Большой Запад

Спят, не разнимая рук,

С братом — брат,

С другом — друг.

Вместе, на одной постели.

Вместе пили, вместе пели.

Я укутала их в плед,

Полюбила их навеки.

Я сквозь сомкнутые веки

Странные читаю вести:

Радуга: двойная слава,

Зарево: двойная смерть.

Этих рук не разведу.

Лучше буду,

Лучше буду

Полымем пылать в аду!

М. Цветаева

– А сейчас – купаться! – хлопнула в ладоши Джулия. – Что, правда? – Эдвард, недоверчиво улыбнувшись, вздёрнул бровь. – Безусловно: все заслужили. Да и вообще-то сегодня банный день. Это случайно так вышло… – Какое счастье быть не в Аместрисе иногда, – воздел руки к небу Альфонс. Прошло уже пару часов с момента окончания первой битвы. Все раны были залечены или перевязаны. Все волнения улеглись. Все семьи воссоединились. И сейчас уставшие, но счастливые люди сидели где попало – и ели привычную всем здесь, кроме аместрийцев, похлёбку, которая уже давно не казалась им такой вкусной от полноты жизни. – Звучишь крайне не патриотично, Альфонс, – с усмешкой легонько толкнул младшего Элрика в бок локтем сидящий прямо на земле рядом с ними Рой Мустанг. – Сказал фюрер, который вот уже полчаса возносит хвалу супу, приготовленному в Милосе и костерит на чём свет стоит армию своей же страны, – язвительно ввернул Эд. – Хочешь наряд вне очереди, Стальной? – Напугали, конечно. Вам тут даже послать меня некуда! – Послать я тебя всегда могу, а наряд схлопочешь, когда вернёмся в Централ, если не будешь следить за языком. – А нечего на моего брата наезжать! – Эд, да не наезжал на меня никто… – Молчи, мне виднее! – Сомневаюсь, это слишком низко для тебя… – Ах ты!.. – Эд, Ал, вот ваши полотенца. А почему вы выглядите так, словно хотите убить друг друга? – Джулия Крайтон, отошедшая на минутку за полотенцами, озадаченно переводила взгляд с Эдварда, странно сощурившегося, на Альфонса, предусмотрительно отодвинувшегося от старшего Элрика настолько, насколько это было возможно. – Мы? Убить? Да что ты, Джулия, – Эд коварно хмыкнул, вставая на ноги и забирая полотенца у недоумевающей девушки. – Просто Ал так грустно сказал, что соскучился по щекотке, что я не могу ему отказать… – Иди к чёрту, братец! – Альфонс подскочил и ретировался в сторону от потянувшего к нему металлические пальцы Эдварда, оказываясь за спиной Крайтон. – Только если ты меня проводишь… – Джулия, где, говоришь, у вас душ? – младший Элрик, пригнувшись и пятясь назад, напряжённо поинтересовался у той. – Там, в конце улицы, большое каменное здание, первый этаж прямо по коридору до упора, но… – Крайтон, обернувшись через плечо, чтобы видеть Ала, махнула рукой влево. Да так и осталась стоять с открытым ртом, не договорив фразу, потому что Альфонс в ту же секунду сорвался с места – только пятки засверкали в указанном направлении. – Кто последний, тот дурак! – А ну стой, зараза! – прежде, чем кто-то успел отреагировать на это, Эдвард галопом припустил за братом. – Нечестно! Остановись, защекочу! – Вот поэтому и не стану! – Стой тебе говорят! – Ни за что! – Напомните, майор, сколько им лет? – давясь смехом, фюрер покосился на Ризу, сидящую рядом с ним. – Старшему двадцать один, младшему девятнадцать, – Хоукай хихикала в свою тарелку. – Но иногда я в этом сомневаюсь.

***

– Эй, майор, подполковник, вы там друг друга не поубивали? – Мустанг просунул голову в душевую. Элрики разом повернули на него головы и синхронно фыркнули. К тому моменту, как фюрер и его команда (кроме, разумеется, Ризы, которая ушла вместе с Джулией) добрались сюда, братья уже успели вымыться и теперь стояли перед зеркалами с полотенцами, обмотанными вокруг пояса. – Вы о нас такого плохого мнения? – меланхолично спросил Альфонс, возвращаясь к недовольному созерцанию самого себя. – Вовсе нет, но было страшно, – Рой хмыкнул, пропуская внутрь подчинённых и запирая дверь. – Что это вы делаете? – Философский камень трансмутируем, как обычно, – закатил глаза Эдвард, следуя примеру брата. – Что, не видно что ли? – Стальной, я смотрю, ты так и нарываешься на наряды… – Не знаю, как Эд, но лично я пытаюсь понять, как мне бриться, когда моя бритва осталась в чемодане из-за этого придурка Майера, – пробурчал Ал, водя пальцами по собственному подбородку. Мустанг прямо завис на несколько секунд. А когда пришёл в себя, то задал настолько нелогичный и неуместный вопрос, что Хавок, Фарман и Бреда даже хихикнули, переглянувшись: – А что, у вас уже растёт?.. – Нет, ну это ни в какие рамки не лезет, – Эдвард круто развернулся и ткнул в фюрера пальцем, грозно сведя брови. С мокрыми распущенными волосами, падающими на его плечи, это было ещё более комично. – Сколько нам, по-вашему, лет?! – Да бог с ним сколько лет, братец, но это же видно, – Альфонс повернул голову, с недоумением приподняв брови. – Вот это, по-вашему, что? – Я думал, это просто, ну… пыль? – Нихрена себе пыль колючая! – Вот именно поэтому нам, собственно, и нужны бритвы, – Ал с усмешкой похлопал разъярённого брата по плечу. – Коротко о минусах быть светловолосым… О, Эд, я нашёл упаковку лезвий! – Где? – старший Элрик, тут же забыв о своём гневе, повернулся обратно. – Хвала богам, я не буду выглядеть как пятиклассник с гормональным сбоем… – А я бы посмотрел на это, – беззлобно ухмыльнулся Мустанг, стягивая с себя, наконец, осточертевшую за сегодняшний день чёрную футболку. – Между прочим, Эдвард… это ведь не старый шрам, верно? – Что? – Эд снова изумлённо обернулся. – Вы о чём? – О твоём плече. – А, это… – Эдвард опустил глаза на место, к которому крепился автопротез, и вздохнул. – Ну… – Я прав? – Да. – Ясно. Альфонс, покажи колено. Младший Элрик, поджав губы, тоже повернулся и чуть-чуть приподнял длинное банное полотенце, обнажая левую ногу. – Понятно, – коротко и сухо подытожил Мустанг, отводя глаза, чтобы Элрики не заметили этой эмоции. – Вам Джулия рассказала? – тихо поинтересовался Ал. – Да. – Подумаешь, на два шрама на двоих больше стало, – неловко передёрнул плечами Эд, косясь на брата. Вообще-то, для него самого это было далеко не «подумаешь» – во всяком случае, он не собирался прощать Майеру алую шестиконечную звезду на колене младшего. – Как будто в первый раз. – Да всё равно приятного мало, – с какой-то грустью в голосе возразил ему Ал. Он не говорил об этом Эду, но генерал-майор стал для него заклятым врагом с того самого момента, как он увидел эти рваные очертания лепестков недалеко от ключиц старшего. – Поворачивайся уже, давай бриться, а то сейчас ещё добавим случайно. – А, ну да… поможешь? – Дурацкий вопрос, Эд, ты же знаешь. Хотя опыт, конечно, уникальный. Рой между тем молча расстегнул ремень и, оставив брюки на лавке, босиком направился в свободную душевую кабинку. С каждой минутой нахождения рядом с Элриками он убеждался всё больше и больше, что генерал-майор Майер не заслуживает не то что прощения, но даже снисхождения.

***

– А чего я-то сразу? – отфыркивался Эдвард на настойчивые вопросы Ролана. Тот, красный как рак от смущения, пришёл извиниться перед Элриками с полчаса назад – но Ал и Эд, прекрасно понимая, чего это стоило его чувству собственной гордости, наперебой принялись уверять его, что всё в порядке и он не должен извиняться, и перевели тему. Да так ловко и естественно, что Ролан совершенно успокоился и теперь болтал с Элриками так, словно они всю жизнь знакомы были, да ещё на самой короткой ноге. В какой-то момент Альфонса окликнула Джулия, проводившая майора Мустанг в душ, и младший отошёл к ней, оставив старшего, покосившегося на него с ехидной усмешкой, беседовать с их новым другом. Впрочем, это не сделало разговор скучнее – что у Эдварда, что у Ролана были горячие головы, и они быстро разговорились на самые неожиданные темы. – Нет, ну серьёзно, – сведя чёрные брови на переносице, допытывался последний. – Вот если бы тебе сказали, что всё, капут, апокалипсис, нужно бежать – и можно взять с собой только одну единственную вещь – что бы ты взял? – Я? – Эд задумчиво запустил пальцы в собранные на затылке в пучок волосы и неторопливо огляделся вокруг себя. Ролан терпеливо дожидался. Внезапно старший Элрик просиял, хмыкнув. – Я, ну… хочешь, могу даже показать. – Валяй, – удивлённо пожал плечами парень. – Смотри, – Эдвард развернулся, поправил плащ (уже приведённый в божеский вид из лапши, каким он стал после битвы) и сощурился. Ага. Вот. Под недоумевающим взглядом своего товарища он тихо, на носочках, подкрался к о чём-то оживлённо спорящим Альфонсу и Джулии и переглянулся с ничего не подозревающим братом. Ал только бровь приподнял и продолжил горячо объяснять Крайтон на пальцах какую-то алхимическую реакцию. Дождавшись, когда младший возьмёт короткую паузу, чтобы перевести дух, Эдвард внезапно схватил Альфонса за талию, перекинул через своё плечо и с самым безмятежным видом направился обратно к прыснувшему от смеха Ролану. – Эд, какого чёрта ты творишь?! – задохнулся негодованием Ал, пытаясь отбрыкиваться. – А ну поставь меня немедленно!.. Эд! – Собственно, да, это всё, что мне нужно, – не обращая никакого внимания на возмущённые окрики брата, Эд слегка кивнул. – Ну и подумаешь, что он больно дерётся, как… ай… сейчас, например, – он, поморщившись, перехватил Ала поудобнее, чтобы лишить его возможности размахивать ногами. – Зато он божественно готовит, всегда тёплый и у него очаровательная улыбка! Очень удобно и выгодно! – Зараза ты такая, Эд, – Ал покраснел, изо всех сил стараясь всё ещё звучать достаточно возмущённо. – Я кому сказал поставь!.. – Ещё он мягкий, у него красивый голос, он достаточно высокий, чтобы защищать меня от дождя… – Эдвард! – … и, наконец, он гений в алхимии по зову души и тела, так сказать… – Конченый придурок, – тяжело вздохнул младший Элрик, старательно пряча улыбку и скрещивая руки на груди. После чего поднял голову, откашлялся и, как ни в чём не бывало, невозмутимо обратился к Джулии, давящейся смехом за спиной Эдварда. – Так о чём бишь я говорил? – О нитрате аммония… – Да, так вот: нитрат аммония вообще-то уступает большинству взрывчатых веществ по энергии взрыва, но… –… я и говорю: если вы ещё хоть раз используете тритиоортоарсенит серебра для подделки красных камней, я вам всем тут головы поотрываю, – оживлённо рассказывал между тем Эд заинтересованному Ролану. – И как в них только это сочетается? – с искренне озадаченным видом пожал плечами старший лейтенант Хавок под тихие смешки своих друзей по команде, с которыми он вызвался помочь в уборке обломков с главной улицы городка и как раз в момент этой маленькой недоперепалки проходивший мимо Элриков.

***

– Так по-походному, – Фьюри вытянул ноги, мечтательно глядя на языки пламени, полыхавшего в центре людского круга. – Точно. Напоминает походную жизнь. Да, пол… фюрер? – усмехнулся Бреда, сидящий рядом с ним прямо на земле, косясь на Мустанга. – Да какой там фюрер, – негромко хмыкнул тот в ответ, накидывая на плечи Ризы свой плащ. – И впрямь, напоминает. Не хватает разве что… – А есть тут у кого-нибудь гитара? – перебил его оживлённый голос Эдварда. С десяток пар глаз уставился на него в абсолютном недоумении. – Есть, а что? – младший брат Ролана, Леон – такой же темноволосый и худой, только маленькая его копия, – подскочил на ноги. – Принести? – Да, если можно… – Ты что, играешь на гитаре, Стальной? – недоверчиво поинтересовался Рой. – И ещё как! – не дав старшему ответить, широко улыбнулся Альфонс, полулежащий рядом с Эдом. – Вы бы только слышали: он такие переборы брать умеет, каких я ни от кого не слышал! – Да ну, чего ты… обычно я играю. Ну да, аккорды знаю, что уж, – смущённо проворчал тот в ответ, взъерошивая брату волосы. – Почему мы об этом узнаём только сейчас, а, Эдвард? – подмигнула ему Хоукай, прижавшаяся к Мустангу плечом. – А когда мне вам было рассказывать? И как? Заявиться с утра на плац, махнуть рукой на строевую и сказать: «Ай, да что вы тут ерундой маетесь, давай гитару»? Так что ли? – Эд фыркнул. – А может и так… – Вот, держите, господин Эдвард! – запыхавшийся Леон, едва не споткнувшись о длинные ноги Ролана (с позволения которого и убежал за ней), торопливо протянул старшему Элрику старую деревянную гитару. – Просто Эдвард, – машинально поправил его тот, взяв инструмент в руки. – Спасибо… настроена? – деловито поинтересовался он у Ролана, с восхищением следящего за умелыми отточенными движениями его рук, проверявших натяжение струн. – Ага… ну, насколько я смог, конечно… – Одна провисает, – Эдвард мотнул головой, поправляя зажимы. – Альфонс, а ты на чём-нибудь умеешь играть? – спросила Джулия, пока Эд возился с гитарой. Ал потянулся и, садясь ровно, махнул рукой. – Я так, самую малость… на фортепиано. – Что-о? – ошарашенно уставился на него Мустанг. – Вот уж точно неожиданно, – развёл руками Фарман. – Да ничего себе самую малость, ага, вы его не слышали просто! – Эдвард несильно толкнул младшего коленкой, перехватывая гриф поудобнее. – Это он скромничает просто… Даже не знаю, с чего бы. – Ещё добавь: понятия не имею, в кого он такой, – хихикнул Ал, тепло смотрящий на тонкие пальцы Эда, готовые вот-вот коснуться струн. Он очень любил смотреть и слушать, как играет старший. – И не говори: в семье не без урода… – Братец! – Да шучу я, Ал, шучу! – и Эд со смехом ударил стальными пальцами по струнам, взяв аккорд. Вокруг моментально стало тихо – все приготовились слушать. Эдвард играл действительно хорошо. Практически не опуская головы, чтобы следить за происходящим, он по памяти сыграл одну из до боли знакомых всем увертюр к известной песне. – Эх, красота… – мечтательно протянул Хавок. – Вот если бы ещё кто из нас умел её петь… Но гитара была не последним сюрпризом на сегодня, потому что, дойдя до ноты, с которой начинались собственно слова, Эд не остановился – а продолжил. И к всеобщему изумлению… запел негромким, но очень чистым и звучным голосом, словно бы созданным для песен у костра под гитару. Альфонс буквально светился от восторга и гордости, влюблёнными глазами глядя на него и только иногда обводя всех вокруг взглядом, в котором явно читалось: «Видите? Видите? Это мой старший братик!». Но, допев первый куплет, Эд исподлобья лукаво посмотрел на Ала. Тот, закрасневшись, еле заметно кивнул и после припева подхватил уже второй куплет звонким мелодичным альтом, повергнув людей, сидящих возле большого костра в ещё большую прострацию. Теперь была очередь Эдварда победно оглядывать всех вокруг, чтобы потом снова безотрывно уставиться на Альфонса с такой нежностью, что слава богу, что люди смотрели в этот момент не на него, а на младшего, потому что он очень и очень сильно выдавал себя. Впрочем, один человек всё же обратил на это внимание, но это было вовсе не страшно: майор Хоукай, как предполагали Элрики, давно о чём-то догадывалась. Потому теперь только украдкой улыбалась. Совсем другое происходило с Джулией. Когда запел Альфонс, она крупно вздрогнула, зажмурилась и затем широко открыла глаза, боясь даже моргнуть лишний раз. Они слезились, очертания расплывались, но ей в этот момент было так хорошо, как не было до этого никогда. Сердце сладко ёкало где-то в животе («Наверное, это и есть те самые бабочки»), в голове теснились прекрасно запутанные, неясные, неуловимые мысли. Пальцы рук холодели от беспричинного веселья и восторга. Ничего не могло быть лучше этого. Она готова была слушать его голос вечно, всю жизнь, так он звал её, так проникал в каждую клеточку тела. Ей не доводилось испытывать такого раньше. Может, до этого она просто была не готова. А теперь пришло время. Казалось, что Крайтон не могла уже физически быть счастливее. И всё же… было кое-что, что её терзало и мучило. И это был взгляд, который Альфонс дарил вовсе не ей. Его светлые карие глаза скользили по головам и лицам, на которых вспыхивали отблески ночного огня, сдержанно, почти равнодушно – но стоило им остановиться на Эдварде, как они ярко загорались, и на губах Ала расцветала такая тёплая и нежная улыбка, что у Джулии перехватывало дыхание. Если бы только он так смотрел на неё… если бы только на неё так хоть кто-то смотрел! Конечно, Эд был его братом… но так смотреть! В этот звёздный вечер девушка со всей неотвратимой ясностью ощутила ту самую таинственную «её», о которой все говорят и которую никто не может объяснить, – потребность любить и быть любимой. И первая уже раскрылась перед ней во всём её необъятном прекрасном таинстве. Голос Альфонса замер где-то в высоте на долгой ноте, пальцы Эдварда со всей силы отбили последний аккорд – и повисла тишина, которую через несколько секунд заполнил гром аплодисментов. Элрики переглядывались с довольным видом, смущённо и счастливо смеясь на комплименты, сыплющиеся на них со всех сторон, по-детски заглядывая в глаза тех, кто не скупился на эти похвалы, с наивными вопросами «Действительно неплохо? Понравилось?». В какой-то момент именно такой вопросительный и на удивление робкий взгляд Ала остановился на бирюзовых глазах Джулии, пропустив через всё её тело короткий электрический импульс. У неё перехватило горло, и она молча кивнула ему, стараясь не заплакать. Младший Элрик сконфуженно улыбнулся ей, и Джулия торопливо отвернулась. А может всё же… он к ней всё же что-то… чувствует? Она принялась перебирать в своей памяти все воспоминания, в которых был Альфонс. Их было много, и они вставали перед глазами с поразительной чёткостью. Вот четыре года назад – когда он спасал её не раз, не два и даже не три от верной смерти, рискуя своей жизнью. Вот он, на грани потери сознания, побелевшими губами зовёт её по имени – несмотря на то, что она бы и так его поняла. Вот его постоянное чуткое и заботливое внимание и неподдельный интерес к тому, что она говорит, к её рассказам о прошлом и настоящем, о надеждах и мечтах, о том, что её волнует и тревожит. Вот… слёзы всё-таки покатились по щекам – вчера, когда он признался ей – ей, первой во всём мире, даже до Эда, - о своей смертельной болезни… Как она его в тот момент любила, касаясь ладонью его груди, - уму непостижимо! Да и сейчас – сейчас разве меньше? А вот сегодня – когда он обернулся к ней и приказал возвращаться к своим… вот когда он толкнул её, защищая от осколков очередной гранаты… когда продолжил с серьёзным видом разговор с ней, несмотря на задиравшего его Эдварда… Джулия прижала ладонь к губам, скрывая за ней широкую улыбку. Наверное, всё-таки да. – Что, ещё?.. Ну нет, Ал, теперь ты давай, ту самую… – Тогда послеследующую полностью ты! – Ла-адно, уговорил! Эдвард снова ударил по струнам, гул немедленно стих, и под тихую, грустную мелодию снова полился серебристый голос Альфонса. Джулия обняла колени, опустила на них голову и зажмурилась, уже не пряча слёзы. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. «Или… но всё же…» А песня душу рвала – жестокие романсы, даже мужские, все такие, невозможно слушать спокойно. Вон, даже фюрер Мустанг два раза уже так тяжело вздохнул, словно чувствовал в этот момент невыносимую боль. А может, действительно чувствовал. Кто знает? Ал, мечтательно подняв глаза на усеянное частыми яркими звёздами майское небо, сам не заметил, как его пальцы машинально стащили резинку, стягивавшую волосы в тугой хвост, и тёмно-золотые пряди водопадом рассыпались по плечам. Джулия беззвучно всхлипнула. И без того пробирало до костей, а это… Это было слишком. И не для неё одной. Эд едва не пропустил ноту, заглядевшись на младшего. Он был счастливее и несчастнее Крайтон одновременно: он знал, кого любит Альфонс и кому предназначены эти слова на самом деле, знал, отчего слегка подрагивает на самых высоких нотах его голос, знал, что вспоминается брату… ему выпало на долю чудо быть любимым в ответ тем же самым человеком, которого он сам любил без памяти. И всё же именно это и делало его таким несчастным – в отличие от почти всех здесь, он знал, откуда берётся эта бархатная хрипотца, когда голос Ала становится ниже, и понимал, что это фактически смертельный приговор – подписанный пакт их скорой разлуки… что бы они ни делали. Оттого, сыграв последнюю ноту, он опустил голову и под ещё более громкие, даже оглушительные аплодисменты, глухо прошептал младшему: – Ал… расплети мне тоже волосы. Альфонс, только что обнаруживший, что он действительно распустил свой хвост, растерянно взглянул старшему в глаза. Этого было достаточно, чтобы он всё понял и молча потянулся к волосам Эдварда, позволяя тому зажмуриться от удовольствия чувствовать долгие прикосновения его горячей ладони на своей шее. Ал позволил себе роскошь помедлить и пропустить через пальцы светлую мягкую волну прядей Эда и нехотя опустил руку обратно к себе на колено. Он бы с удовольствием оставил её на плече брата, но она бы мешала… Мешала бы Эду снова начать перебирать струны и петь о том, чего им сейчас обоим так сильно не хватало – о надежде. Джулия вытерла слёзы и упрямо сжала губы. Голос Эдварда проникал почти так же глубоко в её сердце. Надежда… А если они завтра все умрут? А Альфонс… даже если завтра всё будет хорошо – он не проживёт больше двух месяцев. Но ведь она его любит. А значит… значит, она должна об этом сказать. Carpe diem, как сказал ей старик Гонзалес. Элрики пели (а Эдвард вдобавок к этому ещё и играл на гитаре) слишком хорошо, чтобы не растрогать всех здесь присутствующих. Каждый задумался о своём. Леон, почти засыпающий на коленях Ролана, вспоминал, как ещё год назад старший братик взял его с собой на вечерний обход, нёс весь обратный путь на своей спине и рассказывал страшные истории о мертвецах под лиловыми летними звёздами. Ролан, прикрывая брата своей единственной курткой, думал о матери с усталыми глазами, которая сегодня ласково потрепала его по волосам, когда он вернулся с битвы, и молча поставила перед ним тарелку похлёбки, торопливо вытирая мокрые дорожки от слёз на щеках. И почему он не обнял её? Сама она отчего-то сробела… может, потому, что он всегда отбрыкивался от её объятий, считая их чем-то детским? Даже сегодня утром… Бой многое перевернул в его голове. Особенно поведение Элриков, сначала без раздумий бросившихся спасать всех, кого только можно… а после всего не постеснявшихся крепко обняться у всех на глазах. И это выглядело так правильно, серьёзно и искренне, что Ролан в одну эту секунду повзрослел больше, чем за последние четыре года. Надо будет обнять мать, когда он вернётся. И сестру тоже. Да. Фарман размышлял о странностях его собственной судьбы. Причудливое полотно жизни сплеталось из тысяч и тысяч незаметных нитей. Если бы тогда друг не толкнул его в лужу, он бы не попал в армию. Если бы не переволновался на первой перекличке, не попал бы в наряд и не познакомился бы с Хьюзом. А если бы не ворвался в кабинет к тогда ещё полковнику Мустангу, нарушая все правила и приличия… то его бы не было здесь. Бреда вспоминал горячую пустыню Ишвара. Он был тогда совсем юным и неопытным. И эта первая пуля… сколько было тому парню? Двадцать? Пятнадцать? Он не мог вспомнить, с недоумением глядя на чистое, прозрачное иссиня-чёрное небо с белыми крапинками звёзд. Слава богу, она задела его только по рёбрам. Парень тогда испугался больше его самого, оттащил в какой-то погребок, перевязал и со слезами на глазах просил прощения. Это было немногое светлое, что осталось из той кампании. Тем более драгоценное, что завтра нужно было идти против своих. Хавок припоминал, как выглядела его первая любовь. Ему не везло с девушками. То есть, везло – ему нравились всегда редкостные красавицы, быстро отвечающие ему взаимностью, - но отчего-то они постоянно через пару месяцев либо признавались ему, что ещё не готовы к настоящим отношениям, либо с грустным вздохом сообщали, что влюбились в другого – и старший лейтенант снова оставался с разбитым сердцем. Но нрав у него был на редкость весёлый и не унывающий, и он не терял надежды найти ту самую. Однако сейчас тянуло вспомнить её – первую и ни на кого не похожую. Хавок даже зажмурился от удовольствия, представляя перед собой огромные изумрудные глаза. Её нельзя было назвать настоящей красоткой в общепринятом смысле этого слова. Но в её деревенской простоте – а ведь он тогда жил ещё дома, в глубинке, вдали от всех этих шумных городов – сквозила необычайная прелесть. Они расстались, когда её семья переехала. Он рвался бежать за ней, но его не пустили. Трудно быть влюблённым, когда тебе всего лишь десять лет. Фьюри мечтал о будущем. Он был в команде Мустанга самым молодым после обоих Элриков – ему было всего двадцать четыре года. Несмотря на то, что шесть из них он провёл в армии и вовсе об этом не жалел, ему удалось сохранить простой и даже отчасти наивный взгляд на жизнь, что было удивительно. Все испытания, от которых он вовсе не увиливал, проходили по нему словно по касательной, задевая, но не ломая душу. И это несмотря на то, что ему приходилось и убивать во время задержания террористов. Тогда он уже был в компании Хавока и Бреды, и те действительно испугались за него в тот момент, когда он, белый как смерть, вышел из здания. Но ни одной жалобы они от него так и не услышали. Он просто был очень молчалив в тот день, много выпил с ними в баре и ушёл к себе раньше обычного. С неделю он так молчал, пока, наконец, не справился с этим полностью – будто понял, как с таким жить. И теперь – теперь ему всё ещё казалось, что жизнь лишь начинается, разворачиваясь перед ним во всех своих непростых проявлениях. Потому ему и мечталось о будущих свершениях, наградах, подвигах – и, разумеется, огромной искренней любви. Майор Хоукай опустила голову на плечо Мустангу и прикрыла глаза, погрузившись в чарующую полудрёму. Она ни о чём не жалела, ни о чём не думала, - только чувствовала невероятную гармонию с этим прекрасным и яростным миром, который то выбивал землю из-под ног, то приводил в умиление. Она была, пожалуй, самым чутким человеком в команде (может, потому, что девушка?) и поэтому без труда улавливала то, что даже не старались особо скрывать Эдвард и Альфонс. Иногда её губы трогала лёгкая улыбка – когда она, сощурившись, бросала на Элриков внимательный взгляд из-под светлых ресниц и всегда угадывала. Её забавляла эта юношеская скрытность. Веселило то, что никто не понимает, что на самом деле происходит (а ведь в глазах Эда и Ала было всё сказано открытым текстом). И она таяла от нежности, чувствуя осторожные поглаживания сильной ладони Мустанга на своём плече. Сам Рой думал много о чём. Языки огня высвечивали то горький излом его бровей, то грустную улыбку. Ему вспоминалось многое. Детство, учитель, первые алхимические опыты, служба, дружба с Хьюзом, начало их с лейтенантом истории, весёлые шутки и серьёзная безусловная верность команды, знакомство с Элриками… как далеко они все ушли: вот они, всё те же Элрики, которых он нашёл восемь лет назад в просто ужасающем и уму непостижимом состоянии – двух мальчишек, одного без руки и ноги в свои неполные двенадцать лет, а другого – бесчеловечно и безвыходно заключённого в металлические доспехи, – те же братья сидели сейчас напротив него, взрослые, молодые, красивые и невероятно живые. Вот старший лейтенант – уже майор – Хоукай, лежащая на его плече. Вот Фарман, Бреда, Хавок, Фьюри – с серьёзными, сосредоточенными лицами. Нет только Маэса… Между прочим, именно он тогда играл на гитаре во время летней Ишварской кампании. Если бы он только их всех увидел… Мустанг дёрнул уголком губ. Он был бы счастлив – это точно. Несмотря на то, что как фюрер он был, фактически, вынужден бежать из своей страны… это всё была полнейшая ерунда, просто стечение обстоятельств. Куда важнее было то, что все дорогие ему люди были сейчас здесь, рядом. И даже Хьюз, чью фотографию он неизменно носил в маленькой записной книжке в нагрудном кармане. Джулия думала об Альфонсе – о том, как она ему признается этой ночью. От этой мысли сладко и жутко ёкало сердце. Она с головой ушла в размышление о своём чувстве. Эдвард тоже думал об Альфонсе. Вернее, не так – что ему было о нём думать? Зачем размышлять? Он просто полностью растворялся в беспредельном обожании к младшему брату. Такая ирония была в том, что четыре года назад Шрам сделал из него философский камень. Он ведь и был для Эда философским камнем. Всегда был. Его вечной конечной целью, его смыслом, его жизнью. Альфонс смотрел в лучистые тёплые глаза брата и не думал ни о чём, как и Эдвард. Ему не было сейчас никакого дела до мироздания, кроме одного его творения. Кроме обожаемого до смерти старшего брата. Поэтому в голове младшего сейчас не было ничего, кроме благодарности – благодарности за то, что он всё ещё жив и всё ещё может смотреть в эти бездонные красивые глаза, всегда напоминавшие ему горячую, расплавленную карамель. И пошло оно всё к чёрту, пока Эд рядом.

***

– Джулия, зайди к нам, мне надо кое-что сейчас отдать, – Альфонс, сонно потягиваясь, подмигнул девушке. Та моментально вспыхнула как маков цвет под ревнивый смешок Эдварда. То есть, это Элрикам было понятно, что ревнивый. Сама Крайтон об этом и не подозревала. – Да, конечно! Они просидели у костра часа два. Эда и Ала совсем задёргали, требуя спеть то одно, то другое. Благо память у обоих была феноменальная, а за годы странствий они столько всякого наслушались, что без особого труда исполняли знакомые и не знакомые людям песни. Только когда Эдвард начал нещадно зевать, а Альфонс был вынужден подпереть голову рукой, чтобы не заснуть на ходу, Мустанг заявил, что всем уже не помешало бы лечь спать. Ватонан поддержал его, объявляя отбой. Завтра предстоял очень тяжёлый день. И всем хотелось подготовиться к нему – физически и морально. – Так, где… а, вот, да, конечно, – Ал возился со своей формой, висящей на стуле, когда Джулия, войдя к ним, остановилась у окна, неловко потирая руки. Эд сидел на кровати, с любопытством следя за братом. Альфонс вынул из внутреннего потайного кармана кителя небольшую, но довольно плотную книжицу в чёрном кожаном переплёте, полистал её, пару раз хмыкнул под нос, наконец, вынул аккуратно сложенный пополам лист бумаги и решительно протянул его Крайтон. – Держи. Я ведь обещал. Мало ли что завтра может случиться. Джулия леденеющими пальцами взяла бумагу, развернула её и шумно изумлённо выдохнула. – Альфонс, это… – Сильно строго не суди, это почти на коленке и по памяти, – младший Элрик смущённо запустил пальцы в волосы и отвёл глаза. – … Это невероятно! – почти взвизгнула девушка в совершенном восторге, прижимая листок к груди. – Можно мне тоже взглянуть? – Эд привстал. – Да, конечно! Ты только… только посмотри! Это же поразительно! Я тут сама себе нравлюсь! – А так, можно подумать, не нравишься, – Ал фыркнул, скрестил руки на груди и оперся о стенку, исподлобья следя за слегка подпрыгивающей от восхищения Джулии и гордо улыбающимся рядом с ней Эдвардом. – Нет, в зеркале я какая-то… словно не такая! – Я ведь говорил, что у него талант, – старший Элрик авторитетно взмахнул рукой и вальяжно откинулся на подушку. – Да ну хватит меня смущать, вы оба! – Ты, наверное, очень много рисуешь… – Джулия понемногу отходила от собственного взрыва эмоций, всё ещё трепетно прижимая лист с рисунком к своей груди. – Можно взглянуть? – она кивнула на блокнот, который Альфонс держал в руках. Тот вдруг ни с того ни с сего перепуганно отскочил от неё, пряча книжицу куда-то под мышку. – Н…н-нет, не стоит, – пробормотал он изумлённо переглянувшимся Эду и Джулии, краснея до корней волос. – Почему? – озадаченно спросила девушка. – Там… слишком личное. – О… ну… – Крайтон немного расстроилась, но, покосившись на Эдварда, вполне ободрилась. Тот, сощурившись, гипнотизировал брата с искренним недоумением во взгляде. Значит, если и он не знал, то… – Тогда… тогда… – она вдруг запнулась. Щёки горели, сердце ухало так, словно готово было выскочить из рёбер, в горле першило. Девушка упрямо зажмурилась и единым духом выпалила: – Можно с тобой кое о чём поговорить? – Со мной?.. – Альфонс приоткрыл рот от неожиданности. Эд что, был прав? Но почему? Младший Элрик перевёл взгляд на старшего и наткнулся на неожиданно кривую, неестественную улыбку. Он не успел спросить, что не так. – Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, – Эдвард поднялся с кровати, пряча глаза. У Ала были считанные секунды, чтобы найти выход. И он нашёл. – Нет, Эд. Ты останешься здесь, а мы пройдёмся ненадолго. Я думаю, мы все уже слишком сонные, чтобы говорить долго. Нет, Эд, не обсуждается. Пойдём, Джулия, – он тепло, ободряюще улыбнулся застывшей было Крайтон, чем безумно обрадовал её. – Да, конечно, мы ненадолго!.. – она развернулась и бросилась к двери, чтобы Элрики не заметили, что она снова плачет. От счастья. Почему-то в этот момент она уверилась в его возможности. – Джулия, я… подожди меня минутку в коридоре. – Да, конечно! Когда рыжая копна волос скрылась за дверью, Ал, хмурясь, повернулся к старшему брату. – Эд… – Я же говорил, – грустно усмехнулся тот, не поднимая глаз. Альфонс покачал головой. Согнутая спина Эдварда, его судорожно сцепленные руки, опущенные золотистые ресницы напомнили ему о том самом дне пару месяцев назад, когда к Эду приехала Винри и он точно так же сидел, не зная куда себя деть и как с этим быть. Губы Ала дрогнули в улыбке. Как давно это было. Как много изменилось. – Она тебя ждёт, иди, – старший Элрик махнул рукой. В его голосе звучала плохо скрываемая обида. Правда, скорее на самого себя. Чего бы ему на младшего обижаться? – Надеюсь, ты меня не придушишь ночью, Отелло, – Ал, тихо посмеиваясь, в два шага оказался рядом с ним и наклонился к его лицу. – Эй, дурак, я тебя люблю вообще-то, если ты забыл! – Сам дурак, – Эдвард изо всех сил сжимал губы, но Альфонсу было достаточно их дрогнувших уголков, чтобы понять, что брат не злится. Поэтому, не слушая дальнейшее ворчание, он оставил на щеке Эда едва ощутимый поцелуй и сунул что-то ему в руки. – Я думаю, это тебя развлечёт на время моего отсутствия. Не скучай, господин мавр! – Я тебе ещё припомню это, Дездемона! – хмыкнул ему в ответ тот, с нежностью во взгляде провожая высокую фигуру брата до самой двери. Только когда белая рубашка растаяла в темноте, он опустил взгляд на предмет, который оставил ему Альфонс. Дыхание тут же перехватило. Это был тот самый чёрный блокнот, который он отказался показать Джулии.

***

– Ну вот, тут нас точно никто не услышит и не увидит, – Ал немного поёрзал, устраиваясь на широком подоконнике в большом холле здания поудобнее. – Итак… что ты хотела сказать? – Я… – Джулия сглотнула, заворожённо глядя в окно на сверкающие в темноте звёзды. Здесь горел всего один блёклый светильник посередине помещения, поэтому они сидели в полутьме, различая только силуэты друг друга. Как невовремя на неё сошла робость. В горле пересохло, она тихонько откашлялась. – Ал, я… Я хотела сказать, что я очень рада, что мы с тобой встретились после всего, что было. – Я тоже, – Альфонс опустил глаза, несмело улыбаясь. Крайтон ободрилась, её голос зазвучал увереннее, хотя всё так же тихо. – Я много, на самом деле, хочу тебе сказать. Особенно потому, что… я не знаю, чем всё закончится завтра. Конечно, мы все будем сражаться до последнего. Но ведь… всё равно. Ты ведь тоже это чувствуешь? Ал кивнул, но, сообразив, что девушка на него не смотрит, тихо произнёс: – Да. – Да, – подхватила она, нервно сжимая кулаки. – Да, мы завтра можем не вернуться оттуда. Я знаю, всякое бывает, и нужно верить в лучшее и сражаться до конца, но это будет завтра. Завтра я буду тем самым вожаком, тем лидером, который ведёт за собой народ, завтра, завтра… а сегодня я хочу… хочу быть уверенной, что я сказала всё, что должна, всё, что хотела сказать людям, которые мне дороги. Младший Элрик молчал, не перебивая её, и Джулия, путаясь в мыслях, но чувствуя, как её захватывает истерический азарт, какой ощущают игроки, ставя на кон всё, торопливо продолжила: – И… и я написала уже письмо брату. Я поговорила с Ватонаном. Я обошла всех, кто так или иначе мне важен здесь, в Милосе… и остался ты. Альфонс шумно вздохнул с непонятной эмоцией – то ли изумления, то ли чего-то другого, более глубокого, – и Крайтон поняла это как разрешение и сигнал к действию. – Знаешь, Ал, ты ведь даже не представляешь, что ты значишь для меня. Я ведь всё это время, все эти годы помнила о тебе, думала о тебе, мечтала, как увижусь с тобой. Я верила, что ты вернёшь себе своё тело, я знала это. И я не ошиблась. Ты мог бы спросить, почему так, но это ведь… это такой странный вопрос. Просто ты мне ещё тогда… стал близким. Какая мне была разница, что на тебе были доспехи? Ты за пару дней успел спасти меня трижды от неминуемой смерти, хотя мог умереть сам… ты говорил со мной как с человеком, с другом, ты… знаешь, ты первый мне тогда сделал комплимент за многие годы: я помню, ты сказал, что я изменилась, стала красивее. Я помню даже интонацию, даже тембр твоего голоса в тот момент! Могла разве я не поверить твоему обещанию вернуться? Нет, не могла, – её голос звучал мягко, негромко, она уже не боялась говорить, словно внутри сломалась какая-то преграда. Она сейчас всем сердцем верила, что нашла здесь то, чего так долго ей не хватало. – И вот… ты правда вернулся. Я не буду тебе рассказывать, что я чувствовала, когда увидела с вышки стены ваши светлые волосы, когда бежала к вам после выстрелов, когда вытаскивала из… тебя, из твоей ноги пулю. Не буду говорить, что думала, когда ты спрашивал меня о моей работе с детьми, о людях, которые здесь живут. Я не могу тебе объяснить, сколько раз у меня ёкало сердце во время сегодняшней битвы. Просто поверь, что много. И… и больше всего из-за тебя. Не больше всего, а только из-за тебя, – поправила она себя, смело, наконец, поворачивая голову и глядя в большие серовато-карие глаза Альфонса, поблёскивающие в лунном свете. Пора было сказать до конца. – Ты даже представить не можешь, как мне было бы больно и страшно тебя потерять. Уже сейчас – то есть, ещё вчера… когда ты рассказал мне о своей болезни, я поняла всё до конца. Ал, я… я… я люблю тебя. Последнюю фразу она выпалила, не отводя сияющего бирюзового взгляда от лица Ала. Но сразу же после этого мужество покинуло её, и она зажмурилась. Ей было жутко и весело. Страшно и радостно. Так что же? Что она сейчас услышит? Так боязно открыть глаза… Рука Альфонса легла ей на плечо. Надежда окрыляет, и она чувствовала сейчас всем сердцем в то, что услышит… – Джулия, – в ответ ей прозвучал грустный, почти надломленный шёпот младшего Элрика. – Я счастлив, что ты есть. Ты мне очень дорога. Но прости меня – я не могу ответить тебе тем же. Крайтон растерянно широко распахнула глаза. Ал смотрел на неё исподлобья, кусая губы, расстроенным, но вовсе не виноватым взглядом. – У меня есть человек, которого я так люблю. И он для меня дороже всего мира. Я не хочу тебе говорить банальные слова, все они ничем тебе сейчас не помогут. Я не хотел бы причинять тебе боль. Но я не стану тебя обманывать. Прости меня, – Ал не отводил взгляда, тревожно пытаясь предугадать реакцию на свои слова. Он мог бы кровью подписаться под каждым из них. Но разбитое сердце – совсем другое. Почему никто не пишет о том, что отказывать в любви, которой ты дать не можешь, тоже невероятно больно? Джулия моргнула, словно не веря в его слова. Потом ещё. И ещё. Слёзы, которых она не замечала, градом катились по её щекам. Альфонс нахмурился, но лишь мягко, аккуратно погладил её по плечу. – Как же… так? – потерянно прошептала она. Не было ни злости, ни обиды, ни гнева – только удивление и начинающаяся боль в груди. – Так, Джулия. Я… Она вдруг так и вздрогнула. Ал испуганно дёрнулся, не убирая ладони. А Джулия ошарашенно смотрела на него, потрясённая озарением. – Эд? Это ведь… Эд? – непослушными губами выдавила она. Альфонс опустил голову. Ну вот. Говорят же, что девушки проницательные. – Да. – Но он… он же… твой брат… – Крайтон верила и не верила разом в происходящее. – Да, он мой брат. Только это вовсе не значит, что я не могу любить его иначе, – Ал выпрямился и, снова смотря ей в глаза, спокойно сказал: – Кольцо на левой руке брата – мой подарок ему на день рождения. Да, это неправильно. Да, так нельзя. Только мне всё равно. Я люблю его так, как умею, и меняться не хочу. И не могу. – Господи… так вот что… так вот почему… – девушка спрятала лицо в ладонях. Да, теперь всё становилось на свои места. Их взгляды, улыбки, жесты, объятия – как можно было быть такой слепой? Как можно было надеяться? Она глухо рассмеялась сквозь слёзы. Дура. Наивная дурочка. – Джулия, иди сюда, – Альфонс наклонился вперёд и обнял её за плечи. Это не были те объятия, в которых он прятал Эдварда от всего мира и в каких он прятался сам, не те, в которых рассчитывала оказаться сегодня Крайтон. Это было сострадание в чистом его виде. И оттого это было по-своему прекрасно. Это поняла и Джулия. Всхлипнув, она уткнулась ему в плечо, обнимая его где-то под рёбрами. Да. Дружеские объятия помогали. Это были медицинские швы на кровоточащую сердечную рану. – П… прости. – Это нормально. Это пройдёт. Не стесняйся плакать.

***

– Эд, я вернулся, – Альфонс плотно прикрыл за собой дверь и поднял глаза, озадаченно поднимая брови. – Эд? Всё… хорошо? Эдвард сидел спиной к нему, практически согнувшись пополам на своей стороне кровати. Его распущенные волосы были взъерошены, лицо спрятано в ладонях. На подушке лежал блокнот Ала. – Братик?.. Эдвард медленно, как будто только услышал, что его кто-то зовёт, отнял руки от лица, выпрямился и вдруг резко обернулся. – Ал! Альфонс толком не успел понять, что произошло дальше. Эд просто вихрем метнулся к нему, одним прыжком преодолев кровать, а вторым – остававшееся до младшего расстояние, и уже через несколько секунд Ал обнаружил себя цепляющимся за плечи старшего, со смехом отворачиваясь от градом посыпавшихся на него поцелуев. – Эд, мне дышать нечем… Эд, да что ты… Эд! – Я? Я тебя так люблю, Ал… так и съел бы! – Да я заметил, братец! Не ешь, я костлявый! – Приедем домой – откормлю! – Эд завалился на кровать с Альфонсом на руках, в каких-то пару быстрых движений умудряясь оказаться сверху и не переставая покрывать тёплую бархатистую кожу брата горячими поцелуями. – Эд, ты что тут без меня пил? – пробормотал Ал, запрокидывая голову и вздрагивая, когда Эдвард прикусил ему кожу возле ключиц. – Только любовь к тебе… Что она тебе сказала? – Призналась… потом заплакала… и догадалась… – Как я и… стой, что? – Эдвард замер, нависнув над младшим на вытянутых руках и испуганно глядя ему в глаза. – В смысле догадалась? – Да в прямом… а что это ты так сразу засмущался, а? – лукаво хмыкнул Альфонс, обвивая талию брата руками и заставляя его буквально рухнуть на себя. – Ал!.. Да… то есть… нет… но… – Эд, всё нормально, успокойся. И почему тебя вообще это так волнует? – Так ведь… – Погоди… это только что была реакция на… – Ал, не слушая смущённого мычания старшего, подозрительно покосился на книжечку в чёрном переплёте. – Ты… ты серьёзно? Почему? – Да потому что ты самое невозможное и прекрасное чудо на свете, Ал! – Эдвард, отчаянно тряхнув головой, вдруг забрался ладонями под рубашку Альфонса. Тот от неожиданности выпустил его из объятий, выгибаясь всем телом. – Эд!.. – Да что же ты творишь, зараза… – хриплым от возбуждения голосом прошептал ему на ухо Эд. – Я?! – Ты… – А по-моему ты! На пол полетели рубашки, ремни, брюки, потом, уже из-под одеяла, – бельё и даже носки. – А не замёрзнешь?.. – С тобой-то! Всего пятнадцать минут назад Эдвард трясущимися пальцами переворачивал страничку за страничкой. На первой – он, с большими растерянными глазами и радостной недоверчивой улыбкой. И подпись Ала: «Я нашёл братика!!!» Дальше – снова он. Вполоборота. В три четверти. В полный рост. Подпись: «Я сделал свой выбор». Опять он, с грустью опустивший глаза. А вот… небольшой портрет Хейдерика. И как похоже… Это же с похорон. «Мне так жаль». А затем на каждой странице – снова и снова, одно и то же лицо, один и тот же человек, бесконечные оттенки едва различимых эмоций… Смех, улыбка во все тридцать два. «Я так люблю, когда он улыбается». Строго сведённые брови. «Я сказал что-то не то?» Гневно сощуренные глаза. «Вернись, вернись, прости меня, умоляю!» А вот каким его тогда увидел Ал… господи, какой кошмар, неудивительно, что младший так боится с тех пор отпускать его одного куда-то. «Я ненавижу того, кто с ним это сделал». Эдвард торопливо перевернул страницу. Когда он успел нарисовать его в больнице? Неужели по памяти? Ведь Альфонс ни на секунду не отходил от него! Это когда он заснул с температурой… тут в коме, трубку видно… «Только живи». Старший Элрик поёжился. Вот отсюда начинаются более счастливые воспоминания. Это… это он вышел из комы. Точно. Та ночь. «Я никогда не оставлю тебя». А здесь… здесь он лежит с распущенными волосами в обнимку с подушкой. А тут – когда попросил Альфонса помочь ему искупаться и вымыть голову… – Ал, скажи… – между стонами младшего выдохнул Эдвард ему в губы. – Ч…что? – Ты правда… меня так запомнил тогда, когда помогал мне вымыться в больнице?.. – Знаешь, я… я… не мог не запомнить тебя в тот момент… когда… господи, Эд… у меня встал на тебя… – Что?! Тогда?! Почему ты ничего… – Ты ид…диот или да? – Альфонс зажмурился, до боли впиваясь пальцами в плечи старшего. – И как бы это… звучало? «Эд, братец, я тут… немного… хочу тебя трахнуть»? – Я бы оценил! – Заткнись, придурок, и не отвлекайся!.. – О, какие мы сразу командиры… так точно, майор Элрик… – Иди к чёрту! Вот отсюда он смотрит огромными, ошарашенными, мокрыми от слёз глазами, недоверчиво начиная улыбаться. Тут явно истерика… «Как же я тебя люблю, солнце». И ещё много, очень много – Эд в форме на присяге, Эд ссорится с Мустангом из-за очередной ерунды, Эд уплетает пирог Винри, Эд безмятежно спит, закинув металлическую руку за голову, Эд смотрит исподлобья в поезде, Эд… тут были даже сегодняшние: вот он с залитым кровью лицом, вот огрызается снова на фюрера, вот, запрокинув голову, подставляет собственные щёки острому лезвию в руках Альфонса, которому, само собой, доверяет безоговорочно («Самый необычный, пожалуй, опыт, братец»), вот держит в руках гитару, вот поёт, подняв глаза к небу («Как я люблю твой голос»). И когда он только это успел сделать?! Впрочем, это было совсем не важно. Куда важнее было то, что этот своеобразный дневник был признанием в любви ещё до его признания. Тёплая рука брата аккуратно и бережно касалась этих страниц, просто чтобы запечатлеть его – его, Эдварда Элрика! И чем же он это заслужил? – Ал, за что ты меня так любишь?.. – Блять, Эд, более идиотского вопроса после того, как мы одновременно кончили, ты задать не мог… – Ну ведь не только же за это! – Придурок, – одновременный громкий смешок. – Нет, конечно… Просто люблю и всё. Отстань и смирись. Пора бы уже. – Не получается… – Заставим. И вообще. Люблю. Всё. Не обсуждается. Это твой приговор. – Скорее уж твой, я та ещё зараза. – Я знаю, mon croissant tres doux! – Ал! – Тебе же нравится, вон как глаза блестят! – Да они всегда блестят, когда ты рядом! – Да ты поэт, братик! – Маразматик… – Как самокритично с твоей стороны, вот это мне в тебе особенно нравится. – Зараза. – Ну весь в тебя. – Причём буквально. – Точно.