A szív másik oldalán

Во сне хитрый демон

Может пройти сквозь стены.

Дыханье у спящих

Он умеет похищать.

Бояться не надо:

Душа моя будет рядом

Твои сновиденья

До рассвета охранять.

©Ария, «Потерянный рай»

      — Спи. Спи, и пусть сон укроет тебя покрывалом, а я буду охранять твой покой.

      Лань Ванцзи замерз.       Обычно он любил наблюдать за падающим снегом: ему нравилось, как кружатся в воздухе резные белые хлопья, тающие от одного прикосновения, нравилось следить за тем, как весь мир укрывает сияющим на солнце одеялом, и свет отражается в нем мириадами огней.       Однако сегодня было слишком холодно. Суровый ветер завывал за окнами, испещренными морозными узорами, чьи стекла легко дребезжали и стучали о рамы. За белоснежным веретеном вьюги не было видно ничего, и казалось: ты не увидишь и собственной руки, если вытянешь ее вперед в этом непрекращающемся буране. Ванцзи смотрел и не мог согреться — от стен фонило холодом, и этот сквозняк намертво убивал все тепло, что мальчик так старался сохранить.       — Сюнчан... — позвал он, едва ли не стуча зубами. Голос его был тих, но мало что могло бы заглушить его — здесь не было сторонних звуков.       — Да, Ванцзи? — ответили ему с другой стороны комнаты, погруженной в ночной сумрак. На тусклый свет, падающий из окна, вышел мальчик постарше. Если Ванцзи был по сути своей еще ребенком, то его брат уже мог бы зваться юношей.       — Сюнчан, мне холодно... — жалобно и почти обиженно промычал мальчик и сжался под одеялом в комок.       — Рассказать тебе историю? — Ванцзи быстро закивал, пряча глаза. Будто надеялся, что старший не поймет, что именно этого ему и хотелось, именно это и помогало согреться и уснуть. — Что ж, хорошо.       Сичэнь мягко вздохнул, посмотрел на брата несколько секунд и смиренно двинулся к его постели. Расправив одеяло, он залез под него и сам и натянул его так, чтобы оно полностью закрывало собой обоих.       — Давно-давно, когда не существовало заклинателей, жил Небесный Император, — начал рассказ молодой человек. — У него было восемь сыновей и восемь дочерей. Девушки жили во Дворце Солнца и ступали на землю в виде золотистых лучей, что касались первых цветов персика. Юноши же блуждали драконами по ночному небосводу и могли спуститься к смертным лишь раз — в День совершеннолетия.       Наступил черед четвертого сына побывать на земле. Император с почестями провожал отрока да наказывал остерегаться любви, поскольку она губительна для безмятежного драконьего сердца.       Долго путешествовал Лунг Юншэн по Поднебесной. Земля радовалась приходу Его Высочества и обещала людям в этом сезоне щедрый урожай. Озера приглашали молодого дракона полюбоваться лотосами и карпами.       Когда герой отдыхал под дикой сливой, его внимание привлекло пение. Заинтересованный Юншэн отправился на голос. Вскоре перед сыном Неба предстал пруд. Раздвинув заросли камыша, Его Высочество встретился взглядом с загадочной певуньей: ею оказалась Дева-Птица. Она была изящна, благородна и нежна, как орхидея: бледное лицо с тонкими чертами лица, глаза нефритового цвета, в темных волосах нити жемчуга и серебряные бабочки. Крылья ярче киновари, а кончики перьев отливают золотом. Девушку звали Фэн Вэики. Красная нить привела Лунг Юншэна к его судьбе.       Между героями неукротимым огнем вспыхнула любовь. Девушка пела о ветре, кругах на воде и чувствах к юноше. В душе дракона зарождалось тепло, а родительское наставление было позабыто.       — Возвращайся, сын мой, — шелестели листья бамбука голосом Небесного императора.       — Вернись, Юн-эр, — щебетали зяблики голосом матери.       — Дорогой брат, мы ждем тебя, — звучал плеск карпов голосами братьев и сестер.       Но Лунг Юншэн был глух к мольбам.       Он поднялся в небеса вместе с Фэн Вэики. Полет с возлюбленной подарил юноше ощущение свободы, счастья и неиссякаемой нежности. Сердце Его Высочества не выдержало столь глубоких чувств и выпустило пламя, дремавшее в самой глубине драконьей сути. Сгорая от любви, юноша ярким цветком фейерверка упал на землю. Огонь оплавил его тело, каждый позвонок дракона превратился в горную вершину.       Долго искала Фэн Вэики дарованного душе красной нитью, поднималась на каждый образовавшийся пик, от горя перья ее блекли и выпадали. Когда сил у Девы-птицы осталось совсем немного, она взошла на последнюю вершину. Как луч солнца на водной глади, мерцал на земле осколок души Юншэня — все, что осталось от сына Неба. Фэн Вейки вырвала последнее перо, положила рядом и уснула вечным сном.       Бессмертные дракон и феникс погибли, поскольку окунуться в бурный поток глубоких переживаний способны разве что те, чья жизнь для небожителей представляет собой лишь миг. Смертные растворяются в любви всецело, мотыльком стремятся навстречу ее пламени. Поэтому любовь не сильнее смерти. Любовь вне смерти. Она нетленна.       Влюбленные переродились простыми людьми и обрели друг с другом еще большее счастье. А их ребенок, благословленный небесами, стал первым заклинателем.       — Сюнчан, но как же они нашли друг друга в новой жизни? — недоуменно спросил Ванцзи, успевший удобно устроиться для грядущего сна.       — Тот, кто находится по ту сторону сердца, связан с тобой красной нитью судьбы. Слышал ли ты историю о путеводной нити?       — Нет...       — Тогда я расскажу тебе ее в следующий раз, — пообещал Лань Сичэнь, наблюдая, как младший брат засыпает, сжимая в руке край одеяла и мечтательно улыбаясь. Он знал: сейчас Ванцзи мечтает о таком человеке, и сон сам опускает его веки. Хотел бы он тоже так быстро и мирно засыпать.       Он не помнит, когда точно начались проблемы со сном. Может, месяц, а может, полгода назад. Или больше — это не имеет значения. Подросток тихонько, чтобы не разбудить, поднялся и подошел к окну. На улице все еще мело.       «А я? Встречу ли я такого человека?» — и внутри что-то сжималось от знания: реальность и сказки — вещи несоизмеримо разные. Даже если такое явление действительно существует, что далеко от всего, похожего на настоящую жизнь, вряд ли оно широко распространено. Вот и ему такое счастье вряд ли достанется. Но может же он всего на мгновение, на какую-то долю секунды представить...       «Я так хочу, чтобы меня любили... И чтобы я кого-то так любил...»       Мир отвечал ему лишь завыванием вьюги.

***

      Лань Сичэнь не мог уснуть. Его давно мучала бессонница, то ослабляя свою хватку, то сжимая крепче. Бывали дни, когда он лишь час проводил, глядя в потолок, и сон приходил к нему сам, но то редкость, спасительная передышка. Чаще у него уходило куда больше времени, оно растягивалось и казалось, будто все застыло, и лишь он продолжает двигаться и дышать. Бывало, что уснуть так и не удавалось.       Эта ночь не стала исключением. Он сдался.       Сколько бы он ни лежал, спасительный сон не приходил, так есть ли смысл? И Сичэнь принял решение встать. В конечном счете, вариантов, чем он может заняться в свободное время довольно много: дел накопилось было вдоволь на несколько лет. Да и мог ведь он, в конце концов, хоть иногда делать что-то, что хотел сам, а не только то, что нужно?       Он давно откладывал свои желания, и их тоже накопилось немало. И сейчас до абсурда хотелось бросить все и заняться собой. У него сложилось впечатление, что он всю жизнь отдал на чужие нужды, но только теперь вспомнил о себе. Стало обидно. Захотелось уйти, снять полномочия, жить в горах и выращивать цветы. Чувство долга заставляло выкинуть подобные мысли из головы.       Он никуда не может сбежать. Не может бросить орден, людей. Но может же он позволить себе хотя бы растения посадить? Может же?       Сичэнь импульсивно вышел из дома. На улице не было ни души, только тишина и шелест листвы. Небо... Такое темное, глубокое, и россыпь звезд, не видно даже созвездий — настолько хорошо их видно, настолько эта ночь ясная. И дышится так легко... Он хочет на морской берег. Бродить там, босиком, смотреть, как колышутся волны, и не беспокоиться ни о чем. Умиротворение. Вот, чего он желал.       Послышались тихие шаги, разбившие это ощущение отрешенности от мира. Из-за угла появилась темная фигура, и Сичэнь с удивлением узнал в этом человеке Вэй Усяня. Тот плелся, но будто не видел перед собой дороги: не смотрел вперед, шел, понурив голову, медленно-медленно, не замечая ничего, шагая на закрепленных рефлексах.       «Почему он здесь? Или... Тоже не может уснуть?» — Лань Сичэнь смотрел на этого мужчину и понимал, что у того теперь та же проблема, что и у него. Но... Может быть, что и нет. С чего он решил вообще, что они одинаковые? Что у него есть что-то, роднящее с Вэй Усянем? Что-то настолько особенное, что-то яркое? В нем этого не было никогда. Он тусклый. Как поношенная нижняя одежда. Как истлевшая бумага. Как...       — Сичэнь?..       Чужой голос разбил мысленный поток, готовый уже проглотить его с потрохами. Вэй заметил его. Почему? Почему Усянь так внимателен, даже когда разбит? Почему он так не может, почему-почему-почему...       — Сичэнь, почему ты не спишь?       Лань Сичэнь посмотрел на него, и так захотелось плакать. Он не знал, почему, но слезы сами стремились пролиться.       — Я... не могу уснуть, — чуть заторможенно, но он все же ответил.       — Я тоже, — тихо хмыкнул Вэй Усянь. — Давно у тебя?..       — Да... Не важно, — вздохнул тот и взял себя в руки. — Совсем не можешь спать? Или просто тяжело?       Усянь пожал плечами. Видно, ему не хотелось жаловаться. Может, считал, что справится сам, может, что его проблема не такая значительная, или еще что подобное — все это настолько в духе Вэй Усяня, что любое предположение может с равной долей вероятности оказаться справедливым.       — Не знаю.       Сичэнь вдруг понял: друг и не пытался уснуть. Дело в страхе. Он боится того, что может увидеть, конечно, боится. Поэтому ему нет резона стараться уснуть, наоборот, он будет избегать сна. Любой, знающий, что принесет ему страдания и боль, будет избегать их источник. Поэтому нет ничего необычного в подобном поведении, кроме, разве что, нежелание решить проблему. Или неверие в то, что это возможно. Лань тяжело вздохнул. Почему бы не попробовать...       — Пойдем, — зовет он Усяня, и шагает в сторону дома.       — Куда?       — Попробуем кое-что. Вдруг поможет. Пойдем.       И Вэй Усянь следует за ним, шаркая ногами. Понурый, обессиленный, — он не первый день без сна, и скоро свалится в беспамятстве, — плетется едва живой, спотыкаясь и не издавая более ни слова. Его было откровенно жалко, и Сичэнь надеялся, что действительно сможет оказать помощь, что оно будет того стоить.       Они вошли в дом. Лань Сичэнь зажег одну из ламп, оставив легкий тусклый свет, и расстелил постель.       — Снимай одежды, залезай. Попробуем решить твою проблему.       — Каким образом? — спросил Вэй, стягивая верхнюю одежду и усаживаясь на кровать.       — Когда-то очень давно, когда Ванцзи был совсем ребенком, он тоже страдал от кошмаров и бессонницы. И я рассказывал ему истории, — тихо произнес Лань Сичэнь, опустив взгляд. — Если не хочешь, не оставайся, я всего лишь подумал, что могу помочь.       Ему было неловко вот так предлагать свою помощь. С одной стороны, как ни крути, а друга он в подобном положении бросить не мог, и дело тут не столько в жалости: у него у самого болезненно ныло в груди, когда он видел муки Вэй Усяня. Но с другой, кто сказал, что оно имеет такое же значение и для Вэя? Никто и никогда не сможет дать гарантии, что его дружеские или любые другие чувства настолько же глубоки, как и чувства другого человека, в это можно только верить или не верить. И Сичэнь очень переживал, что навязывается, протягивает свою руку, когда она не нужна. Не от того, что никто рядом не нужен, нет, а от того, что он не тот человек. Его решение предложить помощь, тем более такую личную, было отчасти импульсивным, и теперь он уже готовился пожалеть о нем, пусть Вэй Усянь и не выказал никакого неприятия или нежелания.       — Так значит, глава ордена Лань будет самолично рассказывать мне сказки? — Усянь саркастично изогнул бровь и усмехнулся, забираясь под одеяло, но, заметив выражение лица собеседника, сменил тон. — Залезай, нам обоим хватит здесь места. Я с удовольствием послушаю истории, может, это и правда поможет.       — Хорошо, — Лань Сичэнь осторожно, чтобы случайно не ударить гостя, устроился рядом и, как и когда-то с братом, натянул одеяло, чтобы оно укрывало обоих с головой. — Давным-давно, когда не существовало заклинателей, жил на свете Небесный Император, и было у него восемь сыновей и восемь дочерей. Лишь раз за жизнь свою могли юноши спуститься в обитель смертных...       Время утекало сквозь пальцы, поглощенное рассказом. В какой-то момент Сичэню стало казаться, что Вэй Ин даже начал задремывать, расслабленно привалившись в его боку и сжав в руках край его рукава. Это вызывало улыбку.       — Но тот, кто находится по ту сторону сердца, связан красной нитью судьбы, и они встретились вновь, переродившись...       Усянь замер. Казалось, он даже не дышит, лишь судорожно сжимает ткань. Глаза широко открыты, будто перед ним возникло нечто ужасающее, и Лань Сичэнь не понимал, чем вызвана такая реакция. Он протягивает руку, желая успокоить, показать, что все в порядке, но ему теперь страшно и самому. А Усянь вдруг начинает смеяться. Истерично, надрывно, и ему явно не хватает воздуха, но он все равно смеется и бьет Сичэня по плечу.       — Вот оно что! Вот оно что, Лань Чжань! Так это... — он почти задыхался, но теперь вместо истеричного смеха... он плакал. И что теперь Сичэню делать? И при чем здесь Ванцзи?       «Я не понимаю, о чем он, но... Пусть выплачется, — Лань прижимает Усяня к себе, обнимая, позволяя схватиться. — Может, это поможет ему, хотя бы немного...»       И Усянь плачет. Прячет лицо в его одежды, пропитавшиеся слезами, и почти кричит, но силы быстро покидают его. Он устал, и это понятно: Усянь много дней без сна, и, судя по всему, без еды, он измотан. И, выплакавшись, он все же уснул. Вернее, правда, сказать, что потерял сознание от истощения.       Сичэнь осторожно уложил его, высвободившись, и укрыл одеялом.       «Хорошо, что он уснул, — думает он, тихо выходя на крыльцо. — Но все же, что это было? Почему он так среагировал? — Сичэнь, как и перед их с Вэй Усянем встречей, посмотрел в небо, запрокинув голову. Его усыпали мириады звезд. — А все же, красивая сегодня ночь...» Айда чайку. Слава чайному богу и кофейному монстру!