Проклятые цветы

— Отдайте нам девочку, именем закона... — Вот, значит, как вы заговорили. — Тодд Дженкинс был зол, как никогда в жизни. Отдать им девочку! Ещё чего! Да он лучше потеряет работу, лучше пойдёт в Азкабан, лучше трупом свалится под ноги этому отвратительному человеку, но не пустит к Эмили. — Сначала вы внушаете ребёнку ненависть к самому себе, говорите, что она никчёмное, никуда не годное существо, а потом являетесь сюда как ни в чём не бывало и начинаете говорить о ваших правах! Знаете, что я вам скажу? Вы, мистер Лестрейндж, самый низкий человек из тех, что мне доводилось видеть на своём, поверьте, долгом веку. Меня не заботит, что этот век оборвётся, если я буду сопротивляться вашим желаниям, мотивированным исключительно выгодой. Я готов заплатить и такую цену. Девочку я вам не отдам. Она сбежала от вас, мистер Лестрейндж, и вы её не искали в течении нескольких недель! Зачем же она вам теперь понадобилась? Лицо Генри Лестрейджа скривилось. Он сейчас имел не так много связей, как в прежние времена: его фамилия слишком резала слух, а всё из-за проклятой жёнушки его кузена, Беллатрисы. Он молча боролся с гневом ещё довольно долго, но потом, наконец, выдавил из себя ответ. — Вы понимаете... все мы совершаем какие-то ошибки. Это и без того ужасно неприятная история, и мне бы не хотелось, чтобы её лишний раз ворошили... — Ах вот оно что! — догадался Тодд, и презрения в его взгляде стало ещё больше. — Вы боитесь огласки. Тревожитесь за и без того запятнанную фамилию. Генри так и клокотал от гнева, но не возражал. — Ясно. Вам не следует беспокоится об этом, мы держим Эмили в тайне от журналистов. А даже если они и доберутся до неё – никто ничего не узнает. О том, чья она дочь, знаем только я и Роберт О’Фаррел, а мы, в отличие от вас, люди чести, и никому ничего не расскажем. Вы со своей женой можете убираться. Обличительные статьи вас не ждут – хоть вы и заслуживаете такого позора. Генри Лестрейндж метнул последний яростный взгляд на спокойного целителя, взял жену под руку и быстро вышел из кабинета Дженкинса, не прощаясь. А тот снял очки и устало откинулся в кресле. Кошмар. Этот напыщенный болван, как только узнал, что публичного осуждения можно избежать, сразу забыл, как пять минут назад вещал о безграничной любви к дочери и буквально сбежал. Как же он мерзок! Бросить такую замечательную девочку на произвол судьбы... Какие люди, какие времена... Но в то же время он был очень рад, что раз и на всегда отделался от них; сначала он изо всех сил пытался скрыть от семьи Эмили её местонахождение и состояние. Когда они с Робертом выяснили, кто является родителями девочки, он отдал аврору чёткое распоряжение не дать Лестрейнджам узнать ничего о девочке — но, понятное, дело, при всех ухищрениях аврор никак не мог остановить удовлетворение требования родителей, которые желали получить информацию о дочери. Тем более, что формальное заявление о пропаже Лестрейнджи всё-таки подали: просто нисколько не интересовались, как там продвигается дело. И это делало положение Эмили только хуже: технически в ситуации с побегом её родители не совершили ничего противозаконного. А их пренебрежение и эмоциональное насилие над девочкой нужно ещё доказать — и с их деньгами, кто знает, получится ли это... Для Тодд, впрочем, чётко понимал, что они должны сделать всё возможное, чтобы передать право на опеку над Эмили кому-нибудь другому. Такие люди, как её родители, не должны находиться рядом с таким ребёнком. Им вообще никакого ребёнка доверить нельзя! А Эмили... они ведь её, считай, чуть не погубили. Пичкали всякими чудодейственными средствами, в надежде, что она перестанет быть «уродкой», и волшебные силы в ней проснутся, вот только так только ухудшали положение. А всё почему? Всё из-за некомпетентности этих якобы «проверенных временем» специалистов, к которым обращаются чистокровные. Каждый из них либо стар настолько, что выжил из ума, либо молодой дилетант, наследник профессии, который просто мимо проходил и ничего не смыслит в этих вопросах, а просто носит ту же фамилию, что и умерший лекарь. Все те снадобья, которыми поили, кормили и мазали юную мисс Лестрейндж, были по своей сути абсолютно бесполезны, но содержали магические компоненты. Обычному человеку они не сделали бы ни вреда, ни пользы. Но Эмили не была обычной. У неё была редкая патология – организм её крайне болезненно реагировал на любую применимую к нему магию. Грамотно это называлось Флорентийским синдромом, потому что впервые он был обнаружен у жителей этого далёкого итальянского города. Собственно, только у них и был синдром, ведь из ниоткуда такое не возникало и передавалась только по наследству. Но у некоторых потомков – например, у миссис Лестрейндж, матери Эмили, Флорентийский синдром находился в пассивной форме. У самой женщины никаких симптомов не выявлялось, а вот у девочки была патология. Поэтому Дженкинс и не мог никак её полечить, чтобы не сделать хуже; поэтому же любые тесты на «магию» показывали отрицательный результат, и девочку считали сквиббом. О, как же Дженкинсу было жаль её. Такую бедную, одинокую, хрупкую... И недооценённую. *** Стефани Фриман проснулась в прекрасном расположении духа. А потом вспомнила, что её муж чёрт знает где, что на работе завал, что ей никто не доверяет, потому что она видите ли «журналистка», и что она всё ещё простужена. И за что ей такая жизнь? Хотя... она сама во всём виновата. Когда она выходила замуж, её честно предупредили, что может случится; правда, тогда это казалось настолько призрачной возможностью, что тогдашняя Саншайн просто наплевала на все предостережения. Но она и сейчас ни о чём не жалела. Коннор был самым потрясающим, что случилось за всю её жизнь. И от этого разлука переживалась ещё болезненней. На работе завал, потому что она всё время хандрит, и статьи в таком состоянии просто не пишутся. Ни одного даже самого захудалого столбика она не может из себя выдавить! Ей никто не доверяет. Что ж, это потому, что любой более-менее стабильно зарабатывающий журналист в «Пророке» начинал со слухов. Чем громче сплетня – тем вернее приближение премии. А простужена она потому, что бежала за Коннором под дождём, когда ему надо было уходить на этот его «Совет», или как его там. По первому зову Повелителя Фриман сорвался с места. Ей ужасно не хотелось его отпускать, и именно поэтому она бежала, бежала за ним, промокшая до нитки, но куда ей догнать сильного, здорового мужчину? Стефани помнила, как тогда, совершенно обессилев, она плюнула на всю свою гордость и самоуважение. Она упала на колени в грязь и просто по-человечески заплакала. Не оттого, что Коннор даже не обернулся, пока она звала его и умоляла никуда не ходить, вернуться домой; и не оттого, что ей предстоят долгие дни, недели, а вероятнее всего – годы в одиночестве. Оттого, что шестым чувством она понимала, что больше никогда его не увидит. И ничего с этим поделать не может. Фриман, всё ещё грустная, прошла в Атриум, как вдруг столкнулась с Робертом О’Фареллом. Он тоже был какой-то печальный. — А Флорентийский синдром лечится? — прежде, чем понял, в кого врезался, спросил аврор. — Насколько я знаю, нет, — прежде, чем поняла, с кем разговаривает, ответила Стефани. «Вот чёрт, как мог я так глупо раскрыться? Теперь она станет приставать с вопросами – с чего это вдруг я заинтересовался этим синдромом» — пронеслось в голове ещё более помрачневшего мужчины. «Откуда я вообще знаю, что такое Флорентийский синдром?» — отстранённо подумала женщина. А потом оцепенение и хандра на несколько мгновений спали с неё, и мозг быстро и уверенно заработал. — Почему вы спросили про синдром? — подняла она бровь, и тут же сама ответила, — потому что им страдает ваша «неординарная пациентка». Вероятно, она очень важная персона – или, вернее, дочь очень важных персон, раз Тодд называл её «девочкой». Она пострадала во время какого-то инцидента с магией или магическими существами, вы спасли её, поэтому её судьба и вас тоже интересует. Её невозможно лечить из-за синдрома. Поэтому все так волновались за неё – она значима и умирает, а вы ничего не можете сделать. — Не говори так! — со всей горячностью воскликнул Роберт, — с ней всё будет хорошо! На какое-то время они оба замолчали, смотря друг на друга: Стефани уверенно и холодно, скрестив руки на груди, а О’Фарелл – всё ещё не веря, что практически проболтался. — Ну, давайте, — почти ласково произнесла, наконец, Фриман. — Выкладывайте. Я уже почти всё знаю, и, жизнью клянусь, никому ничего не скажу. Аврор вздохнул. — Вы очень торопитесь? — Нисколько, — мягко улыбнулась Стефани. По её виду так и не скажешь, что вчера ей было сделано последнее предупреждение по поводу семи задержанных статей. — Тогда идите за мной. Лучше покажу, и объясню в спокойной обстановке, чем так, у всех на виду. И Фриман, внутренне ликуя, последовала за аврором в Мунго. Он уверенно вёл её между потоками лекарей и пациентов, которым было разрешено выходить из палат; Тодд в это время болтал с Лестрейнджами, так что он им на пути не встретился. Стефани была очень этому рада. Старик наверняка бы опять начал громко ругаться на Роберта из-за того, что он слабовольно проговорился «вражескому разведчику», а заодно приплёл бы и Стефани и сказал бы очень много нелестных вещей в адрес Фриман и журналистов в целом. В общем, конечно, он был неплохим человеком, но мыслил стереотипами. Это в нём и выводило женщину из себя. Но, так или иначе, её знакомство с Эмили обошлось без старого лекаря. *** Гермиона, по своему обыкновению, сидела на своей кровати, отгородившись ото всего окружающего мира пологом. Ей просто жизненно необходимо было разобраться в своих чувствах, которые начинали просто сводить её с ума. Порывистые и горячие, они нисколько не сочетались с холодным рассудком, и это рвало её на части. Её отношения с Роном складывались не самым лучшим образом – раз. Она отстранилась от него так далеко, как только могла в условиях якобы «отношений», и ей это нравилось – два. Самое странное, но всё-таки имеющее место быть – её душа как-то дрогнула по отношению к Малфою – три. Но рассудок всё опровергал. Она должна наладить общение с Роном. Это — правильно. О-о-ох... Она точно сойдёт с ума, если не разберётся со всем этим в ближайшее время. А ведь ещё нужно заняться этими странными цветами – вообще, она уже давно это планировала, но всё никак не могла собраться. Всё время её что-то отвлекало. Да и как тут прикажете разбираться? Школьная библиотека очень бедна ресурсами, в этом Гермиона убедилась уже давно. А других мест в доступе у неё нет. Разве что, попросить Джессику о помощи? Она может достать самые раритетные книги из хранилищ Министерства. Да. Именно так и надо поступить. Грейнджер отдёрнула полог, встала, быстро обулась и поспешила в гостиную, а оттуда – в кабинет Трансфигурации. Она очень надеялась застать Смит там. Хотя такой шанс был невелик. Сейчас около трёх дня, к тому же, воскресенье. И ученики, и учителя пропадают в Хогсмиде. И Рон тоже. Гермиона нахмурилась, снова вспомнив: она сказала ему, что не пойдёт со всеми, а он просто пожал плечами и даже не попытался выяснить, почему. Только пожал плечами. И ушёл. Грейнджер отогнала от себя эти мысли и быстрее зашагала по безлюдному коридору. С каждым шагом надежда на то, что она застанет Джессику на месте, таяла. Наконец, девушка остановилась возле интересующей её двери. Она уже занесла руку, чтобы постучаться... как вдруг услышала странный, непонятный, но тревожный звук. Гул. Он нарастал, нарастал, и снова падал до той точки, когда звук скорее мыслился, чем был услышан. Непонятно почему, но у неё по коже пробежал холодок. Гермиона резко обернулась. Ей показалось, что это у неё за спиной; но она ошиблась. Её взгляду предстала только серая каменная стена и ничего больше. — Это всё нервы, — пробормотала девушка, и, уже без промедления, постучала. И ей повезло. Тут же, за дверью послышался голос преподавательницы, приглашающий её войти. — Здравствуй, Джессика, — только показавшись на пороге, начала Гермиона. — Я пришла, чтобы попросить твоей помощи в одном ужасно запутанном деле. — Ты можешь на меня рассчитывать. — Смит отставила чашку с чаем и серьёзно посмотрела на девушку. — Проходи и садись. Я готова слушать. Гермиона поставила первый попавшийся стул рядом с Джессикой, села, и приступила к повествованию. Рассказывала всё. Начиная от того дикого обряда, который провела Дженнифер с подружками, и заканчивая обнаруженным в камине цветком. Цветы, цветы, цветы... Девушке казалось, что за этот час она произнесла это слово больше раз, чем за всю прожитую жизнь. Смит была хорошим слушателем. Она и не перебивала, и как-то умудрялась вставлять свои реплики и направлять речь Гермионы так, чтобы она не углублялась в дебри собственных чувств и мыслей, а говорила исключительно суть. Вскоре, она была в курсе практически всего произошедшего с Грейнджер. После чашки чая и нескольких минут, рассказ, наконец, начал подходить к логическому завершению. Гермиона решила, что больше сказать нечего, но Джесс будто бы ждала от неё ещё чего-то. Когда никакого продолжения не последовала, Смит многозначительно (и кажется, даже как-то лукаво) кивнула и задумчиво произнесла: — Ты знаешь, я тут вспомнила кое-что. День или два назад в «Пророке» мне попалась любопытная статья, думаю, тебе нужно на неё посмотреть. Возможно, ты даже читала её... но она такая неприметная. Кроме того, чтобы понять, в чём интерес этой статьи, нужно знать, о чём речь... — она встала и подошла к шкафу на другом конце комнаты; в полной тишине Гермиона слышала, как она шуршит там, ища что-то. Наконец, она извлекла откуда-то из глубины мятую газету. — Вот. Прочитай для начала. *** Молодой блондин в тёмно-синих одеждах ученика быстро встал на колени, и так же поспешно поднялся. — Ave dominus! — с почтительным поклоном произнёс он, теребя серебряную пуговицу. Ричард, как и подобает Повелителю, лишь легонько кивнул в ответ на это форменное приветствие. Уилл с отвращением посмотрел на этого зазнавшегося идиота и стелящегося перед ним новичка, недавно вступившего в общество. Насколько же нужно потерять чувство собственного достоинства, чтобы исполнить весь обряд приветствия? Бэйтс и под пытками бы на такое не согласился. О, как же ему надоело здесь стоять! Как ближайший родственник Повелителя, он обязан присутствовать на церемонии знакомства. А отменить эту скучную процедуру не было никакой возможности, даже если бы Уиллу удалось уговорить брата. Всё дело в том, что по меркам общества Ричарда избрали относительно недавно, и его ещё ни разу в жизни не видели более половины состава. И вот, уже подходил к концу второй час с начала церемонии. Старшему брату хорошо, он сидит на позолоченном троне, лучезарно улыбается и изредка отпивает маленькими глоточками вино из фамильного кубка. А Уилл на ногах, стоит по правую руку от него, и за каждое невольное движение ловит на себе укоризненный взгляд старейшин. Он переминается с ноги на ногу время от времени, но они этого явно не одобряют. А что прикажете делать? Не может же он столько времени стоять абсолютно неподвижно, как статуя! Младший Бэйтс всё торопил время и никак не мог дождаться конца церемонии. Но, слава Мерлину, приветствие уже дошло до низшей касты, учеников, а это говорило о скором его завершении. И вот, кажется, последний ученик. Согласно уставу, он подходит к Ричарду и принимает из его рук цветок – не магический, конечно, а простую лилию; один из старейшин встаёт, чтобы длинной скучной речью нагнать на всех сон, а потом всё-таки распустить, как вдруг... Высокие и узкие двойные двери распахиваются, и в зал, подобно раскату грома, врывается она. Уилл не знал её, но по одеждам сразу понял, что это важная персона. Тёмно-коралловая мантия выдавала бы в ней старейшину, если бы она не была такой молодой и женщиной. Бэйтс был восхищен ею. Тем, как она величаво и уверенно прошла в зал, даже и не думая о том, что кто-то может упрекнуть её за вмешательство в ход важной церемонии. Кроме того, женщина была действительно красива. Длинные волосы, прекрасная фигура... Другие немногочисленные девушки их общества не могли похвастаться такими внешними данными. И тут произошло нечто особенно странное. Старейшины, как один, встали; встал и Ричард; и каждый из них, приложив руку на сердце, поклонился ей. Теперь уж была очередь гостьи, а не старшего Бэйтса, отвечать небрежным кивком на знак почтения. — Я опоздала полностью по своей вине, прошу меня простить. Я никоим образом не хотела выказать неуважение к новому Повелителю, — по-итальянски сказала женщина и мягко улыбнулась; сейчас же Уилл подумал, что её можно назвать скорее девушкой, так она молода. — Не беспокойтесь об этом, ancestor. Ancestor? Что они имели в виду, называя её «предком»? Младший Бэйтс с каждой секундой всё больше ощущал негодование – его, оказывается, не посвятили в какую-то очень важную тайну! — Почтеннейший старейшина, — склонила голову девушка, — я же просила вас не называть меня так. Моё имя – Ирене, и вы это знаете. А потом она подошла к Ричарду, и, выпрямившись, чтобы не оставлять сомнений, что кланяться она не станет, звонким и чистым голосом воскликнула: — Ave dominus! И приняла из рук старшего Бэйтса белую лилию. Уилл снова внутренне вскипел, и сейчас, в этот самый момент передачи цветка ещё более укрепился в решении убить старшего брата. Он не может больше терпеть унижения с его стороны. Кроме того, он заметил, как Ирене посмотрела на Ричарда. Это было недопустимо. Такая девушка не должна достаться такому человеку, как его брат! Она должна принадлежать только ему. Ирене оповестила всех об окончании церемонии и села за один стол со старейшинами; они вполголоса стали обсуждать какие-то свои вопросы, а все участники церемонии (а их было не много не мало пятьсот семьдесят шесть человек) стали небольшими группами покидать зал. Уилл улучил этот момент, чтобы тихо спросить у брата, кто такая и откуда взялась эта прекрасная девушка. — Ах, ты разве не знаешь? — изумился Ричард. — Это Ирене Скарпа. *** Девушка вышла из кабинета Джессики, до сих пор переваривая в голове разговор со Смит. Открылось так много деталей и фактов, которые она раньше не знала. Без сомнения, это был очень плодотворный разговор... Теперь уж ей будет чем заняться ближайшие несколько недель. Джессика обещала принести некоторые книги по интересующим Гермиону вопросам, чтобы подтвердить свои слова и предоставить материалы, в которых сама сведуща не была. Эти размышления наполняли девушку каким-то странным чувством – нетерпением исследователя. Ей очень хотелось, чтобы Смит раздобыла книги побыстрее, чтобы поскорее в них углубиться. Погружённая в предвкушения, он почти не видела, куда идёт. И потому нет ничего удивительного в том, что она неловко оступилась на одной из зачарованных лестниц (та, видно, решила пошутить и внезапно убрала одну ступеньку прямо из-под ноги девушки). Грейнджер вскрикнула и приготовилась больно упасть на лестничную площадку... Но её подхватили. На какое-то бесконечное мгновение девушка перехватила взгляд поразительно серых глаз Люциуса Малфоя.