Проклятые цветы

      Голова гудела. Средними и указательными пальцами девушка потёрла виски, словно надеясь, что это хоть как-то облегчит её состояние. Очень хотелось спать; кошмары всё не отпускали. Она не могла сосредоточиться на уроках, будучи в таком ужасном состоянии. Заданием на данный момент были «Чары рассеянной тьмы», защитное заклинание. Если противник насылает на тебя магическую тьму – нечто вроде плотного, окутывающего человека облака, в котором невозможно дышать – выбраться из неё не так-то просто, требуется использование именно этих конкретных чар, которые зажгут на кончике палочки тёплое золотистое свечение, которое снимет проклятие. Гермиона, на удивление, не знала этих чар, и потому ещё труднее было для неё справиться с заданием.       Разумеется, практиковать Проклятие Тьмы на учениках никто бы не стал, оно слишком опасно. Хоть это радовало. Грейнджер точно не смогла бы обороняться от кого-либо, как обычно делалось на уроках Защиты от Тёмных Искусств. Девушке нравилось зависеть только от себя, не заботиться о напарнике, но упрямые чары всё равно никак не поддавались.       — Тэнебре рэмовер! — упрямо повторяла она, раз за разом всё резче взмахивая палочкой: головная боль обрекала на неудачу любую попытку сконцентрироваться. Гермиона давно поняла, что делает что-то не так, но...       Дикий вой преследовал её. Она бежала, задыхаясь, из последних сил взбираясь на вершину холма; потому что там, наверху, её кто-то ждал. Кто-то такой дорогой... Некто, кому угрожала страшная опасность. В голове так и стучало «успеть...успеть...предупредить...».       Последний её кошмар был особенно жуток. Воспоминания о нём так и преследовали девушку весь день; она не могла забыть о видении дольше, чем на полчаса, оно не отпускало её. Гермионе казалось, что она должна что-то вспомнить. Что-то, связанное с этим сном. Какую-то делать, которую она упустила. Нечто, отличавшее тот кошмар от всех предыдущих... Возможно... Возможно, это связано с тем, что она делала в том, последнем сне. До него девушка сама оказывалась в опасности, а кто-то безуспешно, но настойчиво пытался её спасти.       И вот, она на вершине. Одна. Серое солнце тоскливо светило в глаза Гермионы. Девушка рефлекторно прикрыла их, но свет был недостаточно ярок, чтобы слепить; так же, лицом к этому мертвенному солнцу, спиной к девушке, стояли двое мужчин – в плащах чёрного и белого цвета. Первый поддерживал второго левой рукой, а в правой держал рукоятку ножа, воткнутого в самое сердце мужчины в белом; светлая ткань пропитывалась алой кровью, и было в этом что-то ужасающе прекрасное...       А сердце Гермионы вдруг рухнуло куда-то вниз. Она потеряла что-то очень важное для неё. Нет, она потеряла всю себя, весь её мир разбился вдребезги, умер вместе с ним.       «Не успела...»       В последнем кошмаре она сама спасала, и – Грейнджер была уверена в этом – того же человека, что раньше помогал ей. Она не помнила его лица, его телосложения, но его голос... Приятный и завораживающий... Он просто отпечатался в её памяти.       Девушка подбежала к рухнувшему безвольно на землю мужчине; поразительно, но он, чуть живой, нашёл в себе силы улыбнуться ей... Такой знакомый, ослабевший, но от этого не менее чарующий голос произнёс её имя по слогам...       — Немного не так. — Девушка вздрогнула от неожиданности. Всё тот же голос произнёс это у неё за спиной; не во сне – наяву! Сильная ладонь бережно, но твёрдо ухватила её тонкое запястье и уверенно описало в воздухе дугу.       — Тэнебре, — продолжил голос; мужская рука плавно повела её руку вниз, — рэмовер! — закончил он. — Ваша очередь. Забыв обо всякой усталости, о кошмаре, Гермиона обратила всё своё внимание на то, что ей предстояло сделать. Легко и непринуждённо, как будто это не она минуту назад не могла справиться с этими чарами, девушка уже сама очертила в воздухе дугу, и закончила заклинание, плавно опустив кисть чуть ниже.       — Тэнебре, — спокойно произнесла она, — рэмовер. На кончике палочки зажглась яркая золотая искра. Только увидев её, Гермиона позволила себе обернуться. На неё в ответ взглянули глубокие серые глаза.       — Пять баллов Гриффиндору, — мягко улыбнулся Люциус Малфой.

***

      Стефани лежала и смотрела в потолок. «Не пойду никуда, — думала женщина, — к Мордреду работу, буду лежать, просто лежать и ждать. Придёт Коннор. О да, рано или поздно придёт Коннор и принесёт мне кофе с молоком, без сахара, в самой большой чашке что у нас есть, той белой, с золотой каёмочкой. А потом выудит из своей библиотеки очередную старую пыльную книгу и начнёт читать о делах, творившихся в далёком-далёком прошлом».       Но она врала себе. Фриман прекрасно знала, что муж не придёт; а если и придёт, случиться это ох как нескоро. Никто кроме неё самой не сделает ей кофе. И уж тем более не почитает. Никто не будет давать ей деньги, если она потеряет свою работу в «Пророке». А потому надо собрать свою волю в кулак, подняться и тащиться в Министерство, как бы ей не хотелось обратного.       Тяжёло вздохнув о своей тяжёлой доле, Стефани встала, быстро надела на себя мантию, а поверх – маггловский кардиган приятного персикового оттенка. Пусть смотрелся наряд странно, но Фриман было тепло, а на остальное она плевать хотела. Пройдя на крохотную кухню, она сама заварила себе кофе и пожарила пару тостов, при этом постоянно зевая и изредка шмыгая носом. Покончив с завтраком, она, как и советовал Тодд Дженкинс, выпила пару капель данного им зелья. Оно имело приятный вкус, но что-то не особо помогало.       «Может, взять отгул?» — входя в Министерство, подумала Стефани. Но тут же отогнала эту мыль – что толку сидеть в этом мрачном, тоскливом доме одной, когда даже позаботиться о тебе совершенно некому; уж лучше коротать время за работой, чем так, хандрить и чахнуть в замкнутом пространстве, словно в клетке. К тому же, на работе всегда можно перекинуться парой слов с коллегами.       — Эй, Стефани! — женщина обернулась и увидела подбегающего к ней Роберта О’Фарелла, парня-громилу из аврората. Только таким и бороться с тёмными искусствами: он и без всякой магии может так врезать мощным кулаком, что мало точно не покажется. — А тебе Тодд больше ничего не передавал?       — Нет, — раздражённо ответила Фриман – она всё ещё была несколько обижена на целителя. — В прошлый раз он не мог найти свою палочку и попросил меня отправить записку. Я вообще не при ваших суперсекретных делах. И как ты узнал, что я прислала ту записку?       — Только ты никогда не ставишь штамп «Министерство магии», — улыбнулся мужчина. — Я вообще сначала удивился, решил, это ты сама мне вдруг написала – но потом, по почерку, понял, что это Тодд.       — Ну да, конечно. Всё время забываю про эти глупые штампы, — пробормотала Стефани, подняла глаза на Роберта и заметила, что тот уже бодрым широким шагом удаляется от неё в сторону Больницы Святого Мунго. — Подожди, Роберт! — окликнула она его и поспешила следом.       — Что?       — Почему в Мунго все вчера сходили с ума? Что Тодду нужно от тебя? И, в конце концов, что это за «бедная девочка», к которой он меня ни за что подпустить не хочет? — О’Фарелл смерил её оценивающим взглядом, и женщина сразу поняла, о чём тот думает; это распалило её ещё больше. — Да что вы, в самом деле – можно подумать, я только тем и занимаюсь, что материал для статеек в Пророке выискиваю. Между прочим, я уже трижды порывалась уволиться, да вот только никак не могу найти подходящей замены. И сейчас спрашиваю из простого человеческого любопытства.       — Ну... — Роберт, всё равно ещё колеблющийся, замялся. — Просто в Мунго поступила немного неординарная пациентка, только и всего. Она несовершеннолетняя, её родители неизвестно где. А я... Просто, понимаешь, именно я доставил сюда эту девчонку, и у меня такое чувство, что теперь я за неё отвечаю. Я поделился своими мыслями с Тоддом и он меня понял. Теперь информирует о её состоянии, как видишь.       — Вижу, — нахмурилась Стефани. В конце концов, она читала ту записку, что дал ей Дженкинс, и точно знала, что именно он сообщал Роберту. «Не дай им узнать» – что-то не похоже на обычные «состояние тяжёлое, стабильное» или чего-то в этом духе. Да и с чего вдруг этому парню беспокоиться о какой-то девчонке? Странно всё это. Но подавать виду, что смотрела в записку, нельзя. — Ну, ладно. Ты, кажется, торопился, да и мне тоже пора...       С этими словами женщина развернулась и отправилась к себе в отдел, оставив Роберта; тот какое-то время смотрел ей вслед, а потом направился в противоположную сторону, в Мунго.       О’Фарелл быстро нашёл Тодда, а тот повёл его по длинному коридору к одной из одиночных палат. Когда перед аврором раскрылась дверь, он увидел уютную комнатку с нежно-голубыми стенами и широким окном; помещение было настолько крохотным, что почти всё место тут занимала кровать с лежащей на ней девочкой.       Её светло-рыжие волосы разметались по большой, мягкой подушке, ещё совсем детские ладошки обессилено лежали поверх толстого пухового одеяла; чёрные глаза с расширенными зрачками нездорово блестели; Эмили вся раскраснелась, но ей было очень холодно – девочку бил дикий озноб. Она бы хотела забраться под одеяло с головой, но сил не хватило бы даже на это. Ей было так плохо...       — Ро-о-оберт, — тихо пробормотала она. Эмили не звала ни маму, ни папу, но это имя она повторяла не в первый раз – и не в последний. Ей было больше некого звать. Девочке было так же страшно, как тогда, когда вампир впился в её шею; и тогда пришёл Роберт – сильный, храбрый, он спас её. И сейчас, находясь в полубреду, она почему-то верила, что рано или поздно он придёт, и ей сразу станет хорошо.       — Вот, видишь, — с трудом расслышала девочка; говорящий находился у двери в её крохотную палату, но слова она слышала будто через плотную пелену. — Она не зовёт родителей; оно и понятно, они просто ужасно с нею поступили. Она зовёт только тебя.       — Но я... Я же просто привёл её сюда. Ну, спас. Что с того? Я ей никто. — Голос показался Эмили смутно знакомым; она, сделав колоссальное усилие, попыталась приподнять, или хотя бы повернуть голову – ей удалось, и на секунду сознание и зрение её прояснились.       — Роберт! — воскликнула она, и тут же издала стон боли. Мозг словно жгло калёным железом.       — Мерлин! — аврор добавил к имени великого волшебника ещё одно, куда менее приличное слово. — Сделай что-нибудь, Тодд! Я уже чувствую себя чуть ли отцом этой девчонки. Не могу смотреть, как ей плохо.       — Да я бы и рад сделать что-то, но... — Дженкинс как-то замялся и примолк; будто не знал, как лучше преподнести то, что он хотел сказать.       — Но что?

***

      Все парты были придвинуты к стенам, освобождая пространство. Профессор тихими шагами перемещался по классу – пока ученики занимались данным им заданием, он внимательно и незаметно следил лишь за одной из них.       Девушка была чем-то измучена, но старалась не подавать виду; упрямо, снова и снова вскидывала она палочку, повторяла заклинание, но с каждым разом это действие давалось ей всё труднее, а результата не приносило. «Тенебре ремовер» – произносилось это сначала вполголоса, а потом всё тише и тише, почти переходя на шёпот. И, наконец, Малфой стал угадывать эти слова лишь по движению губ... Она моргала, разочарованно хмурилась всякий раз, как видела свою неудачу, а он знал, видел, как ей исправиться, но не мог себя заставить подойти. Всё ближе, ближе, шаг за шагом – но нет, кажется, сейчас она справиться сама – и Люциус отходил к другому студенту. Но Гермиона не справлялась.       Она устало потёрла виски кончиками пальцев – забавно, Малфой и сам часто так делал, особенно в последнее время. «Тенебре ремовер» – снова, и на этот раз он стоял достаточно близко, чтобы расслышать эти слова.       — Тенебре ремовер, — повторила она, совсем уже сбившись, слишком резко опуская и поднимая тонкую, изящную руку. А если?.. Шаг, и он у неё за спиной.       — Немного не так. — И никому не покажется странным, если сейчас он возьмёт её за запястье, раз такой уж выдался случай. Как же близко они стоят, он бы мог... Нет. Нет, не мог бы.       — Тенебре, — всего два слова, два движения. Как жаль. Её волосы мягкими волнами струятся по спине, плечам, и пахнут невыносимо приятно, так, что он бы был согласен провести всю оставшуюся жизнь, просто стоя вот так, наслаждаясь этим запахом. И так и случилось бы, если б не... — Ремовер, — Малфой никогда не произносил этих слов с таким сожалением. Он отпустил её руку. — Ваша очередь. Гермиона сперва не обернулась. Потом, встрепенувшись, ясно и чётко повторила каждое движение, как он показал – что в который раз заставило Люциуса восхищаться её талантом, её способностями, ею. Разумеется, в этот раз чары удались. Девушка только глянула на огонёк на конце палочки, и сразу обратила свои карие глаза на Люциуса. В них читалось облегчение, и Малфой был настолько рад, что он этому послужил причиной, что не сдержал улыбки.       — Пять баллов Гриффиндору, — сказал он. Просто, чтобы что-то сказать. Раздался звонок, студенты бросили попытки справиться с заданием, а Гермиона так и смотрела на него: пристально, изучающе, и немного – ему так показалось – удивлённо. Наконец, она отвела взгляд, подобрала с пола свою сумку, сунула в неё палочку, и, пробормотав что-то на прощание, отправилась к своим друзьям. Она последняя вышла из кабинета. Оставила Малфоя наедине с собой, терзаемого собственной памятью.       Он не желал и одновременно не мог не вспоминать её взгляд, её запах. Он гнал мысли от себя, потому что он никогда не сможет вдохнуть его ещё раз на полных правах, а каждый раз ждать такого же подвернувшегося случая... Это слишком похоже на фанатизм.       И пусть. Всё равно будешь помнить, будет ждать...       Себя не обманешь. Конечно, он будет вспоминать, и ещё далеко не раз.       Вздохнул – заполнить лёгкие до края, будто пытаясь вытеснить воздухом чувства, резко выдохнул. Быстрым шагом вышел из кабинета. В коридоре, на удивление, не было по обыкновению пустынно – ах да, точно, обед, студенты направляются в Большой Зал. А вот он уже пару дней там не был. Вечно занятый, он забывал о голоде напрочь; жил бокалом старого вина каждый вечер, когда направлялся в Малфой-мэнор, а делал он это теперь чуть ли не ежедневно, из-за необходимости следить за зельем. Но сейчас, пожалуй, надо сходить... И она будет там.       Он вошёл в ярко освёщенный Зал. Несмотря на то, что была уже середина осени, на улице вдруг снова потеплело, а солнце каждый день радовало обитателей замка своим истовым сиянием. Зачарованный потолок над головами студентов отражал чистое голубое небо. Малфой занял своё место за столом учителей. Слева от него сидела Джессика, и, немного неловко перегнувшись через стол, чтобы собеседница слышала её негромкую речь, разговаривала... С Гермионой Грейнджер.       — Я же вижу, что то не так. Уже давно... А сегодня как-то особенно, ты такой измученной выглядишь, усталой.       — Нет-нет, ничего такого, — и правда как-то устало-серьёзно вздохнула девушка. — Просто докучают ночные кошмары, только и всего. Не могу выспаться как следует уже довольно долгое время.       Значит, и её тоже преследуют плохие сны. Люциус в задумчивости пристально посмотрел на лицо гриффиндорки; она заметила это, быстро глянула в ответ и тут же отвела взгляд, словно чувствовала какую-то неловкость. Смит ничего этого не заметила.       — О, тебе надо было сразу обратиться ко мне! У меня есть зелье Сна-без-сновидений.       — Мне оно не помогает, — грустно отозвалась Гермиона, — сколько раз пробовала, и ничего. Сначала я думала, что просто неправильное его варю, но потом попробовала на других – на Джинни, она согласилась – и ей после принятия ничего не снилось дней восемь. Не знаю, чем я особенна, но...       — Видишь ли, — перебила её Джессика, — моё зелье тоже особенное. Я знаю, обычное не действует на некоторых людей, но моё подходит всем. Только, — она ещё понизила голос, но Малфой всё равно всё слышал, — только оно варится по тайной рецептуре. Мой далёкий предок придумал её, держал в тайне при жизни, и завещал хранить в секрете после смерти. Так что уж, не обессудь, рецепт я тебе не дам. Я чту его волю, какой бы странной она не была, так что...       Джессика достала из кармана мантии довольно длинный, узкий и круглый флакон, до краёв заполненный синеватой светящейся жидкостью, и протянула его Гермионе.       — Вот. Пить так же, как и обычное, — произнесла она уже громче. — Когда кончится, скажи мне, я сварю ещё. Ах да, — тут Джессика улыбнулось милейшей улыбкой, — даже не спрашивай, зачем это я таскаю зелья у себя в карманах. Это слишком долгая история.       — Спасибо, — с благодарностью улыбнулась Гермиона ей в ответ, и, украдкой глянув на Люциуса, ушла к столу Гриффиндора. Малфой снова задумался. О своей связи с ней, в этой необъяснимой детали – в напавших на них обоих кошмарах. И о зелье... Кстати, о нём...       — Должно быть, это совпадение покажется странным, но то зелье... — Люциус осёкся. Как-никак, получается, что он подслушивал. Хотя и не хотел этого, так вышло случайно.       — Ах, — Джессика посмотрела на него серьёзно и несколько удивлённо. — Вам тоже... Ну что ж, я думаю, что успею сварить ещё порцию к завтрашнему дню... А может, даже к сегодняшнему вечеру, — глубокомысленно добавила она после некоторой паузы.       — Спасибо, — искренне поблагодарил её Малфой. Сон был ему очень нужен.

***

      — Эй, братец! — Уилл поморщился, как от зубной боли, и нехотя обернулся на оклик. Как он и ожидал, к нему быстрой походкой приближался Ричард Бэйтс, весь такой величавый, способный, успешный и ненавистный, в первую очередь за постоянные попытки наладить контакт. Младший брат кисло улыбнулся старшему, и предпочёл сделать вид, что не заметил, когда тот протянул ему руку для рукопожатия.       Братья были двумя полными противоположностями. Уилл – худощавый, с белой кожей и ярко выделявшимися венами на руках; Ричард – широкоплечий и немного смуглый, несмотря на светлый оттенок волос. Младший брат – интроверт и хронический неудачник, старший же, пользуясь своим умением обаять людей, смог очень много в жизни добиться. А ещё ему постоянно везло с женщинами. И это порядком бесило.       У такой неприязни было ещё несколько причин, одна из которых брала начало ещё в их детстве. Любимчиком родителей всегда, всегда был открытый, любознательный Ричард, а не замкнутый в себе, тихий Уилл-мыслитель. Старший брат всегда спрашивал; младший предпочитал доходить до всего сам. Это было гораздо труднее, но почему-то не располагало к нему людей. Отец всегда ставил Ричарда в пример Уиллу, и уже подростком тот начал чувствовать, что буквально ненавидит старшего брата.       А Ричард не был ни подлецом, ни трусом, и от этого становилось ещё хуже, потому что в глубине души Уилл понимал, что презирать брата, в общем, не за что. Он хороший, он добрый, он никогда не издевался над «младшеньким Бэйтсом», как все остальные, ну, все те, кто его так звал.       — Да, да, здравствуй, — уныло кивнул он Ричарду, и у них завязался чисто формальный разговор людей, которые находятся рядом с друг другом из чистой вежливости: брат задавал вопросы, Уилл односложно на них отвечал тоном, как бы намекающим, что он ждёт, когда же от него отвяжутся, наконец. Старший брат этого будто и не замечал, и всё задавал, задавал свои бесконечные вопросы, когда вдруг порядком уставший от всего этого его собеседник не опустил взгляд на серебристую цепочку с кулоном в виде лилии на шее брата. И всё. Он больше ничего не слышал, не видел вокруг себя. Только чёртов кулон на этой чёртовой шее, в которую он, как пить дать, в один прекрасный день воткнёт нож.       — И когда же? — только и смог выдавить из себя Уилл.       — А? — брат увидел, куда устремлён его взгляд, и неловко улыбнулся. — Год назад. Прости, что не сообщил тебе – но знаешь, братец, ты скрываешься лучше, чем совы в ночи. Тебя просто было не отыскать, а присылать такие известия совой, сам понимаешь, просто-напросто глупо. Уилл молчал. Ещё в пять лет он решил, что обязательно станет выше брата, сильнее, умнее, заслужит звание Повелителя. И когда умер отец, Бэйтс-младший тотчас отправился в дорогу, потому что знал – совет будет определяться с наследником власти ещё около трёх-четырёх лет, и к этому времени нужно успеть найти доказательства того, что он, Уилл, достойнее Ричарда.       И он нашёл! Нашёл тот пепел, которым мог бы поразить совет! Но, конечно, было уже поздно, потому что придурок-братец как всегда оказался везучее него. Совет, наверно, ещё до заседаний решил, кто станет следующим Повелителем, а год они выжидали только для приличия. Да разумеется! Этот недалёкий идиот, правда, всем по нраву.       Но вскоре возмущение в Уилле перестало клокотать такой силой. Ему на ум пришло вот что. Он – последний из рода, и чтобы стать Повелителем, ему достаточно дождаться смерти брата.       А Ричард умрёт, конечно. Довольно скоро и внезапно.