Между штилем и ураганом

      Квартира встречает Гун Цзюня холодом. Ему хочется броситься лицом в подушку, закутаться в одеяло, свернуться клубочком и представить, что он маленький ребёнок, который просто заигрался в мафию, и сейчас он вылезет из-под одеяла, растрёпанный и помятый, но счастливый и довольный побежит к маме на кухню, рассказать о том, что он сегодня очень весело поиграл.       Но это не игра. Это чёртова жизнь.       Его довезли до дома сотрудники правоохранительных органов, предлагали и в больницу отвести, но он отказался. Машину пообещали подогнать позже, за руль сесть не дали. И правильно сделали.       Потому что ему было действительно плохо. Он бы выехал на встречку, врезался в столб или слетел бы с моста, если бы у него тот самый офицер не вытащил бы из рук ключи, которые он на автомате достал из кармана, чтобы нервно теребить в руках.       Гун Цзюнь берёт телефон и набирает один из быстрых номеров. На дворе уже ночь, и гудки идут долго.       — Цзюнь-Цзюнь? — заспанный женский голос звучит немного удивлённо.       — Госпожа Чжан, простите за поздний звонок, — Гун Цзюнь понимает, что его голос звучит пугающе мрачно и откашливается, пытаясь хоть как-то подбодрить сам себя. — Чжэхань сегодня попал в больницу, он немного отравился, решили, что там будет лучше, простите, если разбудил, я решил позвонить вам сразу, потому что врачи могли бы вас завтра с утра напугать звонком. Женщина тихо охает.       — Ох, Цзюнь-Цзюнь, надеюсь ничего серьёзного… Я приеду…       — Нет, не стоит, не беспокойтесь, — перебивает её Гун Цзюнь. Он не хочет, чтобы она пока приезжала, но не позвонить он не мог, потому что врачи действительно могли ей начать названивать рано утром, если с Ханем… Гун Цзюнь не хочет об этом думать. — Мы просто отравились заказной едой, Хань-гэ сделают капельницу, чтобы не было сильного отравления, и подержат в больнице до полного выздоровления, возможно уже очень скоро я заберу его домой, приезжайте, как он поправится, мы по вам скучаем, — на одном дыхание проговаривает он, стараясь максимально успокоить женщину.       — Хорошо-хорошо, — соглашается та, — я поняла. Спасибо, что позвонил. Набери меня тогда обязательно с утра, скажи, как мой малыш себя чувствует, ты ведь взял контакты врачей?       — Конечно, — кивает в пустоту Гун Цзюнь. — Я обязательно позвоню. Простите, что потревожил.       Он кладёт трубку. Ему стало легче. Он как будто сам теперь верит, что Чжэхань отравился заказной едой.

***

      На следующее утро Гун Цзюнь приезжает в больницу. Сначала он звонит ассистентке и спутанно говорит о том, что ему плохо и он не сможет прийти на съёмки, или куда там сегодня надо было ехать. Ассистентка сначала молчит в трубку, а потом сообщает ему, что вообще-то у него сегодня выходной, и если он об этом забыл, значит действительно пора отдохнуть.       Гун Цзюнь нервно ходит по холлу взад-вперёд, с утра до Чжэханя он дозвониться не смог, наверно, его телефон потерялся где-то во вчерашней суматохе. Но врачи сказали, что всё в порядке и он может приехать за своим другом уже с утра.       — Цзюнь-Цзюнь, — знакомый голос раздаётся почти около уха. Он оборачивается и видит любимые улыбающиеся глаза. Он просто не может сдержать себя. Обнимает крепко-крепко, чуть ли не подхватывает на руки посреди холла на глазах у пациентов и их родственников. Вдыхает родной запах, утыкается носом в мягкие отросшие волосы. Он так волновался, так переживал.       И он чувствует объятия в ответ, мягкие и немного робкие.       — Всё хорошо, Цзюнь-Цзюнь. Поехали домой.       Но как только первая радость прошла, и они садятся в машину, которая наутро оказалась припаркована около дома, Гун Цзюнь смотрит на Чжан Чжэханя, грустно и глубоко вздыхает.       — Хань-гэ, ты ничего не хочешь мне рассказать?       — Прости, — он ломает руки, опускает взгляд.       — Я не понимаю, за что ты извиняешься, — отвечает Гун Цзюнь, следя за дорогой.       Чжан Чжэхань смотрит на него, а потом быстро отворачивается, опять опуская глаза.       — Машина это не лучшее место, чтобы поговорить, но я всё же… — он сглатывает горечь и пытается подобрать слова. Это неприятно. И ещё он отчётливо слышит биение своего сердца. Он так не хотел ничего испортить. Он хотел как лучше. Но какой же он глупый. — Я врал тебе про то, что это просто плохой сон, — всё-таки Чжан Чжэхань находит с чего начать. Он тяжело вздыхает и продолжает дальше. — Тогда, во время съёмок Странников, кто-то занимался сбором компроматов на всю съёмочную группу, вплоть до того, что в трейлеры и номера подкидывали камеры и прослушку. Ты этого не знаешь и не помнишь… потому что всё вскрылось в один день. Они потребовали от актёров и их студий крупные суммы. Тебя не трогали, сразу обратились в студию, твои заплатили, даже не вступая с ними в переговоры. Но от меня они почему-то захотели другого. Ещё от пары наших девушек потребовали того же, но их студии не пожалели денег, а за меня… в общем, мне сказали, что это мои проблемы.       Гун Цзюнь сжимает руль. Какая отвратительная мерзость. Чжэхань смотрит на свои руки.       — Ты пообещал мне тогда, что не будешь подавать виду, как будто тебе нет до этого дела… потому что, если бы подал, то они бы догадались, а ещё, чего хуже, наплевали бы на деньги и выложили компромат. В общем, они заставили некоторых из нашей съемочной группы смотреть на всё это. Дайкунь дал тебе таблеток, чтобы ты потом ничего не помнил, вот и всё.       — Вот и всё? — резко перебивает Гун Цзнюнь. — Это же наркотики, ты не понимаешь? А если Ли Дайкунь связан с наркотой, то это вообще ничего хорошего!       — Даже если связан, — как-то спокойно отвечает Чжэхань, — нас это уже не касается. Он нам её не продавал. Наказания за употребление под принуждением нет.       Гун Цзюню на это даже нечего сказать, настолько он ошарашен тем, что Чжэхань, кажется, совсем не осознаёт всей серьёзности ситуации. Но… у него остается ещё один слишком важный вопрос. И он не знает, действительно ли хочет знать на него ответ.       — Хань-гэ, — начинает он, — я правда плохо помню произошедшее в ту ночь, но… мне нужен ответ на один вопрос. Я тогда… тоже…       Он не может договорить, потому что ему хочется рвать на себе волосы от одной мысли об этом, поэтому он бросает взгляд на Чжэханя. Тот отворачивается к окну.       — Тебя чем-то опоили потом, потому что поняли, что ты уже не совсем в адеквате. Ты не виноват. Наркотики и афродизиаки… ты ведь даже ничего не помнишь, понятное дело, что никак не мог себя контролировать и даже, наверно, осознавать.       — Прости, — выдавливает Гун Цзюнь. Но больше всего на свете он ненавидит в этот момент себя.       — Тебе не за что извиняться. Это я всё скрыл от тебя. И сейчас тоже… — Чжэханю хочется перевести тему как можно скорее, лишь бы Гун Цзюнь не чувствовал себя виноватым за то, в чём нет его вины. — В общем, тогда они от нас от всех отстали, и смысла возвращаться ко всему этому я не видел. А потом… когда случилось всё это дерьмо с фотками со свадьбы, то они каким-то образом обо мне вспомнили. И прислали видео, где мы… где ты и я…ты меня…       Чжан Чжэхань запинается на полуслове, он не может произнести это вслух, а Гун Цзюню хватает одного взгляда в его сторону, чтобы понять, какого содержания было то видео. Ему хочется выпрыгнуть из машины на ходу.       — Они предложили сделку. Я приеду к ним, и никому ничего не скажу, а они никуда его не выложат, — со вздохом заканчивает Чжан Чжэхань. — Как ты вообще узнал, где я?       На этот вопрос Гун Цзюнь раздражённо цыкает языком.       — Это всё Хуан Юмин и Ли Дайкунь. На самом деле… я их не видел после того, как началась перестрелка, но… если с ними всё хорошо, то у меня к ним тоже есть пара вопросов.

***

      Оставшееся время пути Чжан Чжэхань разговаривает с мамой, убеждая её, что всё хорошо и теперь они будут подходить к выбору еды внимательнее.       У дома Гун Цзюнь резко тормозит: около их ворот стоит знакомая машина, у которой, привалившись о капот, стоят две знакомые личности, что-то покуривая.       — Какого чёрта вы припёрлись? — вместо приветствия грубо бросает Гун Цзюнь.       — И тебе не болеть, Цзюнь-Цзюнь, — ухмыляется Хуан Юмин, убирая электронку. — Вообще-то мы приехали, чтобы вы делов не наделали, так что пойдёмте переговорим. Хань-ди, ты как?       Дома они идут сразу на кухню, присаживаясь за стол.       — Рад, что с вами всё в порядке ребята, вы вчера, конечно, мне нервы знатно потрепали. Но с Дайкунем мы об этом поговорим потом, — на этих словах Хуан Юмин многозначительно смотрит на упомянутого, пока тот стыдливо опускает глазки. — Теперь насчёт вас.       — Ты-то к нам какое дело имеешь? — вырывается у Гун Цзюня.       — У меня давно было подозрение, — медленно говорит Чжэхань, — что ты будто знал малость наперёд. Ты знал, что я поеду в тот дом, ты ведь спрашивал меня незадолго о чём-то таком и просил сразу же сообщить, если будут проблемы, особенно связанные с прошлым…       — Ага, — кивает Юмин, — только ты же всё равно мне ничего не сказал. В общем, не буду вас долго мучать, но мы с Ли Дайкунем участвовали в оперативной работе. Вот как раз по этой банде, которая специализировалась на вымогательстве у знаменитостей. Мы с операми сотрудничать ещё тогда во время съёмок начали, поэтому у нас были таблетки, которыми мы Гун Цзюня при случае и накормили. Таблетки нам нужны были, чтобы втереться к ним в доверие, типа мы свои, тоже в курсе дел. Но тогда эту шайку накрыть не получилось, потому что был слишком велик риск слива информации: что накроют не всех членов, изымут не всю технику. И вот сейчас они опять вышли на тебя, Чжэхань, а ещё у них намечался внутряк какой-то. Все ключевые ребята в одном месте, а вся ключевая техника в другом. Поэтому я знал, где ты находишься. Поэтому и погнал в тот дом попытаться остановить этих животных, да и предупредить хотел ребят из органов, что ты туда попал, они как раз выехали, сидели в засаде. Но кто же знал, — на этих словах Хуан Юмин многозначительно и грозно смотрит на Дайкуня, — что там появится Гун Цзюнь с битой в руках. Слава небожителям стрелок из тебя только потолок дырявить, но этого хватило, чтобы бравые ребята из засады ворвались в дом раньше времени. Ну, а дальше вы и сами всё знаете, ну или по крайней мере догадываетесь. Все люди и техника арестованы, дело передано на закрытое рассмотрение.       Хуан Юмин победно щёлкает пальцами в воздухе.       — Прошу прощения, что подверг вас опасности, — наклоняет голову Ли Дайкунь.       — Лучше не извиняйся, — отвечает Гун Цзюнь, — у меня и так голова кругом от всего этого.       На пороге Хуан Юмин разворачивается и смотрит на Чжэханя.       — Кстати, я так, предупрежу заранее. Дама из твоей студии была связана с этими ребятами из рекетистов, так что, вполне возможно, что при расследовании выяснится, почему они потребовали не денег с тебя, а раздвинуть ноги.       — Проваливай к чёртовой матери, Хуан Юмин! — вскрикивает Гун Цзюнь и очень жалеет, что биты у него больше нет. Он захлопывает дверь и облокачивается на неё спиной, прикрывая глаза. Этот придурок мог бы выбирать выражения.       — Цзюнь-Цзюнь, — робко зовёт его родной голос. — Ты простишь меня, за то, что я врал тебе?       — Просто больше пообещай этого не делать, — вздыхает Гун Цзюнь. Он открывает глаза и видит перед собой человека, ради которого был даже готов убивать. Не сдерживаясь больше ни на секунду, он хватает его на руки, обнимает крепко-крепко, прижимает к себе и, пока идёт в спальню, шепчет в самое ухо. — Я тебя так люблю, так люблю, что ты и представить себе не можешь. Все проблемы можно решить, просто доверяй мне.       — Я тебе доверяю, — отвечает Чжэхань. Он уже лежит на кровати, смотрит в тёмные глаза Гун Цзюня, нависшего над ним. Чжан Чжэхань приподнимается на локтях и тепло целует чужие губы. — И я тоже люблю тебя сильнее всех на свете.       Гун Цзюнь чувствует, как наконец-то где-то внутри утихает внутренняя дрожь. Чувствует, как вместе с мыслями о непоправимом пропадает и напряжение в мышцах, чувствует, как родные руки робко ложатся на спину. Он медленно опускается в тёплые объятия, прижимаясь носом к шее, запуская руки Чжэханю под спину и голову. Ему хочется защитить его от всех в мире, хочется закутаться вместе в большое тёплое одеяло и не вылезать оттуда как можно дольше, только бы его Хань-гэ был в безопасности, был в уюте и комфорте. В голове непрошено всплывают омерзительные картины и страшные звуки из прошлого. Насколько же Чжан Чжэхань переживал за него, за его чёртову карьеру, что пошёл на всё это? Что был готов подвергнуть своё тело издевательствам, душу плевкам, а всю свою жизнь, если бы хоть кадр с этих действий попал в сеть, пустить под откос?       — Лао Гун, не думай об этом, пожалуйста, — раздаётся тихий шёпот Чжэханя. — Всё уже хорошо, всё закончилось.       — Я и не думаю, — бормочет Гун Цзюнь, а сам чуть приподнимает Чжэханя, вытаскивает из-под них одеяло и, как он и хотел с самого начала, после недолгой возни закутывается в огромном одеяле вместе с Чжэханем с головой.       — Мы как в коконе, — лёгкая смешинка слетает с губ Чжан Чжэханя. Он поудобнее обхватывает бёдрами ногу Гун Цзюня, голову кладёт на грудь, запускает руки ему за спину.       — В коконе, — тихо вторит Гун Цзюнь и, чуть наклонившись, целует мужчину в лоб.       — Но мы даже не разделись, — улыбается Чжэхань.       — Плевать. Мы в коконе, — отвечает Гун Цзюнь. Ему уже не хочется разговаривать и думать о чём-либо. Ему хочется, чтобы Чжан Чжэхань был с ним рядом в этих тёплых полусонных крепких объятиях.       — Хорошо. Мне тоже это нравится. Пусть так и будет, — шепчет куда-то в его домашнюю толстовку Чжан Чжэхань и блаженно прикрывает глаза.