нас ещё в угол поставили! В разные! – Будете огрызаться – и расставим! – сердито буркнул Мустанг. – Тоже мне… Рой, Риза и Джулия удивлённо провожали взглядом удаляющиеся спины Ала и Эда. Остальная команда и милосцы, подоспевшие на помощь в самый разгар битвы, озадаченно переглядывались и недоверчиво улыбались. Эта парочка только что сделала невозможное – и действительно спасла всех. – Малолетние гении-придурки, – возмущённо процедил сквозь зубы фюрер, поворачиваясь к майору Хоукай. Его взгляд тут же смягчился. – Что с вами, майор? – Да пустяки, царапина… – Давайте я помогу, – Крайтон подошла к ним и смущённо пояснила на два вопросительных взгляда. – Вы же помните, я владею медицинской алхимией… – Я и забыл, – Рой благодарно кивнул ей и незаметным, очень естественным жестом сжал ладонь Ризы. – Как хорошо, что пуля только задела вас, – Джулия осторожно коснулась пальцами щеки майора, закрывая глаза и глубоко вздыхая, чтобы сосредоточиться. – Вчера Эду и Алу повезло намного меньше, пришлось вколоть огромное количество обезболивающих, чтобы просто извлечь осколки из мягких тканей… – Повезло куда меньше? О чём вы? – нахмурился Рой. – Что… что вообще вчера произошло? – Они ещё не успели вам рассказать?.. ох, ну конечно, когда бы… вчера… когда они были здесь на границе, мы – то есть я их узнала и запретила стрелять. Я думала… что всё будет хорошо, но потом Эдвард просто… упал, а за ним и Альфонс. Когда я добежала до них, Эд был уже без сознания, Ал отключился буквально на моих руках. Удивительно ещё, что они так долго продержались, потому что Эдварду пуля попала в правое плечо и только чудом не задела лёгкое, а Альфонсу – в левое колено и раздробила сустав, естественно, задевая нервные окончания… – Погоди, как это пуля, если ты запретила стрелять? – майор Хоукай приподняла брови, немного морщась от действия алхимии. – Да ведь стреляли не мы. Стреляли аместрийцы. Потому и пришлось вводить лекарство – у вас ведь используют не простые пули, а, как же их назвал Эд, «дум-дум»… – «Цветы смерти»?! Что за… какого чёрта?! – лицо Роя исказила гримаса гнева, и он так сжал ладонь Ризы, что та ахнула от боли. – Простите, майор… – Так значит, вы правда не знали? – Джулия убрала ладони от щеки Хоукай и вздохнула с явным облегчением. – Что ж… значит, я действительно могу вам доверять. Пока Риза благодарила девушку за помощь, до Мустанга постепенно доходил смысл всех её слов. То есть. Майер не просто отправил их на верную смерть. То есть… – То есть, вы хотите сказать, что военные Аместриса, – его голос глухо дрожал от сдерживаемой ярости, – стреляли в спину Эдварду и Альфонсу разворачивающимися пулями? – … и не попали туда, куда надо, лишь потому, что, как сказали Эд и Ал, у них очень плохие снайперы, в отличие от госпожи Хоукай… – Крайтон грустно улыбнулась, поднимая глаза, но, столкнувшись с Роем взглядом, даже попятилась в ужасе – столько злости было в его глазах. – Господин Мустанг… – Вот как. Спасибо, Джулия. Благодарю, что рассказали мне об этом, – процедил Рой, быстро отворачиваясь, чтобы не пугать её ещё больше. – Эдвард и Альфонс слишком великодушны, чтобы сделать это. – О чём… – Идите в Милос. Отводите людей. Помогайте им. Мы скоро будем. Спасибо, – сухо отчеканил фюрер. Девушка вздохнула. Риза ободряюще кивнула ей, и Крайтон побрела в сторону Милоса, куда уже ушли Эд и Ал, умудрившись донести на своих спинах нескольких особо тяжело раненных милосцев. – Рой… – Я думал, я ещё смогу его понять. Не простить, но понять, – Мустанг, грозно сведя на переносице густые брови, смотрел в сторону Тейбл-сити, с границы которого так же потихоньку брели осторожно оцарапанные пулями военные и увозилась покорёженная техника. Один человек, стоящий на возвышении в одиночестве, вдруг явно обернулся в сторону Милоса, и Рой сжал кулаки. – Но нет. Он не просто подписал им приговор. Он отдал прямой приказ убить их. Это трибунал и расстрел. – Но вы хотели отменить… – Это будет последняя показательная казнь. – Но… – Я не прощу. Никогда не прощу ему. Он едва не убил их. За малым. Он не погнушался ничем. Это была подлость. Мерзко. И я мог считать его товарищем. Он не заслуживает снисхождения. – Возможно, ты прав, – едва слышно согласилась с ним Риза, глядя, как человек в синем поспешно сбегает с холма.

***

– Ролан, ты как? – Джулия обеспокоенно склонилась над плечом сидящего на камне с потерянным видом парня. – Что? А, это ты… я в порядке, – он мотнул головой и после непродолжительного молчания с волнением в голосе тихо спросил: – Ты видела, что они сделали? – Конечно – мост… – Я не о том. Во время боя прибежал Леон. – Господи, как же он сюда пробрался! – испуганно всплеснула руками Джулия. – Ему ведь ещё десяти нет… Он… – Как только я заметил его, то бросился к нему, чтобы увести в город. Но с той стороны уже летела бомба – та самая, последняя… Я не успевал добежать и, уже падая и закрывая уши руками, подумал, что я бесполезная мразь, не способная спасти даже собственного младшего брата… А когда открыл глаза и поднял голову, то увидел… это просто уму непостижимо – Альфонс буквально закрыл его своим телом, а Эдвард стоял перед ними на коленях, опираясь руками о полуразрушенную каменную стену, которой до взрыва там не было… Мне показалось, они пробыли там вечность. Я видел, что у Альфонса разодран плащ и порвана куртка на плече, и вся шея в крови, наверное, осколок попал, а у Эдварда всё лицо было залито кровью… и мой брат плакал от страха. А на самом деле не прошло и пяти секунд, как все трое уже оказались рядом со мной, Альфонс передал мне с рук на руки Леона… и они исчезли. Я только напоследок услышал крик Эдварда про то, чтобы я забирал Лео и уходил, пока Альфонс перевязывал ему платком лоб и стирал кровь с щёк… Я убежал, отдал брата на руки Мари и со всех ног помчался сюда – и как раз успел увидеть, как Элрики перепрыгивают с одного камня рушащегося моста на другой… И знаешь, Джулия, я изо всех сил взмолился в этот момент, чтобы у них получилось, чтобы они остались в живых… – Ролан… – Джулия потрясённо улыбалась. Как же она была права, решившись довериться Эду и Алу. Это так было на них похоже… А Альфонс… наверное, в тот момент, когда он закрыл малыша собой, он был просто невероятен… Эдвард тоже, но Ал… она ласково погладила товарища по плечу. – Я же говорила тебе: они наши друзья. Они не предатели. Несмотря на то, что из Аместриса. Тот кивнул. – Я… – хриплым от волнения голосом. – Я только сейчас это понял. Я должен извиниться перед ними. И… и сказать спасибо… брат! – внезапно вспомнив, он перепуганно подорвался с места, хватаясь за голову. – Он же… как он испугался, наверное! Я должен… – Беги к нему. Всё будет хорошо, я уверена. И не переживай насчёт Эда и Ала – они не станут на тебя злиться. Просто поблагодари, – Крайтон, счастливо вздыхая, слегка толкнула Ролана в спину. Тот словно только этого и ждал, немедленно срываясь с места. – Ох уж эти братья… Джулии не давало покоя только одно – казалось бы, ничего необычного, просто искренняя братская любовь и привязанность, но – Эдвард, уходя с поля боя, держал Альфонса за руку. И в этом жесте сквозило нечто большее, куда более глубокое, что она никак не могла уловить.