Проклятые цветы

Нарциссе — экс-Блэк, экс-Малфой, а сейчас, кажется, вообще безымянной и неприкаянной, — было холодно и мучительно тоскливо. Какой-то совсем не такой она запомнила Францию тогда, в юности, когда она ещё была невестой, почти полноправной хозяйкой двух имён сразу. Страна вина, дорогих платьев и изысканного наслаждения жизнью прежде была для неё такой ласковой, улыбчивой… солнечной. — Миледи, — холодно улыбался Эдмон Ганьон, молодой, почему-то очень молодой, моложе, чем должен быть, и целовал ей руку, но — до сих пор не попросил ни её, ни сердца. С самого начала всё было как-то… неправильно. И одновременно идеально верно, точно так, как она хотела. Первый месяц она была уверена, что вернулась в утерянный рай. В октябре она начала… что-то подозревать. Причин для этого не было никаких, и оттого ей было только хуже. Драко так и не ответил на письмо, но она едва ли вспоминала об этом. Когда она ходила в гости, друзья юности охотно делились с ней сплетнями, шутили, преподносили ей славные подарки, но вместе с тем как будто странно на неё косились. И никогда, никогда ни на что не жаловались, не надоедали тревогами и просьбами, как это бывало раньше. Кажется, одного мягкого взгляда Эдмона хватало для того, чтобы успокоить самых мнительных дам, каждое движение его руки обещало скорейшее разрешение любых проблем. Только раз у кого-то здесь получилось по-настоящему её взволновать. В первые две недели во Франции старая подруга, Адели, та самая, однажды не оценившая властность и темперамент Люциуса, нашептала ей что-то нервное, что-то между сплетней и политической конфиденциальной информацией, что-то про далёких странников и тучи, сгущающиеся совсем рядом, на юго-востоке. Нарцисса тогда сразу поняла, что это серьёзно. Ей нравился вкус тайны и важности, но она уже давно не любила ничего серьёзного. Она всё-таки написала туманное послание сыну, убедив себя, что так она вступает в роль приближенной к сильным мира сего, и с нетерпением ждала следующего приглашения от Адели, чтобы обсудить секреты смертельной важности. Только та отчего-то спешно уехала из страны, не попрощавшись. Эдмон, загадочно усмехаясь, сказал, что Адели нашла молодого любовника на другом континенте. С тех пор он не отпускал Нарциссу в гости одну, отменяя все дела и чутко следя за тем, чтобы никто не смел её волновать. К концу октября она почти перестала выходить за пределы поместья. Приёмы в мэноре Эдмона радовали её чуть больше, чем визиты к друзьям, но закончились даже раньше. Они всегда проходили шумно и пышно, и, наверное, именно от этого у неё всегда ужасно болела голова на утро, даже если она едва ли прикасалась к вину. В начале ноября она, кажется, заболела, но без боли, без лихорадки, без кашля. Единственное, что её мучило — это ужасная слабость. Она почти всё время спала или пыталась уснуть. Эдмон носил ей какие-то зелья, от которых становилось то жарко, то холодно, то очень грустно, и почти не отходил от неё. Это раздражало. Нарцисса начала забывать, как это — видеть солнце, потому что в предрассветных сумерках она неизменно теряла остатки сил: веки смыкались против воли, и она, если стояла, падала Ганьону в руки. Мир вокруг превратился в царство теней, и она совсем не чувствовала себя его принцессой. Хотя Эдмон, несомненно, был в этом государстве спокойным и внимательным принцем. Он гладил её по волосам, целовал в висок, и ладони и губы его были холодными, как у мертвеца.

***

Джинни мрачно тыкала вилкой в желток, упрямо пытаясь вспомнить что-то важное. Что-то важное ускользало от неё с равным по силе упрямством. Это… определенно как-то было связано с Большим залом. И завтраком. И ещё, почему-то, Роном. И конечно, с Гарри, потому что именно о нём Джинни беспокоилась сейчас больше всего. Стол, тарелки, звон приборов, болтовня, сентябрьское солнце. Он говорил о чём-то с Роном, и она тогда не придала этому большого значения, а потом Гарри то же ответил ей… Ну разумеется! Впервые Джинни услышала о том, что он дал кому-то слово, и из-за этого не прекращает свои ночные вылазки, не тогда, ночью в гостиной Гриффиндора, а за этим самым столом, за завтраком. Брат сказал что-то вроде «бросай эту затею», а Гарри… — Рон, — тихо, но требовательно обратилась к нему Джинни, — на два слова. Где-то в спокойном месте. — Мордред, Джин, — он недовольно поморщился и положил себе на тарелку ещё бекона, — могу я поесть спокойно? Что тебе опять взбрело в голову? — Рон Уизли, — тон её стал опасно ласковым, каким он всегда становился за пару минут до Летучемышиного сглаза, — я не так часто тебя о чём-то прошу. Изволь оторваться от своего любимого занятия, в двери скоро пролезать перестанешь. Лицо брата приняло крайне брезгливое выражение. Он резко встал, нарочно смахнув со стола кубок, и направился к выходу из зала. Джинни задержалась только для того, чтобы убрать разлитый им тыквенный сок, и тут же стремительно последовала за ним. — Ты знаешь, куда Гарри ходит ночами, — заявила она, накладывая заглушающее на двери пустого класса. — И ты мне об этом расскажешь. Рон лениво развалился на стуле и смотрел на неё с самодовольной издёвкой. — Ну, знаю я действительно побольше вашего, — протянул он, щурясь, — и уж точно больше, чем эта одомашненная тёмная тварь, с которой вы все резко полюбили проводить время, несмотря на все мои предостережения… С чего вдруг ты интересуешься моим мнением теперь? Уже начинаешь жалеть, что… — Старший Малфой к этому разговору не имеет совершенно никакого отношения, — раздраженно оборвала его Джинни, — ревновать уже поздно, Ронни. В том, что твоей бывшей девушке интереснее общаться с кем-то поумнее, нет ничьей вины, кроме твоей. Я наивно надеялась, что ваше расставание откроет тебе глаза на то, как ты ведёшь себя. С нами, твоими близкими, в первую очередь. И если я о чём-то жалею, так это о том, что ошибалась в тебе. Рон неестественно, но очень нехорошо рассмеялся, явно пытаясь изобразить превосходство. — Действительно считаешь, что мне до сих пор есть дело до заучки, восторженно скачущей вокруг всяких отбросов? Да пусть хоть со своими любимыми домовыми эльфами тра… Джинни среагировала молниеносно: в грудь Рону уткнулся кончик его же собственной волшебной палочки, вытянутой у него из кармана манящими чарами. — Не смей, — процедила она, — говорить о ней в таком тоне. Не тебе рассуждать об отбросах. — И не тебе просить меня об одолжениях. — Рон покраснел от злости, но глаза у него нервно бегали. — Не то чтобы меня волновало, как в её лохматую голову пришла светлая идея расстаться со мной, но я уверен, что ты приложила к этому руку. А теперь бесишься из-за того, что твои отношения с золотым мальчиком трещат по швам, хочешь помощи, но как-то совсем невежливо о ней просишь. С чего ты вообще взяла, что я знаю, где он шляется? — Вы обсуждали это ещё давно, в конце сентября, — холодно отозвалась Джинни, усилием воли заставляя себя проигнорировать оскорбления и в адрес Гермионы, и в свой. До конца, впрочем, успокоиться не получилось: не найдя другого выхода, эмоции заискрили на кончике волшебной палочки. На мантии Рона осталась россыпь мелких прожженных дырочек. — Ты предлагал ему бросить «эту затею». Я не отпущу тебя, пока не услышу ответа. О чём. Ты. Говорил? — Ещё Круциатусом меня кинь. Любимый профессор, небось, уже предлагал вам помочь как следует его отработать? — Не испытывай моё терпение, Рон, — прошипела она, небрежно махнув рукой: волна магии выбила воздух у него из лёгких. — Ладно, ладно! Успокойся. Твой обожаемый Потти шатается по Запретному лесу, я видел, что он таскает туда какую-то еду в сумке. Кто-то взял его в оборот, вот и всё. В детали он меня не посвящал, — буркнул он, уже действительно испугавшись, и сменил тон, кажется, пытаясь польстить ей: — слушай, Джин, ты же не дура, я знаю. На кой тебе сдалась компания Пожирателя, зазнайки и припадочного со шрамом? Я бы мог предложить тебе кое-что значительно получше. Давай помиримся, а? При условии, конечно, что ты перестанешь возиться с ущербными. В кои-то веки сделай правильный выбор. Джинни попятилась, в неверии мотнув головой. — Что ты несёшь? — севшим голосом спросила она. — Ты слышишь себя? Мне тебе напомнить, кто так говорил? Об ущербных, о правильном выборе? А если сам вспомнишь, то подумай ещё и о том, чем это всё для них кончилось. И о тех, кто в Азкабане, и о тех, кто горько жалеет о своих ошибках. Ошибках, которые у тебя вызывают такое нездоровое воодушевление, что ты о них не затыкаешься. Мерлин, что с тобой стало, Рон? Неужели ты всегда таким был, а мы только сейчас глаза открыли? — Вы и сейчас слепые, — фыркнул он, мгновенно расслабившись после того, как Джинни опустила руку с палочкой, — и тупые. Так и останетесь в царстве теней, где вам самое место. А я пойду дальше. Это всё было уже слишком. Она просто задохнулась от противоречивых чувств, неоформившихся догадок о том, что случилось с Роном, от невысказанных слов: он уже не просто отвернулся от них всех, он тронулся умом, — царство теней?.. Это он где-то взял, это не может быть его личная выдумка, но у неё нет ни сил, ни желания снова выбивать из него признания. Она не будет его спасать. Джинни молча кинула в брата его волшебной палочкой, и вылетела из класса, оставив дверь широко распахнутой.

***

— Пей, сила моя. Голос у Ирене мягкий, струящийся — она почти мурчала, как кошка, и Уилл безропотно принимал из её рук бокал с вином: как можно отказываться от даров, которые ждали его столько лет, на которые он один имеет право? Уилл пил вино кровной наследницы, с каждым разом наслаждаясь вкусом всё больше. И пусть от него ужасно болела голова, главное, что оно помогало снять симптомы, беспокоившие его уже какое-то время: гул в ушах, вызванный, вероятно, предвкушением, и необъяснимую тревогу — как будто что-то может пойти не так, когда они с Ирене рука об руку строят великое будущее. Единственное будущее, которое стоит его усилий. Жадно, совсем не следуя этикету, он осушил серебряный кубок. Чересчур быстрый стук сердца стал спокойнее, но давящие кольца на грудной клетке не исчезли полностью, и пелена перед глазами не спала, как это бывало раньше. Незримая тень всё ещё лежала на нём, путая мысли и сбивая дыхание. Поделиться с Ирене?.. Она обратила на него светлый взгляд, улыбаясь, и Уилл так и не смог заставить себя что-то сказать. Он, истинный Повелитель, настоящий избранный, не может испытывать страх. А Ирене вовсе незачем знать о его секундной слабости. Всё пройдет. Это лишь отголоски той несправедливости, которую он вынужден был терпеть всю жизнь. Тем более что в этот раз ощущение, что за ним следят, пришло совсем не просто так. Отвернувшись от Ancestor на мгновение, Уилл заметил на себе дикий, почти враждебный взгляд — молодой служитель второй ступени, прошение которого отказалась удовлетворить Ирене. Как он представился?.. Кажется, Коннор. Взгляд стальных глаз раскаленным металлом жёг ему кожу, Уилл почти физически ощущал этот жар. Неприятно, неприятно, просто невыносимо, ещё чуть-чуть и станет больно, пусть он отвернётся, пусть он замолчит — хотя молодой служитель и без того молчит, только смотрит, — тогда пусть утихнет тяжелый гул в ушах, пусть всё успокоится, пусть вместо страха придёт решительность, пусть вместо терпения придёт сила… — Ты бледен, — прошептала ему на ухо Ирене, — выпей ещё, согрейся. Уилл вцепился в кубок и осушил его залпом. В голове прояснилось сразу же. Из вихря всего, что крутилось в мыслях, осталась только чистая ярость и звонкие строки, венчавшие каждую обложку каждого труда Саверио Скарпа — «в царстве теней страсть и жажда укажут путь». Уилл теперь точно знал, что ему нужно делать, Основатель дал ему все ответы. Терпеть — удел слуг, выжидать — удел слабых, а его ведут страсть и жажда, они говорят ему, что ритуальное убийство не должно ждать зимнего солнцестояния. Зачем мириться с досадным препятствием, когда им с Ирене будет куда проще творить судьбу, если Уилл станет Повелителем? В конце концов, Саверио Скарпа не писал ничего о том, когда именно Сосуд должен лишиться жизни. Уилл слышал, женщины считают, что Ричард красив. Что ж, он принесёт Ирене его голову на серебряном блюде, и позволит любоваться им до самого зимнего солнцестояния — как она будет рада, что ей больше не придётся его терпеть!.. Как они оба будут счастливы…

***

— Мерлин, — сон как рукой сняло. Тодд попытался прощупать пульс, отточенным движением наложил диагностические чары: Стефани Фриман была жива, но едва дышала, и сердце её билось так редко, что не будь она ведьмой, никакого шанса на возвращение на этот свет у неё бы уже не осталось. Кажется, Эмили нервно крутилась вокруг него, прижимая ладошки ко рту, но он ничего не замечал, полностью сосредоточившись на том, чтобы восстановить сердцебиение в почти расставшемся с жизнью теле. Отвлекся он только на то, чтобы отправить Патронуса целителю Гифту, специалисту по отравлениям. Тот явился долгие десять минут спустя, в пижаме и спешно накинутом поверх халате — очевидно, сегодня было не его дежурство, и Патронус выдернул его из дома. Тодд кивнул ему, не переставая читать сложное заклинание. Лицо Стефани чуть порозовело, — кровь быстрее побежала по сосудам, — но в сознание так и не пришла. — Что тут произошло? — сиплым голосом спросил Гифт, цепким взглядом осматривая стол, — попытка самоубийства? — Скажи мне, друг, на кой чёрт успешному репортёру «Пророка» совершать суицид, ещё и на работе? — недовольно буркнул Тодд, снова накладывая диагностические чары. Сердечный ритм выровнялся, но общее состояние оставалось опасным. — Что ты там ковыряешь на столе? Посмотри лучше сюда. Что думаешь? — Типичная картина отравления, — рассеянно хмыкнул Гифт, всё ещё не отходя от стола. — Не химическая интоксикация, именно магический яд. — Ценю твоё экспертное мнение, но до этого я сумел додуматься и сам, — фыркнул Тодд, переводя дух перед сложным заклинанием стазиса. Нужно сделать всё, чтобы пострадавшей не стало хуже, пока этот проклятый Гифт не соизволит пошевелить мозгами как следует. — Я её знаю. Это Стефани Фриман. Ещё вчера она не выказывала никакого желания расстаться с жизнью, так что не рассчитывай быстро вернуться в постель: после реанимационных мер всё равно придётся зайти на беседу в Аврорат, чтобы они знали, что в Министерстве произошло покушение. Которое, к слову, может стать успешным убийством, если ты не напряжешь извилины. Кто-то ей что-то подлил прямо на работе. — Вряд ли, — неожиданно бодро отозвался Гифт, — скорее уж она не знала, что пьёт. Видимо, он нашёл то, что искал, потому что в руках у него блеснул небольшой флакон с выпуклым гербом Мунго на донышке, и он наконец отошёл от стола, опустившись на колени рядом с Дженскинсом. — Видишь? Это из-под нашего лекарства. — Вижу, — Тодд метнул на него яростный взгляд, не прекращая выписывать сложные фигуры палочкой, — я лично выписывал ей зелье от простуды. Ты же не хочешь сказать, что… — Я пока ничего и не сказал. Цвет странный. Не Бодроперцовое? — Нет, конечно. Как ты себе это представляешь, ей работать надо, а у неё дым из ушей валит? Тем более что у неё хроническое и без лихорадки. Варю ей свой состав на основе корня солодки. — Хм, — Гифт, подозрительно прищурившись, внимательно изучил те мутные капли, что остались на самом донышке, а потом аккуратно открутил крышку и принюхался. — Только вот корнем солодки тут и не пахнет. Прости за каламбур. Дженкинс, закончивший со стазисом, вырвал у него флакон, мгновенно убеждаясь, что в нём было что угодно, но только не противопростудное. Скорее уж духи — от зелья исходил слабый запах бриза и каких-то сладких цветов. — Мерлин, — вдруг спохватился он, оглядываясь в поисках притихшей девочки, — я же давно должен был отправить ребёнка обратно в постель! Эмили, ты… Совершенно внезапно на него обрушилось осознание, что, когда Гифт вошёл в кабинет, Эмили там уже не было.

***

— Теперь вы почти всё знаете. Учитывая обстоятельства, — Люциус поморщился, — моего развода, нельзя рассчитывать, что Нарцисса согласится на разговор со мной. Или даже с Драко. Именно поэтому я вижу только один выход — использовать юридический рычаг для того, чтобы устроить эту встречу. Гермиона, задумавшись, кончиками пальцев проследила контур своих губ. Он счел, что лучшим выходом будет отвернуться к окну, но даже это не спасло его от того, чтобы добавить: — Если быть до конца откровенным, я не хочу этой встречи. Но это важно. Если даже Нарцисса поняла, что… Впрочем, говорить о бывшей супруге плохо — моветон. — Вы сказали, что я почти всё знаю, — робко начала Гермиона, — остались только причины, по которым вы не можете обратиться к юристам, верно? Он выдохнул. Разумеется, его старательное игнорирование самого важного аспекта этой беседы не могло остаться незамеченным. — Первая причина заключается в том, что я полагаю, что это связано с проклятием цветов, — начал Люциус, ненавидя себя за жалкую попытку оттянуть неизбежное. — Я повторяюсь, но мне жаль обременять вас. Я бы предпочёл разобраться со всем сам. Однако Нарцисса упоминала цветы, пусть и непрямо, указывая на то единственное место, где они растут. Тот рычаг, на который рассчитываю я, предполагает участие третьего лица. И тема нашего… расследования, за неимением лучшего слова, неизбежно всплывёт. Лучше, если представителем будет кто-то, посвященный в наши дела. И я думаю, вы согласны, что включать в этот список лишних людей не стоит. Особенно людей из Министерства, за две войны нам много раз выдавалась возможность убедиться в том, что проблемы такого характера они решают топорно. Кроме того, всё это будет сопряжено с некоторой опасностью для меня. Опасностью с точки зрения преследования по закону. На её лице отразилось потрясающее… сочувствие. И это — вместо подозрения и настороженности, которые на самом деле должны были появиться. — Есть старый закон, который позволит вызвать Нарциссу в Британию и оставить наш разговор конфиденциальным при условии присутствия независимой стороны. Вас. Вы посвятили загадке проклятия больше времени, чем кто-либо другой и, кроме того, талантливо подходите к вопросам магического права. У неё на щеках появился лёгкий румянец. Невыносимо. Люциус, следи за собой, а не за ней. И помни, какое признание ты сейчас делаешь. — Вы также готовили мою линию защиты. Полагаю, если что-то… пойдёт не так, логичнее всего будет придерживаться тех же положений. Ваши карты однажды уже сыграли в мою пользу, не вижу причин отказываться от них в пользу чего-то непроверенного. Поэтому мне и хотелось бы ещё раз обсудить ту стратегию, которую вы готовили для меня летом. Мистер Поттер был прекрасным свидетелем, но, возможно, он, кхм, упустил какие-то детали на слушании. Она улыбнулась, уловив беззлобную усмешку. — Да, боюсь, какие-то моменты он мог упустить. — И, не буду скрывать, ваш авторитет героини войны будет играть в мою пользу. Словом, если кто-то и сможет замолить мои грехи перед судом, то это вы, — продолжил он отточенно бесцветным тоном. — Разумеется, при условии, что вы сочтёте, что я заслуживаю оправдания. — Можете считать, что обещать защиту, ещё не зная, в чём вас будут обвинять, неосмотрительно и вообще очень по-гриффиндорски, — в её голосе звучало горячее убеждение, — но я верю, что узнала вас достаточно хорошо. Поэтому я обещаю, что, если вдруг дойдёт до ещё одного суда, я буду на вашей стороне. Люциус закрыл глаза. Мерлин, всё это зашло слишком далеко, и он ничего, ничего не сделал, чтобы это остановить. Что ж, осталось немного. Хотя и отвратительно думать, что он довёл её до подобных обещаний. Которые она обязательно выполнит, несмотря ни на что, уж в этом он не сомневался. Они оба вздрогнули, когда в тишине раздался треск рвущихся чар: Драко грубо сорвал запирающие на двери и ворвался в кабинет. Люциус поднял бровь. — Мне нужно с тобой поговорить, — хмуро заявил незваный посетитель прямо с порога, не здороваясь. — И могу я поинтересоваться, что здесь делает… мисс Грейнджер? — Ты уже поинтересовался, — холодно ответил ему Люциус, — и совершенно забыл о манерах. Но в качестве исключения я отвечу. Мы обсуждаем письмо, которым ты так бездумно пренебрёг. Драко проглотил дерзость и застыл, обдумывая свои следующие слова. Слава Мерлину, что он научился хотя бы этому. — Рад, что ты нашел себе более благосклонного слушателя, чем я, — с деланной вежливостью заметил он, — но я всё ещё не считаю, что письмо было важным. — Тебя совершенно не волнует судьба твоей матери, Драко? — Её же не волнует моя… — он осёкся, снова беря себя в руки, — ты ничего мне не объяснил. Вы не поддерживали связь ни с кем из Франции. А Ганьон погиб после вашего отъезда, иначе… Нарцисса тоже знала бы об этом. И ей незачем было лгать мне. Как ты можешь быть уверен в том, что он действительно мёртв? — О, сомневаться в этом не приходится, — Люциус чувствовал, как жестокая улыбка искривляет губы; он собирался сделать то, что следовало сделать уже давно. Нет смысла щадить себя и уж тем более пытаться спасти: в конце концов, едва ли мисс Грейнджер находится в неведении относительно того, кто перед ней. — Это я его убил.