A szív másik oldalán

      Тонкие лучи утреннего солнца скользили по деревянному настилу, а за окном едва слышно шелестела листва от легкого ветерка, под которым было бы приятно сидеть на веранде и потягивать свежезаваренный чай, наблюдая за ходом жизни и не ощущая течения времени. Но разве было у него время отдыхать?       В помещении стояла уже давно ставшая привычной тишина, нарушаемая только им самим и изредка кем-то из адептов, кто решился прервать его и задать вопрос. Раньше — кажется, лет сто назад, но это только кажется, — было совсем иначе. Раньше эти занятия, пусть они и не были его — он на них просто приходил, — больше напоминали разгоряченные споры, приправленные большим количеством искрометных шуток, зачастую не самого приличного характера. Но то было тогда. И дело далеко не в только вчера прибывших на обучение адептах других кланов или частенько заглядывающем с целью очередного надсмотра Лань Цижэнем, иногда присылающем вместо себя Сичэня или прихватывающем его с собой, дабы было с кем перемыть ему кости до блеска полированного алмаза, как и в этот раз, нет, совсем не в этом…       Он окинул пустым взглядом молодых учеников, завершая очередную историческую лекцию, едва заметно улыбнулся им, мягким движением руки давая понять, что можно расходиться, урок закончен, и собирался уже покинуть класс, как и его «надсмотрщики», что уже сделали пару шагов в сторону выхода, как чей-то голос заставил замереть на месте всех троих.       — Учитель Вэй, а что же все-таки случилось в городе Юнь Пин? — спросил один из адептов, что прибыли вчера. — Прошло столько времени, но никто не рассказывает нам никаких деталей. Вы ведь были там?       Вэй Усянь резко втянул в себя воздух, слыша, как кто-то подорвался с места, чтобы помешать другому продолжить свою речь. Он был готов поставить все, что имел, что сделал это Сычжуй, но делать ставки ему теперь не приносило удовольствия. Многое, что ему раньше нравилось, больше не выглядело таким притягательным. За его спиной точно также замерли и соглядатаи, в напряжении ожидая, чем все закончится. Ему было все равно.       — Раз не рассказывают, значит, вам это знать не требуется, — отрешенно произнес он и, чеканя шаг, покинул класс. Тишина в помещении стала оглушающей, и какое-то время каждый, кто здесь находился, боялся ее нарушить, как будто от этого что-то разобьется. Сычжуй — а это, конечно же, он зажал ладонью рот новоприбывшего адепта, — все же убрал руку и бросил на юношу косой взгляд.       — Я что-то не так сказал? — недоумевающе спросил тот. — Почему учитель Вэй ушел и не стал рассказывать? Я слышал, что он всегда делится множеством историй, так что же… Я недостаточно вежливо спросил?       — Дело не в этом, — тяжело вздохнув, ответил ему Лань Сычжуй немного грубовато. — Просто… Не спрашивай больше об этом учителя Вэя или кого-то другого в его присутствии.       — Да почему?       — Не спрашивай — значит, не спрашивай! — вскинулся сразу Цзинь Лин, тут же вынимая меч из ножен. — Совсем мозгов нет? Еще раз так сделаешь, и я тебе язык отрежу!       Сычжуй лишь вновь вздохнул, положил руку на его плечо в молчаливой просьбе опустить оружие и, дождавшись, когда Жулань все же уберет меч, бесцветным голосом неохотно ответил на вопрос неизвестного ему юноши:       — Потому что произошедшее там — последнее, что хотел бы помнить учитель Вэй.       — А-Чжань, я дома! — громко крикнул Вэй Усянь, плотно закрыв за собой дверь и глубоко вдохнув перед тем, как издать хоть звук.       Дом встретил его абсолютной тишиной. Не той, что бывает, когда люди замолкают, потому что не нуждаются в словах, не уютной, а холодной, мертвой тишиной. Однако Вэй не обратил на нее внимания — он уже успел привыкнуть к этому. На самом деле удивительно, как человек может свыкнуться с любыми явлениями, даже теми, что абсолютно не являются чем-то человеческим. Всего-то и надо, что изо дня в день сталкиваться с этим, и в итоге ты уже не видишь в таком ничего особенного и удивительного, ничего шокирующего. Тишина и тишина. Молчание — пусть молчание.       В тусклых солнечных лучах, едва проникающих сквозь тонкое перекрытие шторы, медленно кружила пыльная взвесь. Вэй Ин стоял, разглядывая парящие в воздухе мельчайшие частицы, которые можно увидеть лишь на свету, а потом взмахнул рукой, силясь поймать несколько. По-хорошему надо бы прибраться, но ни сил, ни тем более желания это делать у него не было. Пусть пыльно. Какая разница? Кто упрекнет его в этом? Хотя нет. А-Чжань ведь не любит, когда грязно. Не по статусу его дому иметь столь неопрятный вид…       Усянь опустил взгляд на давно не мытые полы и двинулся в сторону спальни, на ходу отцепляя от пояса Суйбянь. Небрежно бросив меч на постель, он с ногами залез на подоконник и чуть отодвинул штору, наблюдая, как расположившийся во дворе выводок кроликов продолжает заниматься своими ежедневными заботами, не тревожась о происходящем в мире. Сейчас ему как никогда хотелось, чтобы он тоже родился самым обычным кроликом, а не человеком. Кролики не могут разговаривать. Кролики не могут самосовершенствоваться. Кролики не могут приносить несчастья и становиться виновниками происшествий. Как бы он хотел быть кроликом и не видеть другой, прожитой им, жизни.       — Ты представляешь, А-Чжань, сегодня какой-то ребенок спросил у меня, что произошло в Юнь Пине… — тихо проговорил мужчина, продолжая наблюдать за животными. — Я думал, все уже давно разлетелось по миру заклинателей, все же, прошел уже не один месяц. А оказывается, произошедшее держат в серьезном секрете. Нет, конечно, о том, кто стоял за всем, как он кончил, им рассказали, такое в тайне удержать не смог бы никто. Но никаких подробностей… Он ведь точно не последний, кто спросит об этом. И я не знаю, что отвечать на эти вопросы, — ненадолго он замолк, поджимая губы, будто заставляя себя молчать, но, всего пару мгновений спустя, вновь заговорил севшим почти до шепота голосом. — Ты уж извини, А-Чжань, что я не слежу за домом и не убираюсь. Я бы сказал, что мне некогда или что я слишком устаю, чтобы этим заняться, но… мы оба знаем, что это неправда.       Он медленно слез обратно и упал на постель мертвым грузом, прямо так, как был, не раздеваясь, и уткнулся носом в несвежий комплект белья, вытягивая одной рукой из-под подушки сверток белой ткани и подтаскивая его к лицу, с силой вдыхая, силясь ощутить знакомый запах.       Но и сверток, и постельное белье пахли лишь затхлостью и солью, все остальные запахи давно выветрились и истерлись, и ничто уже не могло вернуть их. И от этого внутри что-то гадко тянуло. Каждый день. Так было каждый день. Каждый день он по-прежнему улыбается и делает все, что у него попросят, без оглядки и опаски. Как будто ничего и не изменилось. И никто не видит, как он просыпается ночью в поту от до дрожи реалистичного кошмара, одного и того же из раза в раз. Никто не видит, как каждую секунду что-то рвется внутри него и расползается по наложенным на скорую руку швам. Что-то, находящееся по ту сторону сердца.       Каждый раз он откликается на просьбы о помощи. Кто бы ни попросил, о чем бы ни попросил. Потому что это принцип жизни А-Чжаня. Он ловит провинившихся адептов и отбирает у них алкоголь, потому что это правила ордена, к которому принадлежит А-Чжань. Он убирает каждый изъятый кувшин вина, что отобрал у адептов, в подпол, куда когда-то спрятал вино А-Чжань. И он не пьет его, потому что не пьет А-Чжань.       Он многое делает из того, что раньше не делал, и многое делать перестал из того, что раньше было для него обыденностью. Он все еще ходит на ночные охоты, но уже без какого-либо энтузиазма, лишь с целью защитить отправившихся на нее детей. Он больше не прикасается к Чэньцин, убрав ее туда же, где хранится вино. Он иногда садится за Ванцзи, гуцинь А-Чжаня, и осторожно, будто прикасается к чему-то божественному, гладит его струны и учится играть на нем. Ванцзи сперва издает глубокое, будто обиженное, гудение, словно высказывая свое недовольство персоной, прикасающейся к нему, плавно переходящее в надсадный стон, как если бы инструменту могло быть больно, как если бы он мог тосковать по хозяйской руке… И Усянь мягко поглаживает тонкий металл, желая сказать ему, что он понимает. У них одна тоска. У человека и инструмента.       И только после этого Ванцзи поддается. Послушно следует нотам под тонкими пальцами заклинателя, порождая звук за звуком. И мир вокруг исчезает. Растворяется в переливах мелодий, оставляя этих двоих наедине со своей болью.       Никогда раньше Вэй Ин не думал, что лучше всех его поймет музыкальный инструмент А-Чжаня. Но времена меняются.       Он больше не засиживается за чем угодно до глубокой ночи и не спит до десяти утра. Он, как и все здесь, рано ложится и рано встает. Он не чувствует недосыпа, как раньше, вернее, даже не ощущает его — настолько привык. Он просыпается по несколько раз за ночь, обливаясь потом и тяжело дыша, будто бежал сюда прямо из Илина, не останавливаясь, но уже не кричит — научился. С силой сжимает в ладонях сбившееся постельное, до треска ткани, до онемения в пальцах. Долго смотрит на складки простыни, не моргая, не отводя взгляда, сосредоточенно и одновременно находясь в некоем подобии прострации. А потом, приведя дыхание в норму и утихомирив сердце, что, кажется, готово переломать ребра или разбиться о них самостоятельно, медленно опускается обратно и смотрит в потолок. Чтобы вновь потянуть из-под подушки белый сверток. Вновь зарыться в него лицом, чувствуя, как задыхается от накатывающих слез, как внутри неспешно, а оттого лишь болезненнее, разрывается что-то, что раньше держало его на этой земле и делало самим собой. Как душат рыдания, которые он не в силах остановить, да и не хочет. Как сипит горло, как пропадает голос. И все вокруг пахнет мокрой солью. И он не знает в эти минуты, чей это запах — крови или слез.       — Я знаю, А-Чжань, — сипит он враз севшим голосом, неразборчиво, хрипло, по-прежнему прижимая ткань к собственному лицу, едва приоткрыв опухшие покрасневшие глаза. — Я знаю, что это бестолку. Знаю, что твой запах исчез, давно исчез. Но я так хочу, так хочу, А-Чжань…       Слезы сами подступают, а вместе с ними и удушье. Он силится сделать вдох, но воздух застревает где-то на полпути, и он лишь хватает его ртом впустую, будто рыба, выброшенная на сушу, задыхаясь и давясь собственными всхлипами, но не разжимая пальцев, цепляясь за белоснежное одеяние, будто за спасительную соломинку.       — Прости, А-Чжань… Я знаю, ты говорил… Между нами не должно быть места для «спасибо» и «прости»… Но я прошу тебя, прошу, А-Чжань… Прости меня, пожалуйста, очень прошу, прости… — попытки вдохнуть кислород все больше напоминают не то судороги, не то икоту, и он жмурится и сворачивается в позу эмбриона, не в силах прекратить накатившую истерику. — Это слишком, А-Чжань… Твой брат, смотрящий подавлено… Но с жалостью… И его подачки мне… Вопросы детей и их взгляды… от которых так хочется удавиться… Даже старик Лань… Даже он приходит и… А-Чжань, я не могу больше. Правда не могу… — он скребет ногтями по ткани, стараясь ощутить хоть что-то реальное рядом, но весь мир кажется чьей-то неудачной шуткой. И он тянется к мечу, все еще лежащему там, где он его бросил. Находит его рукой и тянет к себе, чтобы высвободить из ножен. И, все еще не в силах дышать, смотрит на холодное, сияющее лезвие. — Я устал, А-Чжань… — прерывисто шепчет он. — Я так устал… Устал ждать, пока на одной из охот меня все же сожрет какая-нибудь тварь… Пока мне прилетит в спину чья-нибудь стрела… Я не могу больше, А-Чжань… Ведь там, где был ты… По ту сторону сердца… Так пусто…       Его руки дрожат. Но он поднимает оружие, все равно поднимает. Укладывает лезвие себе на плечо, чтобы дрожь не испортила все в последний момент. И в последний раз окидывает взглядом комнату, в которой находится, прощаясь с ней.       И замирает.       — Господин Вэй, мой брат бы этого не одобрил.       Перед ним стоит Лань Сичэнь.       Он снова пришел. Как всегда не вовремя. И опять без приглашения, без предупреждения. И смотрит на него с тоской и чертовой клятой убежденностью.       — Он бы этого не одобрил, — продолжает глава клана Лань. — Ванцзи не для того отдал свою жизнь, чтобы Вы пережили его всего на пару месяцев. Или Вам плевать на его желания и его жертву? За что, в таком случае, он умер?       Усяню становится стыдно. И он опускает руку с зажатым в ней Суйбянем.       Не сказать, что он об этом не думал. Думал, конечно. Но разве сможет он так? Ему больше нечего делать здесь, в этом мире.       — Глава клана Лань… — едва слышно шепчет Усянь, не поднимая более на того глаз, взглядом застыв на чужих белых одеяниях. — Вы должны понимать… Мне здесь более не место.       — Кажется, я ясно выразился еще тогда, — так же тихо отвечает Сичэнь. — Это и Ваш дом тоже.       — Дело не в этом, — тут же старается объяснить Вэй, но подобрать правильные слова оказывается несколько сложнее. — Я имел ввиду другое… Мне не место среди живых, вот, что я хотел сказать.       Сичэнь смотрит на него, словно громом пораженный, и долгое время молчит, не зная, что на это заявление можно ответить.       — Вы и сами это знаете, — продолжает вдруг Вэй Ин, перебирая пальцами край белого ханьфу, измятого и несвежего, заплаканного. — Я уже умер однажды. И сейчас… Лучше бы я умер вновь.       Молчание. Гробовое, такое же густое и ощутимое, и кажется, что его можно потрогать. И Вэй смотрит в глаза непрошенного гостя, неотрывно, но без злобы. Единственное, что можно прочесть в этом взгляде — тоска. Ее не просто можно прочесть, ее невозможно не заметить. Она горит сама и сжигает все, что с ней соприкасается, и Сичэнь не отводит глаз. Это его вина. Он знает. Не успел. Не помог. Бесполезный. Слабый.       — Мое место рядом с ним, глава Лань, — вдруг вновь говорит Усянь. — И Вы это знаете. Все равно это моя вина…       — Это не так! — вскидывается первый нефрит, готовый с пеной у рта доказывать, что это он не смог, он, а не кто-то другой.       Вэй Усянь лишь беззвучно смеется, снова начиная задыхаться.       — Это так, Цзэу-цзюнь. Это так, — хрипло произносит он, и, наконец, первым разрывает зрительный контакт. — Для чего мне жить теперь, Лань Сичэнь? Объясни мне! — он сам не замечает, как с уважительного и вежливого обращения скатывается на «тыканье», но и самого перехода он не замечает тоже. Это не важно. Совсем не важно. Какая разница, как называть другого человека, не близкого, когда внутри так жжет и рвет?       Какое-то время Лань Сичэнь молчит. У него есть ответ, но меньше всего он желает сейчас упрекать возлюбленного своего брата в эгоизме. Не ему это делать, думает Сичэнь. Не ему. А после садится напротив Усяня, прямо на грязный пол, несмотря на свои светлые идеальные одежды. Садится, собственными руками разжимает пальцы Вэй Ина, что едва удерживают рукоять меча, и убирает оружие обратно в ножны. И вновь прикасается к чужой ладони, чтобы несильно сжать ее в своей.       — А как насчет Цзинь Лина? — тихо спрашивает он, спокойно, заискивающе. — Не хочешь ему помочь? На него свалилась огромная ответственность. Конечно, у него есть дядя, и он ему поможет, но неужели ты сам не хочешь помочь ему тоже? — и видя, как Усянь поджимает губы, он знает: он попал в нужное место. — Хорошо, даже если так… У Цзинь Лина есть хотя бы Цзян Чэн. Но кто тогда есть у Юаня?       И Вэй вскидывает голову, сжимая чужие пальцы в ответ, судорожно втягивая воздух и успокаиваясь.       — Да, ты прав… Спасибо, что остановил.       — Кажется, я слышал, как мой брат говорил тебе, что между вами не должно быть места для «спасибо» и «прости». Я тоже не приму твою благодарность. Не подумай, я не… — Сичэнь запнулся, наверное, впервые на памяти Вэй Усяня. — Можем ли мы… Стать друзьями, господин Вэй?       И впервые за эти месяцы Вэй Усянь рассмеялся. Искренне, не фальшиво. Он вдруг понял, что не только он потерял любимого человека. Что Лань Сичэнь потерял брата. Что старик Цижэнь потерял племянника. Но жизнь движется дальше. И ему тоже пора. И он плакал и смеялся, и смотрел на такого смущенного главу великого ордена, что славится своей сдержанностью, и тиски внутри немного разжались. Не до конца, но дышать стало возможно.       — Конечно, Цзэу-цзюнь. Конечно.