A szív másik oldalán

      От чашки исходил полупрозрачный, уже истаявший, виток пара. Чай почти остыл. И Лань Сичэнь, как и все эти дни, к нему все еще не притронулся.       Каждый раз с того дня, пусть прошло и не так много времени — всего-то какой-то месяц, — это происходило снова и снова. Сичэнь заваривал чай. Наливал. И смотрел на исходящие от него струйки пара, но будто бы и не видел их. Если спросить Сичэня, то он и сам не смог бы толком ответить, на что он так напряженно смотрит.       И вот, в очередной раз поймав себя на этом, мужчина лишь с шумом втянул в себя воздух и отвел, наконец, взгляд, переводя его на полуоткрытое окно.       На улице шел дождь. Не ливень, но достаточно сильный. Несмотря на это, сказать, что «льет, как из ведра», в его адрес было нельзя: дождь шел медитативно, и именно в такую погоду в последнее время Сичэнь все больше подвергался унынию. Раньше в его жизни не было таких настроений, он всегда старался их избегать, и у него это прекрасно получалось. Однако теперь…       Сичэнь не мог ничего поделать с этим явлением. А даже если и мог бы, то не хотел. Он вообще ничего не хотел. Разве что…       Одной лишь мысли хватило, чтобы мужчина замер. Сколько раз он посылал адептов, Вэй Усянь отказал им всем и выгнал каждого взашей. Даже Сычжую не удалось уговорить его. И Лань Сичэнь понимал, что идти надо ему самому, но что-то нервно сжималось внутри каждый раз, когда он уже собирался было поговорить с возлюбленным брата. И он плохо понимал, что именно.       Где-то снаружи послышались разъяренные голоса. Сичэнь устало вздохнул. Это случилось снова.       Он решительно встал. Пора. Откладывать больше нельзя, нельзя отворачиваться. И он берет зонт. И направляется туда, куда идти было неловко и одновременно нужно. К тому, разговор с кем вряд ли получится спокойным. И ему все равно на мокрую траву, расползающуюся под ногами от воды землю, оставляющую грязь на белоснежных одеждах и обуви. Его занимает совсем не это. Он даже скорее просто ни о чем не думает. В голове вакуум, и ноги сами двигаются, живут своей жизнью, монотонно шагая.       Тихий отзвук деревянных полов. Шорох прикрываемой за собой двери. Неожиданно тихо. Так, как не бывает в местах, где живет человек, даже если он живет один, даже если его нет дома. Эта тишина принадлежит другому миру, она мертвая, и встретить ее можно разве что в похоронных домах да на кладбищах. И в могилах, подумалось Лань Сичэню. В могилах должна стоять такая же тишина. Но не здесь.       «С другой стороны, это и ожидаемо, — вдруг понял мужчина. — Этот дом ведь в каком-то смысле сейчас и есть могила…»       От этих мыслей по спине пробежал табун мурашек, и Сичэнь на мгновение задержал дыхание, прикрывая глаза, стараясь вернуть себе равновесие. И, стоило это сделать, как он слышит, слышит чужой голос, ласковый, исполненный отчаяния и будто бы мольбы, но со сквозящей в нем нежностью, и казалось, что к ней можно прикоснуться, потрогать, — настолько ее было много.       — Вот так, А-Чжань. Позволь своему А-Ину позаботиться о себе, хорошо? Обещаю, я осторожно… — Сичэню кажется, что говорящий вот-вот заплачет, и он чувствует, как начинает щипать его собственные глаза. Он беззвучно идет на этот голос, ступая осторожно, чтобы не спугнуть.       Дверь в спальню открыта. Лань Сичэнь замирает на пороге, не в силах не то, что отвести взгляд, — моргнуть не в состоянии. К горлу подкатывает ком, и ему кажется, что его вот-вот вывернет.       На постели лежит мужчина. И не нужно быть гением, чтобы понять: смерть давно прибрала его к себе, и витающий в помещении тошнотворно-сладковатый запах разлагающегося тела, ощущаемый даже сквозь горечь с избытком сожженных здесь благовоний сандала, служит лишь доказательством и без того понятной истины. А рядом сидит второй человек, с благоговением, аккуратно, расчесывающий мертвому черные пряди, чуть приподнимая его, бережно, будто хрусталь. Закончив, он откладывает гребень в сторону, берет ленту и собирает блестящие волосы в прическу, которую — Сичэнь помнит, не может не помнить — покойный носил при жизни.       — Ну вот, так-то лучше, — тихо произносит сидящий, укладывая мертвеца обратно и расправляя каждый волосок, будто тому может неприятно тянуть кожу головы, и нежно, едва касаясь, гладит его у виска. И столько боли и ласки, столько любви в этих прикосновениях, что Сичэня словно прошивает иглой под ребрами, а на глаза самовольно наворачиваются слезы. Тонкие пальцы чуть сжимаются на окоченевшей кисти, и смотреть на это ощущается одновременно и самым большим на свете грехом, и самым жестоким наказанием. — Ты не замерз случайно? Я сейчас, А-Чжань, я принесу одеяло, сейчас мы тебя согреем… — и человек поднимается.       Они смотрят друг на друга. И оба молчат. Один знает, зачем пришел другой. Другой знает, что тот знает, и что на встречу ему не пойдут. И это молчание, напряженное, едкое, — оно такое же, как и мертвая тишина во всем доме, как и спертый затхлый воздух, который не в силах стать свежее даже при открытых настежь окнах в такую погоду.       — Глава клана Лань, — в глазах расплавленная сталь. И для того, чтобы прочитать в этом взгляде «проваливай отсюда», нет никакой необходимости хотя бы стараться.       — Господин Вэй, — отвечает тем же Сичэнь, понимая, что идти сюда — идея, изначально обреченная на провал. Он старается видеть в человеке напротив живого, но вместо этого видит ходячий труп. Потому что тот выжег себя изнутри. И Сичэню больно, больно не только за себя, но и за него тоже.       Вновь повисает тишина, такая же неживая, но искрящая несогласием с чужой позицией. Лань Сичэнь по-прежнему не может понять, что сказать человеку напротив и как добиться от него такой, казалось бы, элементарной вещи. Он не может нарушить молчание, говорить не может, и остается лишь смотреть. Смотреть на господина Вэя, пока тот не скажет что-нибудь или не пошевелится, потому что двигаться Сичэнь тоже не может — все тело стало чужим в тот момент, когда он увидел происходящее в этой комнате. Оно онемело. Застыло. И он понял, что все еще не верил. Как и Вэй Усянь. Он все еще не верил в эту смерть, и то, что она нашла свою жертву у него на глазах, не меняло этого. Конечно, он знал. Но до сих пор не верил.       — Господин Вэй… — полушепотом начал было глава клана Лань, но осекся и вновь посмотрел на мужчину перед собой. Уставший. С черными кругами под глазами. Худой настолько, что чудится просвечивающим. С мертвыми глазами и стойкой волей во взгляде. Сичэнь думает, что он обязан спасти его. Что он себя убивает. Что странно, как он все еще не лег в одну могилу с погибшим при таком состоянии. И все внутри сворачивается от сочувствия, но вместе с тем поднимается уверенность. Он должен. Должен это сделать. Не только потому что так положено. Но и для этого человека. — Господин Вэй, верните, пожалуйста, тело Ванцзи…       Вэй Усянь, едва заслышав его просьбу, тут же изменился в лице. В глазах сверкнула решимость вперемешку с болью, и эта смесь пахла безумием. Губы изогнулись и приоткрылись, являя незваному гостю оскал. Пальцы сжались в кулак до треска костяшек.       — Цзэу-цзюнь, шли бы Вы по своим делам, к нам лезть совершенно излишне, — не громко, но отчетливо проговорил он.       Они долго стояли так. В тишине, глаза в глаза: просящий взгляд против стального. А потом Сичэнь ушел. На этот раз. И пришел вновь спустя три дня. У него не было расписания или строго заведенного порядка: он приходил, когда ему казалось правильным прийти.       Вэй Усянь же всегда знал, когда он придет.       У них будто завелись внутри часы, одни на двоих, и когда приходило время, они сообщали об этом.       На шестой раз Лань Сичэня ждал уже заваренный и разлитый по чашкам чай. Не лучшего качества — Усянь вообще в чаях не разбирался, — но гость не подал виду и не сказал на этот счет ничего. Сдержанно поблагодарил и сел напротив. Все их встречи проходили одинаково: Сичэнь говорил, а Вэй Ин делал вид, что того не существует.       На восьмой на столе стоял уже не чай. Четыре сосуда крепленой настойки. И глава Лань с присущим ему изяществом опустился напротив Усяня, подождал, пока тот разольет алкоголь, и выпил, по-настоящему, не подавляя эффект духовными силами, принимая не высказанные вслух правила. Обжигающий напиток пронесся по пищеводу, и… ничего не произошло. Обманчивое ощущение.       Что Лань Сичэнь пьян, Усянь понял не сразу. Конечно, ему следовало догадаться, что не все Лани засыпают после первой чаши. Но… Впервые за это время пришедший к нему молчал. И молчал так, будто сам был Вэй Ином. Но даже так заметил Вэй лишь тогда, когда спустя несколько часов молчаливого собутыльничества Сичэнь вдруг заговорил. Тихо так, медленно, будто боялся озвучить собственные мысли.       Он вспоминал Ванцзи. Иногда с легкой усмешкой, с какой и свойственно вспоминать младшего брата, — с такой Усянь вспоминал клички, которые давал своим собакам Цзян Чэн, — но живого. Иногда почти срываясь на шепот, иногда замолкая… Пока не стукнул кулаком по столу, тут же на него и упав. Вэй не успел даже мысленную галочку поставить напротив строки «Ему больше не наливать» и осмыслить, как стол при таком ударе не сломался, как замер, пораженный еще более необычным зрелищем: улыбчивый Лань Сичэнь, благородный Цзэу-цзюнь, Первый Нефрит клана Лань, с которого так благоговейно брали пример дети…       Плакал.       Плакал, как маленький ребенок, но в то же время так, как дети плакать не умеют: горько, безутешно, скорбя, продолжая бить по деревянной поверхности кулаком, без малейшего приложения силы.       — Ванцзи… — тянул не громко, но и не под нос этот мужчина, не обращая ни малейшего внимания на расползающиеся по светлым одеяниям багровые пятна, — от удара стоявший на столе сосуд с настойкой опрокинулся прямо на Сичэня. А потом вдруг поднял взгляд и — о, небожители! — переполз через стол и вцепился в ханьфу Вэй Усяня, утыкаясь носом в ткань и заливая ее слезами. И тот, наверное, впервые в жизни растерялся.       Сичэнь ничего не видел: в глазах стоял странный туман, взгляд не фокусировался, и мужчина опустил потяжелевшие веки. Он чувствовал странную ягодную сладость во рту — кажется, вишневую, — и запах благовоний сандала с примесью чего-то неприятного. В руках была ткань, отпускать ее не хотелось, ведь это единственный способ удержать человека рядом, верно? Верно ведь? Он теплый и держит так аккуратно…       Мир покачнулся. Странно, непривычно, но какая к черту разница? Чья-то рука на талии… Это тот человек, за которого он хватался? Пахнет так же… Значит, он…       Темнота качнулась вновь, но на этот раз как-то более плавно, и он провалился в облако. Руки другого человека исчезли, а с ними испарилось и тепло. А так хотелось ощущать его, хотя бы немного…       — Не уходи… — он наугад взмахнул рукой, и — о чудо — пальцы схватили чужой рукав. — Пожалуйста…       Человек замер. Сичэню казалось, что тот сейчас уйдет, но вдруг из темноты донесся чужой голос:       — Хорошо.       Кто-то опустился рядом с ним, но почему-то оказался ниже его самого. Странно.       Неохотно разлепив глаза, мужчина попытался сфокусировать зрение. Чей-то затылок… Темные одежды… Вэй Усянь? Точно, он же пришел, чтобы…       — Пожалуйста… — снова прошептал Сичэнь.       — Я не уйду, я же сказал.       — Отпусти… — продолжал едва слышно тот на грани сна и яви. — Отпусти Ванцзи… Вэй Ин, пожалуйста…       Усянь замер. Тело окаменело, ни пальцем не пошевелить, словно его придавило целой горной грядой. Да какое там двигаться — дышать, и то не получалось: звук движения воздуха по дыхательным путям казался слишком громким, настолько, что легко сможет заглушить тихую речь пьяного плачущего мужчины на постели.       Он вдруг понял. Они одинаковые. Почти.       Они оба не верили. Оба не желали так жить — в мире, где нет А-Чжаня. Не важно, потрясающего ли мужчины или любимого младшего брата — это один человек, один, важный каждому по-своему. Но он забылся. Совсем забылся… Он не позволял сделать то, что должно сделать, не давал ни покоя, ни тишины, лишь бередил раны все больше: и свои, и чужие, все больше сходя с ума от покрывающегося льдом где-то внутри места, где у всех живет душа.       — Хорошо, — на выдохе ответил он, но некому было услышать его слова: пьяный донельзя глава клана Лань уже забылся мертвым сном.       Никто из них не помнил, как неслась потом череда традиций, что они делали, где были и с кем говорили. И Сичэнь, и Усянь, они оба, все еще находились по другую сторону реальности, осмысляя, принимая, затирая произошедшее, как время стирает скалы. Вэй Ин не хотел думать, что чуть было не проложил себе дорогу в касту умалишенных, Сичэнь же не мог простить себе сотворенное, не испытывая стыда за запрещенное правилами распитие алкоголя, но стыдясь проявления эмоций, негативных, ярких, больных. Казалось, что весь мир замер, перестал жить и шуметь, но только для этих двоих, ни для кого более. И эта болезненная общность не позволяла идти дальше ни одному из них, оставляя позади другого. Они не были друзьями, даже общаться они не общались, но было то, что связало их сильнее, чем могло бы связать что-либо иное: общий мертвец, которого они оба любили, пусть каждый и по-своему, и общее, единое на двоих ощущение, порожденное в результате того вечера.       На похоронах было много людей. Знакомых, не знакомых, Сичэнь не замечал их лиц, вежливо кивая в ответ на приветствия и соболезнования, едва ли осознавая, как здесь оказался. Шум толпы, шаги-шаги-шаги. Бесполезные слова, которые должны быть сказаны. Кто решил, что их надо говорить? Кто создавал эти правила и кодекс морали? Разве могут какие-то слова облегчить ту боль, что выжигает душу, оставляя на ее месте лишь пепелище, на котором теперь уже не прорастет ни единой травинки?       Среди бесконечной череды фигур мелькнула пурпурная вспышка. Взгляд мужчины зацепился за нее непроизвольно, а ноги сами вдруг понесли его в том направлении, без мыслей и решений, по наитию. И несли, пока он не врезался в эти пурпурные всполохи, лишь после этого осознав, за кем он пошел.       — Глава клана Лань?.. — голос, знакомый и отчего-то важный, и он бьется в голове, рикошетом отскакивая от стенок, разносясь мягким эхом внутри.       Глава-клана-Лань-глава-клана-Лань-глава-клана-Лань. Глава клана Лань… Глава клана Лань…       — Простите, глава клана Цзян, — поспешил извиниться Сичэнь, как только звон утих, и шагнул дальше, желая избежать неловкости и новых, по-прежнему бесцветных и ненужных слов. Однако далеко уйти ему не удалось — что-то держало его. Рука, затянутая во все ту же фиолетовую ткань.       Они замерли оба. Синхронно, не произнося ни слова, подняли глаза и встретились взглядом. Со стороны это могло показаться лишь секундной заминкой, но в эту самую секунду для них уложился молчаливый разговор. Цзян Чэн отпустил его руку.       — Вы что-то хотели? — спросил Лань Сичэнь настолько мягко и вежливо, насколько был сейчас способен. Ему все еще хотелось уйти. Ему нужна тишина. И Вэй Усянь — пусть молчит, пусть пьет, это неважно, главное, чтобы его можно было видеть, чтобы можно было с ним молчать. Вместе молчать. Как все те дни раньше.       — Вы не знаете, где Вэй Усянь? — негромко, чтобы не услышали остальные, спросил Цзян Ваньинь, будто бы стыдясь собственного вопроса. Внутри все дрогнуло. Зачем ему Вэй Усянь? Что ему нужно? Неужели Цзян Чэн хочет… — Мне нужно с ним поговорить… — мужчина закусил губу, пряча глаза.       — Прошу прощения, но я не знаю, — по большому счету Лань Хуань не лгал: он действительно не знал, где сейчас Вэй. Но предположение, куда он мог исчезнуть, у него было, и делиться им он не хотел. Это могло показаться со стороны эгоистичным — да что уж там, оно таким виделось и ему самому, и за это Сичэнь корил себя, — но ему требовалось вновь почувствовать… Он не знал, как это назвать. Но название чувства никогда не имеет значения.       Он сбежал, как сбегают трусы с поля боя. Быстрым шагом покинул гудящую толпу, ускользая от колких взглядов, сочащихся то жалостью, то наносным сопереживанием. Он шел, даже не задумываясь, куда идет, не обращая на это внимания. Шел, пока в глаза не ударил солнечный свет, такой яркий, что мужчина остановился рефлекторно, и также заслонил лицо рукой. И лишь сморгнув с глаз пелену, обратил внимание на место, в котором находится.       Сам того не понимая, Сичэнь оказался у дома младшего брата.       По-прежнему блестела в лучах трава. По-прежнему в этой траве переваливались лениво кролики. Как раньше. До того, как эти стены впитали трупный запах.       На крыльце сидел Вэй Усянь.       Лань Сичэнь не стал подходить к нему: тот явно был мыслями далеко отсюда. Нельзя трогать человека, когда он настолько погружен во что-то. Все, что ему оставалось, — тихо наблюдать за мужчиной, пока он не вернется в реальность. Сичэнь и сам хотел бы сейчас отрешиться от настоящего мира, но теперь это давалось ему все сложнее: после смерти Ванцзи он часто погружался в подобную прострацию, но с каждой встречей с Вэй Ином неудержимая сила тянула его в реальность, от которой поначалу так хотелось избавиться. Он стоял и смотрел на Усяня, изучая его, будто что-то совершенно новое, никогда прежде не виданное. Наверное, в этом и есть та самая прелесть жизни, пусть в последнее время Сичэнь перестал считать, что в жизни вообще есть хоть что-то приятное, — в том, чтобы вот так любоваться чем-то или кем-то, каждый раз открывая нечто новое в, казалось бы, уже давно изученном. Глядя на то, как, совершенно абстрагировавшись от Вселенной, этот человек, настолько любимый его почившим братом, и оттого уже заранее приобретший статус не требующего изучения, расслабленно любуется чистым небом, он понимал, наконец-то понимал, почему его так тянет к Вэй Ину, почему тот так важен для него теперь, именно теперь, когда он потерял Ванцзи. Это не только общее горе. Сичэнь никогда и не знал в действительности этого человека, и, как только их связала смерть А-Чжаня, он начал узнавать его, с каждым разом все глубже. Так же быстро пришло осознание, что его он изучать не перестанет никогда. Вэй Усянь был не из тех, чьи действия можно предсказать, когда тот по-настоящему живет. И Сичэнь никогда не устанет познавать его. Наверное, подумалось ему, таких людей встречают в своей жизни все, но для каждого он свой. Как настольная книга. Сколько ни читай — не надоест, даже если выучишь наизусть.       — Глава клана Лань, — вдруг обратился Усянь к нему, будто они изначально пришли сюда вдвоем, беседуя, и просто на пару минут призадумались каждый о своем. Прогнавший секундное смятение Сичэнь кивнул, подавая знак, что слушает. — Я хотел бы спросить у Вас кое-что, довольно личного характера. Не сочтите за дерзость, и если не хотите отвечать на вопрос, — проигнорируйте, будто я его и не задавал, прошу Вас, — получив такое же молчаливое согласие, Вэй Ин уткнулся взглядом в землю, теребя пальцами края ханьфу, собираясь с духом, чтобы продолжить. — В тот день… Ванцзи просил Вас что-то рассказать… Что это?       Сичэнь глубоко вздохнул. Не то, чтобы он хотел сохранить это от Вэй Ина в тайне, но… Каждое упоминание брата едко терзало душу, и такие моменты он не был в состоянии рассказывать, да и вообще вспоминать. Ведь чем ярче картинка, тем больнее тебе принять, что никогда уже ты не сможешь вернуть утерянное. Вэй Усянь все понял по его выражению лица еще в то мгновение, как закончил говорить, и теперь не знал, куда себя деть от неловкости и даже в каком-то смысле стыда.       — Господин Вэй, не подумайте, я не против рассказать Вам об этом, — после тяжелого вдоха начал Лань. — С моей точки зрения Вы имеете право знать о Ванцзи все. Но… Отложим этот разговор, прошу.       Усянь кивнул и вернулся к созерцанию горизонта. А может статься, он и не наблюдал за пейзажами, вновь провалившись внутрь себя в попытке осознать так стремительно изменившуюся действительность. Лань Сичэнь не знал. Но ему стало легче, едва исчезло с лица несостоявшегося собеседника выражение непричастности и вины, что тот испытывает зазря.       Бесспорно, проще сказать, чем это сделать, особенно, в такой ситуации, однако… Ванцзи ни за что бы этого не одобрил, да и в конечном счете Усянь был настолько глубоко несчастен и даже безумен в своем неизбытном горе, что не сочувствовать ему мог бы разве что последний сухарь. Ну или Цзян Ваньинь, если подумать. Сичэнь сам видел это в глазах других. Даже его небезызвестный своей нетерпимостью к темному пути в общем и к Вэй Усяню в частности дядя, Лань Цижэнь, почти стыдливо прятал глаза, завидев объект извечного своего беспокойства. Даже ему было жаль этого человека, и он в тайне просил Сичэня присматривать за господином Вэем. И кто бы что ни говорил, двигал учителем Ланем отнюдь не страх перед повторным восхождением старейшины Илина на основанный им же путь, им двигало сочувствие, а после него — страх за душу, разум и жизнь самого безнадежного его ученика из когда-либо ступавших на земли Гусу. Сичэнь смотрел сейчас на него, изломанного судьбой, и отчего-то более всего желал увидеть его искреннюю улыбку. Как будто она сможет исцелить и его раны.       По правде говоря, он сомневался, что кто-то или что-то хоть когда-нибудь их затянет, но… От Вэй Усяня помимо безудержного отчаяния, заставляющего носителя гнить изнутри, веяло и чем-то теплым и легким, будто свежескошенной за пределами видимости травой или слепым дождем, пролетевшим по соседним землям. Этого несчастного во всех смыслах человека будто свыше одарили особым свечением. И Сичэню нравилось наблюдать за ним. Нравилось прятаться с этим человеком от реальности. Потому что здесь его могли понять.       Цзинь Гуаньяо был прав. Такие люди, как Усянь, так или иначе всегда наживают себе врагов и умирают молодыми, на пике возможностей. Потому что далеко не все могут смотреть без темных потаенных чувств на такую честность и силу, не все могут мириться, что подобные дары достались не им. Вэй Ин изобретателен, умен, силен, он был бельмом на глазу у многих в силу одних талантов, коими его не обделила природа при рождении. Теперь, конечно, ситуация изменилась, но и сам Усянь уже не такой, каким был до своей кончины. Но если бы он не был сломлен… Сколько же всего он мог бы еще создать!       Вот только разбитую вазу нацело не соберешь. Сичэнь это знал. Потому что разбился и сам, и теперь осколки их смешались, поди разбери, где чьи… Однако, стоило признать: он и не стремился ни разделять их, ни тем более собирать.       Он думал, что тяжело было после смерти Не Минцзюэ. Потом, когда раскрылся замысел Гуаньяо, он счел, что сломлен и его уже ничто не сможет починить. Но не успел он толком осмыслить это предательство, как за углом дороги жизни его ждало нечто, перед чем уже случившееся в его жизни меркло и бледнело.       После произошедшего Вэй Усянь оказался единственным, с кем Сичэнь мог разделить свое горе, не заботясь о том, как он поступает. И по этой простой причине Ланю было комфортно в его обществе, даже когда никто из них не говорил ни слова.       Иллюзия покоя и умиротворения треснула вместе с сухой веткой под чьей-то ногой, рассыпаясь на мелкие ошметки. Они встрепенулись оба, оглядываясь в поисках источника звука. В нескольких метрах от них стоял Цзян Ваньинь. Стоял, боясь пошевелиться, будто влез в чьи-то покои посреди ночи, будто нарушил что-то, несущее настолько сакральный смысл, что Лань Хуань задумался над тем, как они выглядели в этот момент со стороны. Однако неловкое мгновение было всего лишь мгновением, и по его истечению Ваньинь отмер, подходя ближе к Вэй Усяню. Быстро брошенный колючий взгляд на него, и Сичэнь все понимает: тот не хочет, чтобы кто бы то ни было стал свидетелем его разговора с Усянем.       — Я оставлю вас. Господин Вэй, если я Вам понадоблюсь, Вы знаете, где меня найти, — ровным голосом произносит Лань Сичэнь, и делает было шаг в еще не определенном направлении, только чтобы оставить этих двоих наедине, как суховатый голос заставляет его остановиться.       — Останьтесь, глава клана Лань, — тон Вэй Усяня холоден, но в этот миг Сичэнь как никогда понимает, что холод этот направлен вовсе не на него. — Ваше присутствие ничуть не помешает.       Цзян Чэн неслышно скрипит зубами и сжимает меч в руках до глухого тихого хруста, но Сичэнь слышит. Слышит и сдерживает порыв улыбнуться. Все внутри него кричит, вопит: «Видишь? Я ему нужен. Он мне доверяет. Он доверяет мне. Не тебе, больше не тебе, мне доверяет!», и ему не нравится, насколько он чувствует себя польщенным, насколько ощущает приятным свое превосходство, но оно так греет его изнутри, что не представляется возможным задушить это чувство.       «Все же, нет среди нас праведников, все люди в чем-то грешны, — рассуждает Лань Хуань, наблюдая за молчаливым спором, если не сражением, двух мужчин. — Если это мой грех, пусть так. Я ведь знаю, зачем он пришел, знаю заранее, что он скажет, но почему мне так важно услышать это? — но в ту же секунду он сам находит ответ на свой вопрос. — Да. Потому что я хочу услышать ответ.»       — Что ты хотел, Цзян Чэн? — без какого-либо интереса спрашивает Усянь, и Цзян Чэн втягивает в себя воздух, будто перед прыжком в бездну. — Ты ведь не просто так пришел.       — Возвращайся в Юньмэн, — после недолгой паузы произносит Ваньинь, но его предложение куда больше походит на приказ.       Вэй Ин, оторвав взгляд от собеседника, вновь переводит его на бегущие по небу облака. У Сичэня складывается впечатление, что тому абсолютно все равно и на разговор, и на Цзян Чэна. Какое-то время он молчит, и между ними повисает тишина, настороженная, ломкая, будто кусочек халвы, но длиться вечно она не может. Наконец, не отрывая взора от бескрайнего голубого простора, Усянь вздыхает. Тяжело, будто учитель над нерадивым учеником. И тем же безразличным тоном отвечает:       — Нет, Цзян Чэн. Я не вернусь.       — Почему? — несмотря на сухость интонации, с которой вопрос был произнесен, в нем самом сквозил страх, и Лань Хуань чувствовал это. Страх, непонимание, надежда — все смешалось, стало неотделимым одно от другого. Но Вэй будто и не чувствовал этих эмоций. А может быть и не будто, может быть действительно не чувствовал. — Что бы ни произошло… Пристань Лотоса — и твой дом тоже. И если ты захочешь вернуться — тебя в нем примут.       Вэй Усянь вновь тяжело вздохнул.       — Ты должен понять… В том Юньмэне, каким он стал теперь, места мне нет. Подожди, не перебивай, — взмахнул рукой Вэй Ин, видя, как Ваньинь уже хотел вставить слово поперек. — Это правда. Пристань Лотоса была моим домом, но именно, что была. И перестала, давно перестала. Юньмэн изменился. Но даже если бы это было не так… Он покоится здесь. И мое место рядом с ним.       — А как же Цзинь Лин? — с примесью горечи задал новый вопрос Цзян Чэн. — Не хочешь ему помочь? Он еще так юн, и такая ноша…       — В этом ты куда лучший помощник, чем я, А-Чэн. И ты это знаешь.       В ответ на это Ваньинь лишь поджимает губы и долго молчит. Лань Сичэнь понимает: он действительно надеялся, что Вэй Ин пойдет с ним. И, судя по всему, хотел вновь стать семьей, братьями, как было много лет назад, вернуть утраченное. Сичэню стало его жаль. Так ли много счастья и любви видел в своей жизни этот мужчина? Нет. Задумывались ли об этом другие? Тоже нет. Люди привыкли видеть в нем хлесткого, стойкого человека, которого невозможно сломать, но…       «Нельзя судить книгу по обложке, » — с тоской думает Лань Хуань, наблюдая, как Ваньинь жует нижнюю губу, пытаясь собраться и попросить о чем-то.       — Но ты же будешь приезжать? — наконец произносит Цзян Чэн, нервно покручивая на пальце кольцо. — И если Цзинь Лину понадобится твоя помощь, ты ведь ее ему окажешь?       Вэй Усянь смотрит на собеседника со смесью неверия и недоумения. На его лице читается одновременно и «ты идиот, что ли?», и «повтори, пожалуйста, я не ослышался?», и от этого хочется смеяться.       — Ты меня сейчас… — заторможено начинает Усянь, даже не моргая. — Ты меня… Приглашаешь?..       — А пять минут назад я что, по-твоему, делал?! — вспыхивает с нелепости ситуации Цзян Ваньинь и закатывает глаза. — Дурак, как есть. Приезжай, когда захочешь. Сказал же, это и твой дом тоже.       — А ты как мог подумать, что я не помогу Цзинь Лину, если он попросит? — ответил тем же Вэй Ин, но уже совершенно беззлобно. — Хорошо, А-Чэн. Я буду приезжать. И А-Лину я всегда помогу, ты же знаешь.       Тот лишь кивает и, постояв еще пару минут в молчании, уходит. Какое-то время они стоят в полной тишине, вдвоем, и Сичэню почему-то думается, что так и должно быть. Что не может быть ничего правильнее. Но больше это не кажется ему странным, как раньше. За недолгий и немногословный диалог, которому он стал свидетелем, он успел все понять. Он зависим. Зависим от этого человека, от их встреч, от вечеров, что они иногда проводили вместе, и странных диалогов, когда никто не произносит ни слова.       Кого-то другого подобное испугало бы. Сичэню же, наоборот, придало сил.       Пусть так. Пусть он зависим. Пусть его держит в реальности такая странность. Главное, что его хотя бы что-то способно удержать. А уж он, в свою очередь, удержит другого.