Большой Запад

Между нами — клинок двуострый

Присягнувши — и в мыслях класть…

Но бывают — страстные сестры!

Но бывает — братская страсть!

Но бывает такая примесь

Прерий в ветре и бездны в губ

Дуновении… Меч, храни нас

От бессмертных душ наших двух!

М. Цветаева

Остаток дня прошёл быстро и суматошно от общей огромной радости. Мустанг и Крайтон торжественно публично (что значило «находясь в огромной разношёрстной толпе милосцев и аместрийцев») подписали мир, получивший название Великого – и Милос наконец-то обрёл свою полную независимость. Удивительно, но аместрийцы радовались этому едва ли не больше самих жителей Милоса. Солдаты плакали и обнимались. Братьям Элрикам – обоим – чуть не пообрывали руки рукопожатиями, так что им в конце концов пришлось практически улепётывать от «фанатов». Зато в своих настоящих плащах, которые им немедленно вернули после обыска в кабинете Майера. Дел было выше крыши. Надо было наконец-то приводить оба города – и Тейбл-сити, и Милос – в божеский вид. Несмотря на бомбардировки, последний был в куда-лучшем состоянии, чем первый. Но в работу тут же включились сами обитатели Западного центра Аместриса. Перемена была разительная. Такое ощущение, что последних лет войны как не бывало. Может, дело было в счастье, переполнявшем каждого здесь, может, ещё в чём-то, но вскоре всё вокруг почти буквально засияло. Здания восстанавливались – Рой, забросив свой китель к чёрту (правда, к вечеру он обнаружил его начисто выстиранным и выглаженным, к немалому удивлению и благодарности), вместе с Эдом и Алом носился по Тейбл-сити, и то там, то здесь мелькали вспышки алхимии. В какой-то момент повсюду повырастали маленькие постройки – что-то вроде летних душевых, куда гурьбой повалили солдаты Аместриса. Джулия и Ватонан трудились, не покладая рук, – Майер успел натворить ужасных дел, и почти на каждой спине под синем кителем и чёрной майкой вздыбались горячие рубцы после вчерашней экзекуции, которые надо было залечивать. Риза Хоукай была занята оружием – его разбирали, сортировали, часть чуть ли не сразу отправляли назад к производителю, а часть – нонсенс в мире политики – безвозмездно подарили Милосу. Бреда и Фьюри в два счёта наладили связь с Централом, и уже к ночи в Тейбл-сити прибыл поезд со всем необходимым на первое время, включая предметы личной гигиены, новую форму и еду. Хавок и Фарман строго следили, чтобы всё разошлось по назначению, и к вечеру армия Аместриса, хмельная от восторга (до реального хмеля пока дело не дошло), чисто выбритая, вымытая и аккуратно подстриженная, была одета в синие с иголочки кители и брюки и сытно накормлена. Едой заведовали тётушка Линда, действительно помолодевшая на глазах, и дочки бывшего генерал-майора. То есть, именно заведовали они – готовили всем миром, кто мог и умел. Еда щедро раздавалась направо и налево, никто не считал порций. Молодые и немолодые девушки, женщины и даже девочки, кокетливо улыбаясь, торопились накормить как своих защитников, так и тех, с кем те недавно сражались. Единение людей, уставших от войны, достигало каких-то феноменальных масштабов. Разумеется, такой день не мог не закончиться всеобщей гигантской пирушкой прямо под открытым небом. Люди гроздьями усыпали новый мост, площадки перед городскими воротами Милоса и окраину Тейбл-сити. Не обошлось без смешного – Эд категорически отказался пить, пока с другого конца города не вернётся Альфонс («Нет, и не просите, я без Ала больше не пью!»), несмотря на то что его уговаривали толпой человек в сто (включая, между прочим, самого фюрера Мустанга). Ал, пробравшись к старшему брату, долго хохотал над этим. Опять откуда-то взялась гитара, да не одна, а несколько, и всё равно все слушали только Элриков. У которых было до того весёлое настроение, что аместрийцы и милосцы в этот вечер узнали очень много нового – от детских садистских стишков («А что? Нам рассказывали – а как такое не запомнить? Сами покатайтесь сутками в поездах, со скуки помрёте без такого!») до похабных частушек. Между прочим, после последнего Эдварду и Альфонсу пришлось бегом взобраться на ближайшее дерево от сердитого Роя и потом ни за какие коврижки не соглашаться слезть («Жить ещё хочется!»). Правда, они и там умудрились вполне себе с удобством устроиться – в обнимку, прижавшись друг к другу, как воробьи на проводах зимой. Джулия пару раз ехидно подмигнула Алу – мол, понимаю. Да, ей было всё ещё больно. Но с другой стороны – как не радоваться за этих двоих, когда они вместе такие счастливые? Веселье закончилось далеко за полночь. Вечеринка вышла, однако, на удивление благочинной – никто не заснул где попало, никто не напился до беспамятства, никто не оставил после себя никакого мусора, поэтому лунные лучи высвечивали прекрасный пейзаж. Эдвард и Альфонс, постояв минут десять у окна в своей комнате (они так и остались пока в Милосе), молча, не произнося ни слова и не выпуская друг друга из объятий, завалились спать прямо как были, в одежде. Правда, стоило заметить, что одежда – как и Элрики – была чистой, поэтому никакого диссонанса и дискомфорта этот «жест» не вызвал. Но не прошло и часа, как Эдвард проснулся в холодном поту, тяжело и сбивчиво дыша. Он повернул голову. Слава богу, Альфонс спал крепко – слишком вымотался за перенасыщенный день, – и Эд его не разбудил. Старший Элрик осторожно выбрался из объятий младшего, поправил ему одеяло и бесшумно, на носочках, пробрался к окну. Взобравшись с ногами на широкий подоконник, он скрестил руки на груди и, болезненно поджав губы, поднял глаза на ночное звёздное небо. Он едва не забыл, что сегодня пошёл четвёртый год со смерти Альфонса Хейдерика. Со всех сторон грызла вина. Сейчас ему стоило, наверное, быть с младшим братом. Согревать его, целовать… любить. Дышать им, тем более, что осталось так немного времени рядом. И всё же сейчас он не мог. Он был счастлив с ним. Он жил им. Ещё там, ещё до того, как они встретились. И сейчас это казалось ему предательством по отношению к Хейдерику. Он как будто украл это счастье, как будто наслаждался младшим братом исподтишка. Два года без него он просто… он ценил своего друга. Дорожил им. Пожалуй, что и любил как брата. Но настолько глубоко ушёл в свои мысли, что… забывал о нём? И в конце концов потерял. И, конечно, это была его вина – что он не замечал его болезни, что он вот так глупо погиб. Пусть это был его – Хейдерика – выбор. Это была добровольная жертва, чтобы он мог быть рядом с тем, без кого даже дышится плохо. Но разве Эд мог принять эту жертву? «Не забывай меня». Всего лишь… На плечо Эдварду вдруг легла горячая ладонь. Он вздрогнул и обернулся. Перед ним, сонно сощурившись, стоял Альфонс. Не Хейдерик. Элрик. Тот, ради кого всё и произошло. И разве не нужно было благодарить на коленях Хейдерика за то, что всё закончилось тогда именно так? А он постоянно нахально забывал эту жертву, эту просьбу. Поэтому судьба и наказывала его вот так. Эд сглотнул. – Ал, почему ты… – Сегодня ровно три года, да? Эдвард широко распахнул глаза. – Ты… ты… но… – Ты никогда о нём не забывал. Ты не должен себя винить. Он был бы счастлив за тебя, Эд. Те же скулы. Те же губы. Тот же разрез глаз. Даже чёлка лежит так же. Только волосы темнее и глаза не голубые, а карие, тёплые, видящие его насквозь. Старший Элрик зажмурился. – Ты разве… ты помнишь? И почему? – Как я могу не помнить, когда я, как и ты, благодарен ему за каждый вздох рядом с тобой? – Ал, кутаясь в одеяло, накинутое на плечи, сел рядом с братом на подоконник и сжал его левую ладонь, с грустью разглядывая сведённые болью родные черты. – Ты… не обижаешься на меня? – Эд, мне не за что на тебя обижаться. Я тебя понимаю. Мне так жаль, что он погиб. Ты судишь себя слишком строго. Он очень много для тебя значил и значит. Ты помнишь и любишь его. Ему больше ничего от тебя и не было нужно. – Откуда ты знаешь? – Эдвард крупно вздрогнул, подаваясь вперёд, ближе к Альфонсу. – Ты часто во время кошмаров бормочешь это во сне, – Ал опустил одну ладонь Эду на талию, а пальцами второй ласково провёл по его щеке. – Эд, ты ни в чём не виноват. Понимаешь? Ни в чём. Просто… жизнь такая глупая штука. Глупее жизни только смерть. И… знаешь, Эд, я тоже часто мысленно с ним разговариваю. Если только есть какая-то жизнь после этого… а она есть – тогда… мы оба любим тебя всем сердцем. Ты самое дорогое, что у нас есть. За тебя не страшно умереть – лишь бы ты помнил. И… Эд, что ты? Эдвард уткнулся лицом в грудь брату и тихо всхлипнул. – Я не… не заслуживаю ни тебя, ни его. – Эд, дело не в этом, даже если бы это было правдой, – Альфонс обнял его, мягко гладя по волосам. – Дело в том, что мы тебя любим. И всё. – Я… – А ты любишь нас. По-разному, наверное. Но любишь. И это всё, что нужно понимать, – Ал не дал ему договорить, заставляя старшего замолчать поцелуем в губы. – Эд, я хотел тебе предложить сегодня кое-что сделать. – Что? – прошептал Эдвард, смаргивая слёзы и полулёжа на плече младшего. – Если ты хочешь, мы можем уйти сегодня ненадолго вверх по долине. Мне рассказала Мия, что там есть что-то вроде дерева воспоминаний, куда люди ходят вспомнить о тех, кто им дорог, и как бы… повидаться, если так это можно назвать… – Ты серьёзно сейчас? – Эд отстранился и недоверчиво уставился на него. – Ты правда… правда? Ты не сочтёшь это глупым или странным?.. И ты пойдёшь со мной? – Эд, он так же дорог мне, как и тебе. Пусть я его совсем не знаю, – Альфонс укоризненно покачал головой, не отводя взгляда. – Это не мешает мне разделять твоё горе. Мне не хватает его потому, что он так дорог для тебя и потому, что мы с ним так похожи. И… – Ты лучший брат, Ал. Я тебя так люблю. Ты даже не представляешь. Прости меня, - Эдвард обвил его шею руками и уже сам решительно прервал его поцелуем. – Тебе… не за что извиняться. Я тебя… тоже люблю, – между касаниями губ прошептал Альфонс. – А теперь… пойдём спать? – Да… – Тогда держись за меня. – Но… – Позволь мне держать тебя на руках, пока у меня ещё есть на это силы. – Хорошо, братик.

***

О Майере все словно забыли. Не буквально – конечно, его в первую же очередь под усиленной охраной отвели в один из казематов, им же самим и устроенных для провинившихся солдат, но отвели как-то безразлично, бесстрастно, точно торопились отделаться от какого-то невероятно скучного и набившего оскомину дела. Бывшего генерал-майора даже обидело такое отношение. Он был готов к потокам ругани, насмешек, даже тычков – но ничего этого не было. Его просто оставили здесь в одиночестве, потом так же торопливо вручили ему поднос с праздничным обедом, позже – ужином… и оставили наедине с собой, слушать оживлённые крики с улицы, доносящиеся из маленького окошка у самого потолка. А больше всего Майера мучило то, что о нём забыли даже его дочери – те, ради кого он пошёл на всё это. Стены и духота помещения давили на него. Обстановка в камере не была слишком уж аскетской – нет, ему даже принесли довольно приличный матрас, подушку и одеяло. Но тем, может быть, мучительнее было ему находиться здесь. Он встречал входивших сюда мрачным взглядом исподлобья, не говоря ни слова, и так же провожал. Впрочем, к нему зашли всего дважды. И это его даже радовало. Он наконец-то остался полностью наедине с собой – со всеми теми мыслями, от которых бегал все эти годы. За долгую мрачную, тёмную ночь он многое успел передумать. Майер практически не спал – лишь впадал в какое-то странное полузабытье, в котором ему мерещились лица, голоса, тени… в какой-то миг мелькнул силуэт давно покойной жены, и он с испугом подумал, что сходит с ума. Но тут же отогнал эту мысль – ведь он помнит и осознаёт себя, значит… всё в порядке? Внезапно предрассветный сумрак прорезал скрип ключа в замке – взаправдашний, не во сне. Генерал-майор резко сел на кушетке и уставился перед собой. В дверном проёме стояла одна из его дочерей – тяжело было понять, старшая или младшая. «Точно свихнулся,» – обречённо подумалось ему, как вдруг фигура колыхнулась и заговорила тихим голосом: – Папа, я не могу поверить, что ты всё это устроил. Нам с Мией не нужна была твоя жертва. Совсем не нужна была. Но ты наш отец. И мы тебя любим, кем бы ты ни был… даже если чудовищем. Поэтому… ты можешь уходить. Делай, что хочешь. Смени имя, фамилию, уезжай в другой город – живи настоящей жизнью. Начни её заново. Мы с сестрой справимся. – Ния… – неверным шёпотом потрясённо выдавил из себя Майер, привставая на дрогнувших ногах. – Как же… вы… – Мы переедем. Будем учиться. Я думаю, Эдвард и Альфонс подскажут нам, с чего начать. Найдём то, что нам нужно. И может, через несколько лет, мы увидимся с тобой… – Ния… – Делай, что хочешь! – внезапно всхлипнула девушка, швырнула ключ от камеры на деревянный стол, взмахнула полами тёмного плаща и скрылась в тюремном коридоре. Майер зажмурился и сжал виски ладонями. А когда открыл их, ключ всё ещё лежал на столе. Значит, не привиделось. А что, если это судьба? Его глаза сверкнули зловещим огоньком, губы скривились в нехорошей, безумной улыбке. Он твёрдо встал на ноги и насмешливо пробормотал: – Эдвард и Альфонс, значит? Это мы ещё посмотрим.

***

– Куда вы двое уже собрались? – Мустанг недовольно окликнул Эдварда и Альфонса, уже направившихся к выходу. Ал придержал Эда за локоть и обернулся. – Мы недалеко и ненадолго, вернёмся к обеду! – Опять лезете в какую-то авантюру? – Да вовсе нет! Что может с нами случиться сейчас? Фюрер нахмурился, поджав губы. Сейчас… они были правы: что может случиться сейчас с братьями Элриками, которых обожают и милосцы, и аместрийцы? Единственный человек, который мог бы желать им зла (и за что, собственно?) находился сейчас под стражей. И всё же… – Нам не по четыре годика! И даже уже не по двенадцать лет! – обиженно фыркнул через плечо Эдвард. – Ладно. Идите. – Уж спасибо за разрешение! Без него бы не пошли! – Стальной! – Всё, всё, хватит, к обеду будем! – Ал со смехом потянул брата к выходу. Рой, бормоча что-то сердитое под нос, повернулся к улыбающейся Джулии, с которой он обсуждал условия мирного договора. Никто не обратил внимания на человека в синей форме, мелькнувшего за дверью на улицу. Да и мало ли солдат Аместриса здесь ходит? Ничто не предвещало беды, когда через полчаса в столовую влетел белый как полотно Фарман. – Господин фюрер!.. – Что такое, младший лейтенант? – Мустанг в недоумении поднял брови. – Докладывайте. – Господин фюрер, – тяжело дыша и схватившись за сердце, тот выпрямился по струнке, – генерал-майор Майер, содержащийся под стражей… У Роя глухо ёкнуло сердце. – … исчез из камеры: вероятно, сбежал ранним утром. – Как… куда? Кто позволил? – не своим от нервного волнения голоса прошипел Мустанг. – Неизвестно: мы ищем, куда бы он мог пойти… Его слова прервал звон разбившегося стакана. Все взгляды обратились на Джулию Крайтон, только что выронившую свой чай. В её глазах застыл такой неподдельный ужас, что сам фюрер невольно вздрогнул. – Мисс Крайтон, что с вами? – Господи… Ал… Эд… он же… – она потерянно уставилась на Мустанга, моментально не то что побелевшего – посеревшего. - Почему вы выглядите такими испуганными? – робко поинтересовалась Ния, всё утро просидевшая здесь вместе с младшей сестрой с позволения Элриков. Она изо всех сил старалась выглядеть потрясённой, и у неё это даже получалось не хуже, чем у Мии – с той единственной разницей, что последняя была в настоящем, неподдельном шоке от побега отца. – Я понимаю, что папа много дел натворил, и я его не оправдываю… Но, может… он просто захотел начать новую жизнь? Рой тускло уставился на неё, словно недопонимая, что она говорит. – Может быть… Может быть, – пробормотал он. – В это хотелось бы верить. Но куда пошли братья Элрики? – Вниз по долине от Тейбл-сити, там есть наше Дерево памяти… чтобы помянуть кого-то. Они не сказали, кого, но это для них очень важно, – торопливо выпалила Мия, которую, в отличие от старшей сестры, тоже мучил какой-то неясный страх. – Далеко дотуда? – Минут двадцать пешком, и никак иначе не добраться. – Ясно, – фюрер сжал кулаки и негромко скомандовал: – Младший лейтенант Фарман, найдите старшего прапорщика Фьюри, старшего лейтенанта Хавока и капитана Бреду – вы все идёте со мной и майором Хоукай. Фарман, ждите меня на улице. – Есть, сэр, – в один голос отчеканили Фарман и Риза, находившаяся тут же. Младший лейтенант тут же выбежал из столовой. – Далее. Вы… – Мустанг повернулся к испуганно вжавшему голову в плечи охраннику, который прибежал вслед за Фарманом. На секунду глаза Роя опасно сверкнули, но он тут же взял себя в руки. – Три наряда вне очереди. И организуйте отряд по расследованию и поимке сбежавшего. – Как… без шпицрутенов и розог? – солдат, кажется, был настолько поражён, что, совсем забыв о приличиях, не отдал честь и уставился на начальника выпученными глазами. Мустанг в недоумении взглянул на него в ответ, мысленно ещё раз выругал на чём свет стоит Майера – теперь много ещё предстояло сделать, чтобы отучить людей бояться, – и даже нашёл в себе силы усмехнуться в ответ. – В армии Аместриса физическое и моральное насилие над человеком запрещено. Никакого унижения достоинства. – Спа… Простите, есть, сэр! – рядовой щёлкнул каблуками. В его глазах читалась решимость отдать за нынешнего фюрера жизнь. И было ясно, что эта решимость скоро охватит все подразделения Западного штаба. Слухи в армии разносятся едва ли не быстрее, чем в маленькой деревеньке. Рой кивнул ему и повернулся обратно. – Итак… – Я иду с вами, – Джулия упрямо свела брови и скрестила руки на груди. – Что бы вы ни сказали. Это мой выбор и… – Я как раз хотел попросить Вас присоединиться к нам, – бескровными губами улыбнулся ей Мустанг. – Правда? – Крайтон даже растерялась. – Да. Ведь вы можете помочь, если что-то случилось. Не дай бог, – последнее было сказано шёпотом себе под нос. – И мы с вами! Пожалуйста! – Мия вскочила на ноги с плетёного кресла, схватив слабо сопротивляющуюся Нию за руку. – Если наш отец что-то… Он нас послушает! – Девочки правы, – донёсся обеспокоенный женский голос от двери. Все обернулись. В проходе стояла тётушка Линда. – И я тоже пойду. Я знаю, как добраться несколько быстрее, чем за двадцать минут. А у нас каждая минута на счету. – Неужели и вы думаете, что папа… – испуганно заморгала Ния. – Я не думаю. Он храбрый и умный человек, пусть и с неправильно расставленными приоритетами. Но иногда на него словно находит какое-то помрачение рассудка, и он не отдаёт отчёта в том, что делает. Боюсь, как бы его расстроенные нервы и вчерашнее не… – Линда мрачно покачала головой. Мустанг сглотнул. – Тогда тем более. Идём.

***

– Ну что ж… вот и оно, – Альфонс, сощурившись, внимательно рассматривал огромный раскидистый дуб. Все его нижние ветви были покрыты шёлковыми ленточками, весь ствол – испещрён памятными надписями. Даже удивительно было, что в таком городке, как Тейбл-сити, где с первого взгляда никого, кроме военных, и не заметишь, была так сильна потребность в памяти и почтении, что здесь было столько… простых людей. – Впечатляет, – негромко согласился с ним Эдвард. После короткого молчания он с сожалением тихо добавил: – А у меня ничего нет ведь… даже портрета. Не то, что ленточки… – Ошибаешься, братец, – Ал едва заметно улыбнулся и под озадаченным взглядом Эда полез в нагрудный карман, вытащив оттуда сложенный вчетверо плотный лист бумаги, перевязанный тёмно-синей широкой лентой. И протянул его старшему. – Я хотел акварелью, но сам понимаешь, тут не найти. Обещаю дома это исправить. – Господи, Ал, ты, ты… – Эд прижал ладонь к губам, глядя на рисунок, который и был так аккуратно и бережно сложен Альфонсом. – Как же… – Ну, память у меня неплохая, а если я и забывал, то можно было пойти посмотреть в зеркало. Главное было глаза вспомнить, – со скромной гордостью ответил тот, опускаясь на колени перед корнями дерева. – Но… – Эдвард верил и не верил своим глазам одновременно. С листа на него смотрел, чуть лукаво улыбаясь, Альфонс Хейдерик. Старшего Элрика это повергло в такой ступор, что он очнулся только от яркого свечения. Опустив глаза, Эд в замешательстве увидел два больших букета белоснежных лилий – и грустные большие карие глаза Альфонса. – Надеюсь, вышло немного похоже, – младший виновато передёрнул плечами. Молчание старшего напрягало и почти пугало его. Эдвард постоял так ещё несколько секунд и вдруг рухнул на колени прямо перед братом. – Эд, ты что! – Ну как можно… ты просто… у меня слов нет! – Эд до того крепко стиснул Альфонса в объятиях, что тот даже закашлялся. – Прости… Ал, ты просто невероятное чудо! Я так тебе благодарен за всё… нет, это такие глупые и слабые слова, я даже не знаю, что сказать, я такой дурак… – Тихо-тихо-тихо, Эд, – младший Элрик, успокоенный счастливым, хотя и прерывающимся от волнения голосом старшего, тихо рассмеялся, обнимая его в ответ. – Не кричи. И вовсе не дурак. И я знаю, что ты хочешь сказать. Я тоже тебя люблю. – Правда знаешь?.. – Да. А теперь давай подумаем о нём. – Да… и всё же… – Я читаю всё, что ты чувствуешь, в твоих глазах. Не нужно говорить, – Альфонс бережно коснулся губами лба брата и, отстранившись, ласково погладил его по волосам. – Давай о нём, Эд. – Давай.

***

Майер возился за ближайшей к дереву скалой. Дел было много. Надо было привести единственное уцелевшее из спрятанных давным-давно орудий в нормальный вид – чтобы работало. Заряд у него был готов – он подобрал первый попавшийся на дороге кусок арматуры. Один из немногих, которые ещё не успели убрать и – вот ирония – тот самый, о который через пять минут после прибытия поезда споткнулся Альфонс. Периодически бывший генерал-майор с холодной ненавистью поглядывал вниз, на две светлые макушки под кроной дуба. Ему не было слышно, о чём они говорят. Он даже не особо задумывался, что он делает. Просто машинально торопился отомстить – а за что, почему и кому – это его сейчас мало тревожило. Маниакальная идея заполнила его голову, превратив в бездушную машину. Это было именно то, чего так боялась тётушка Линда – временное помешательство, в котором он будет раскаиваться до конца жизни.

***

Прошло минут десять, прежде чем братья поднялись с колен. Эдвард повязал ленту на свисающей прямо к его лицу тонкой ветке и спрятал портрет Хейдерика за пазуху. Это был невероятный подарок от младшего брата, и ему всё ещё не хватало слов благодарности. – Что ж… пойдём, Эд, – Альфонс, опустив глаза, занёс было ногу, чтобы шагнуть в сторону, но его остановила рука Эдварда, мягко сжавшая его локоть. – Постой, Ал. Есть ещё кое-что. – О чём ты? – Ал удивлённо обернулся. Было в голосе Эда что-то необычное, что-то проникающее в самое сердце – больше, чем обычно. – Братик, что такое? Эдвард стоял перед ним, опустив глаза и кусая губы. «Глупо? Вовсе не глупо. А даже если бы и было – почему я должен этого стесняться? Ведь я совсем скоро могу его потерять». Альфонс уже начал было тревожно хмуриться, как вдруг Эд, решительно тряхнув головой, внезапно опустился перед ним на одно колено. – Ал, я… Я знаю, что не умею говорить красиво, тем более такие вещи. Просто хочу ещё раз сказать тебе, что ты – самое дорогое, что у меня есть, было и будет. Ты – бесценное сокровище. Ты – мой личный философский камень. И я знаю, что всё это звучит пафосно и странно, да, – торопливо добавил он, под ошарашенным взглядом Альфонса запуская руку в карман плаща, – но… Ал, можно… мне подарить тебе вот это? Винри нашла мои первые автопротезы, и я постарался… я знаю, что выглядит не очень… но… – Господи, Эд, придурок, – голос Ала пресёкся, и он всхлипнул. – Прости, я что-то не то?.. – Эд испуганно поднял глаза и восторженно выдохнул. На него с обожанием смотрели чистые, ничем не замутнённые, хоть и полные слёз, лучистые глаза Альфонса. Выдержав такой взгляд с полминуты, младший Элрик шмыгнул носом, зажмурился и протянул старшему левую руку. – Эд, ты просто… я тебя обожаю. Это что-то невероятное, – одними губами проговорил он, пока Эд трясущимися руками надевал ему на самом деле изящное кольцо на безымянный палец. – Я… я тебя тоже обожаю, – на щеках Эдварда горели два ярко-красных пятна смущения. Он поднялся с колен, неловко улыбаясь. – Просто теперь можно сказать, что мы обручены… – А раньше нельзя было? – Ал притянул его к себе и обвил талию брата руками, снова заглядывая в глаза с лёгким укоризненным смехом. – И вообще… ведь это совсем… – он болезненно зажмурился и еле слышно добавил: – ненадолго… – и тут же был вынужден перегнуться через плечо Эда, заходясь вновь тяжёлым, мучительным кашлем. Эдвард гладил его по спине всё время, пока Альфонса трясло, как в лихорадке. Невидящими глазами глядя прямо перед собой, он без обиды, без злости, но с невыносимой тоской всё спрашивал и спрашивал мысленно кого-то: «За что он? Почему он?» Когда Ал справился с лёгкими и, насколько мог незаметнее, сунул окровавленный платок в карман (конечно, Эд увидел), Эдвард немного отстранился, чтобы ещё раз внимательно взглянуть младшему в лицо. Тяжёлые предчувствия не обманывали. Альфонсу действительно быстро становилось хуже. Щёки, ещё пару минут назад только слегка розовые от смущения, теперь горели лихорадочным огнём, тело пробивал озноб, и Эд едва ли не физически ощущал, как поднимается температура. – Нам нужно возвращаться, – негромко и спокойно произнёс он, поправляя жестом, исполненным любви, растрепавшуюся чёлку брата. – Ляжешь в кровать, отдохнёшь. Тебе станет лучше, вот увидишь. – Прости, Эд, – Ал поджал губы. За внешним спокойствием он легко читал страх и почти панику. И ничего не мог сделать. – Ты не должен извиняться. И да, Ал, – даже если бы мне оставалось провести с тобой всего неделю, всего день, всего час, всего минуту или секунду – я тоже бы сделал то, что сделал. Я люблю тебя и буду любить дольше вечности. Губы Альфонса дрогнули в улыбке. – Эд… – Иди ко мне, братик, – Эд улыбнулся ему в ответ, широко разводя руки. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. Каждое мгновение было бесценным. Ал прижался к нему всем телом и коснулся губами правого виска. Правой ладонью он отчётливо чувствовал, как бешено колотится сердце Эдварда – самый любимый звук, – пальцами левой он едва ощутимо водил по шее брата. Эд левой рукой прижимал его к себе за талию, а правой осторожно гладил по волосам. Время вокруг них остановилось. Сколько они так стояли – секунду, минуту, час, день, вечность – не знал ни один. И стояли бы ещё столько же, несмотря на то что на Альфонса волнами накатывала слабость, а сердце Эдварда билось всё больнее. Внезапно оба вздрогнули. Подняв головы, Элрики потерянно уставились друг на друга темнеющими глазами. Ал рвано усмехнулся: – Значит… вот как?.. Но знаешь… я рад… что я… с тобой. – Я даже счастлив, – на глазах белеющими губами улыбнулся ему в ответ Эд, – что всё заканчивается… вот так. Умереть вместе с тобой – счастье. Я люблю тебя, Ал. – Я тебя тоже люблю, Эд. Не выпуская друг друга из объятий (они не смогли бы, даже если бы хотели – но не хотели), под потрясённым и перепуганным взглядом серых, ещё за минуту до этого безэмоциональных глаз Майера, братья упали. Для бывшего генерал-майора это выглядело словно в замедленной съёмке. Закрыв глаза, Эдвард запрокинул голову и отклонился назад, потянув за собой и Альфонса. Арматура, пробившая их тела насквозь, первая уткнулась в землю, и Майер с ужасом расслышал звук, с которым проседали кости и рвались мышцы. Меч, терзай нас и, меч, пронзай нас, Меч, казни нас, но, меч, знай, Что бывает такая крайность Правды, крыши такой край… Двусторонний клинок — рознит? Он же сводит! Прорвав плащ, Так своди же нас, страж грозный, Рана в рану и хрящ в хрящ! Генерал-майор соскочил с уступа и со всех ног бросился к Элрикам. Он упал рядом с ними на землю – но даже одного беглого взгляда на Эдварда и Альфонса хватило, чтобы понять – всё кончено. Майера до костей пробрал ледяной ужас. Что же он наделал? Как так получилось? Пелена спала с глаз, и теперь он по-настоящему остался один на один со своей изуродованной совестью. И больнее всего рвали сердце две удивлённые, недоверчивые улыбки, застывшие раз и навсегда на холодеющих губах братьев.

***

– Майер! – Мустанг издалека узнал фигуру в синей форме. Кровь хлынула в голову, и он, игнорируя окрики Ризы, бегом метнулся к человеку, с понурой головой сидевшему на камне и заслонявшему собой зеленевший за его спиной большой раскидистый дуб. Не отдавая себе отчёта в том, что он творит, Рой снова – как пару дней назад – схватил бывшего сослуживца за грудки и несколько раз тряхнул его. – Что?! Что ты сделал?! Отвечай! – необычно высоким для себя голосом, срываясь на фальцет, крикнул он, с яростью глядя в тусклые глаза бывшего генерал-майора. Майер горько, измученно улыбнулся ему и прохрипел: – Убей меня. Я монстр. Фюрер буквально уронил его обратно на камень. Холодеющие руки не слушались его, сзади настигали окрики «Рой! Папа! Что случилось?» Игнорируя и их, и глухое бормотание Майера, он бросился к дереву. И через несколько секунд ущелья потряс крик нечеловеческой боли: – Эдвард! Альфонс! Нет! – ещё долго гулко повторяемый эхом, забившимся в испуганные скалы.