A szív másik oldalán

В небе догорали последние искры заката. Орден Гусу Лань возвращался в родные места после ежегодного празднования Цисицзе. Ученики задорно шептались, обмениваясь впечатлениями, а позади них чинно и благородно шествовали наставники: достопочтимый старейшина Лань Цижэнь, глава ордена Цзэу-Цзюнь, и «проклятье клана Лань» учитель Вэй. Справедливости ради, что касается «чинно и благородно», то применимо оно было к кому угодно, но не к последнему. Раззадоренный тем, что в кои-то веки, можно сказать, монашеский орден куда-то выбрался, и ему удалось провести время вне их гор, Вэй Усянь неустанно крутился находу вокруг главы клана, при этом, однако, не мешая ему двигаться вперед в его установленном темпе. Можно сказать, что умело путался под ногами, но нельзя сказать, что мешал, и кого-то другого это непременно вывело бы из себя – даже Лань Цижэнь, который лишь наблюдал сие действо со стороны, находился уже на грани терпения, — но Сичэнь лишь мягко улыбался и отвечал на каждое сказанное Усянем слово. Он помнил, все еще помнил, как отнюдь не так уж давно этот человек был готов свести счеты с жизнью, и понимал, что тоска и боль внутри никуда не исчезли, как и его собственные. Да, немного притупились — все же, время бежит вперед, и прошел не один год с того рокового дня, но теребить раны и одергивать спутника он не собирался. Он знал, что Вэй Усянь старается изо всех сил, и ему оставалось лишь поощрять это старание.       — Глава клана Лань, как Вы смотрите на то, чтобы посидеть немного сегодня вечером, как в былые дни? — с усмешкой предложил Вэй, продолжая вертеться рядом, нарушая личные границы. — Давненько мы не сидели за чашечкой чая...       — Не думаю, что получится, господин Вэй, – попытался мягко отказаться Лань, видя, как глаза дяди приобретают форму блюдца, а после угрожающе сужаются. Сичэнь был готов поставить собственную голову: дядя прекрасно понял, какой такой «чай» предлагается.       На самом деле, бывал и обычный чай, что правда, то правда. И в какой-то мере подобный взгляд можно было бы счесть оскорблением, но Лань Сичэнь был не из тех, кто на подобное обижается.       — Сичэнь, давай начистоту: мы давно не общались без официоза и на свободные темы, не касающиеся учеников и ордена. И если ты вечером не придешь, я буду очень обижен и сочту это нежеланием продолжать внезапно завязавшуюся дружбу.       Манипулировал Вэй Усянь открыто и безбоязненно, откровенно, нагло, но оно и подкупало: они оба прекрасно понимали друг друга, и сейчас Сичэнь знал: да, Вэй Ин расстроится, и да, его печалит, что им давно не удавалось побеседовать, и он был честен, говоря об этом, но в то же время попросту провоцировал на глазах у дяди, и без этого спокойно жить не мог. Усяню нравилось дразнить, нравилось создавать видимость развязного шута, ни во что не ставящего ни одно правило и попирающего любой закон. Эта маска приклеилась к нему давно, и он без зазрения совести демонстрировал ее в любой ситуации, если находился в обществе. Однако, именно Лань Сичэню была известна и другая сторона этого шутовства. Все, что так или иначе преподносил Вэй Усянь, казалось бы, играючи и шутя, на самом деле глубоко внутри скребло и резало его. И отказать в этой просьбе теперь он не мог: сам бы себя потом корил за это решение.       — Дорогой друг, ты ведь понимаешь, что дела ордена — превыше всего, — сдержанно заявил он, и, дождавшись, когда наблюдающие за их разговором потеряют интерес, ничуть не изменившись в лице, подмигнул Вэй Усяню. А тому будто бы ничего больше и не требовалось: он, весь осунувшись и поникнув, ярко сверкнул глазами, в которых читалась искренняя улыбка, и убежал далеко вперед, поднимаясь в горы все выше, пока не скрылся из виду, создавая образ обиженного на весь мир ребенка. Однако Сичэнь знал: ему уже заваривают чай, и лучше бы поторопиться.       Он сбежал под благовидным предлогом, едва представился случай, и ничуть не стыдился откровенного обмана: это не казалось чем-то важным. Вэй Усянь ждал его, по помещению разносился стойкий аромат зеленого чая. Не лучшего качества, но уже и не откровенная дрянь, которую Вэй откапывал неизвестно в каких болотах раньше. Но стоило Лань Сичэню закрыть за собой дверь, как на столе появились хорошо знакомые пузатые сосуды. Ему оставалось только вздохнуть и сесть напротив: горбатого не исправит и могила. По правде сказать, не так уж он и не доволен тем, что они сегодня не чаи распивать будут: в алкоголе, в отличии от чая, Вэй Усянь прекрасно разбирался, но и это не единственная причина. Усянь не пил с похорон Ванцзи, и для Лань Хуаня тот факт, что друг достал из погреба вино (или не вино, он-то в этом ничего не смыслил никогда), означал для него, что Вэй шагнул дальше и наконец-то возвращается к тому, каким был до трагедии, сломавшей его. Безусловно, слишком рано судить об этом и выносить решение, но подобное действие определенно зачислялось в плюс к ментальному здоровью, что не могло не радовать. Вэй Усянь провел в депрессии и трауре поистине много времени, и никто на всем белом свете не имел бы права осудить его за распитие алкоголя теперь. Сичэнь был готов поставить собственную голову на то, что даже его дядя вздохнул бы с облегчением, увидев Вэй Ина с кувшином вина. Да, не одобрил бы, но почувствовал бы свалившуюся с плеч гору.       Нельзя сказать, что после произошедшего к Вэй Усяню все в Гусу относились хорошо. Скорее, его терпели и боялись, его жалели, его ненавидели, каждый на свой лад перебирал все возможные эмоции. Никто не забыл, сколько тот продержал у себя тело Лань Ванцзи. Фактически, весь орден осаждал его ежедневно и уходил ни с чем. Только Сичэню удалось повлиять на него, и то с восьмого раза, и он не помнил толком, как это сделал: настолько он был пьян. Да, кроме самого Вэй Усяня его никто не видел пьяным, и да, конечно, многие переворачивали в своих догадках все вверх ногами: кто-то считал, что Лань Сичэнь заставил того отдать труп, кто-то, что тот его выкрал, версий можно было услышать неисчислимое множество. Вот только истина остается одна, и она заключается в том, что Вэй Ин сам пожалел Сичэня.       Было ли Лань Сичэню стыдно? О да, несомненно. Порой ему казалось, что его стыд закрывал собой небеса — настолько он был велик. Но, вот странность, он ни разу не пожалел о том, что произошло в тот вечер. Не будет жалеть и теперь. Даже если его поймает на этом дядя.       Вслед за алкоголем лились слова, за словами — смех, и на душе становится легко-легко, и кажется, будто весь окружающий такой же легкий и красочный. Наверное, что бы сейчас Сичэню не показали, он бы счел это невероятно красивым и солнечно-ярким. Они долго сидели, разговаривая на всевозможные темы: от серьезных до шуточных, не сдерживая эмоций, не ограничивая себя ни в чем. Их некому было прерывать.       — Знаешь, я как-то слышал, что в одной из стран люди, когда выпьют, постоянно спрашивают, уважают ли их. Как думаешь, правда? Вряд ли ведь в этом есть какой-то смысл?       — С какой стороны посмотреть... В конце концов, не все же... — Вэй Усянь прыснул, и глава ордена удивленно округлил глаза, разливая алкоголь по чашам. — Что, прям-таки все? — по какой-то причине это казалось и забавным, и печальным одновременно. Лань Сичэнь не задавался вопросом уважения к кому-то конкретно, к отдельно взятому человеку, в Гусу прививали уважение ко всем. И он уважал, независимо от пола, возраста или звания, это не имело значения.       — Ну, все кто пьет, — отмахнулся темный заклинатель и тут же расплылся в ехидной ухмылке. — Слушай, Сичэнь... А ты меня уважаешь?       Лань закатил глаза в ответ. Он хотел было объяснить, что ему нет разницы, и он уважает всех в равной степени, но понял, что солжет. Может быть, он изменился, а может статься, так и должно происходить, но сейчас он явственно осознал, что это не так. Он лишь старался всех уважать одинаково, но, возможно, такова природа человеческой сущности. Он видел так много проявлений разных человеческих качеств, и как бы он ни желал, он все равно не будет уважать всех в равной степени. К примеру, если говорить о том же Усяне, то еще несколько лет назад Лань Сичэню не было до него никакого дела. Но он и не знал его так хорошо. А теперь... Он сам видел, как Вэй Ин переживал горе и потерю, как фактически сходил с ума, но преодолел все, и понимал, что этот человек стоит для него намного выше, чем кто-то едва знакомый. Никогда и никто не сможет относиться ко всем в равной степени уважительно. Теперь для него это звучало настолько наивно, что даже смешно.       С другой стороны... Он прожил в подобном заблуждении много лет, и оно работает. Никто не проявлял неуважения к другому, и все платили ответной монетой. Насколько же несчастной должна быть страна, если в ней каждый житель на пьяную голову задается вопросом такого толка? И уважает ли в ней хоть кто-то другого?       — Безусловно, — мягко улыбнулся Сичэнь и тяжело вздохнул. — Это ты меня не уважаешь, Усянь. Ты пить вообще собираешься дальше?       — Что я слышу! Благороднейший и чистейший Цзэу-цзюнь пытается меня споить! Какой кошмар! Куда смотрят старейшины! Позор на седую голову твоего дяди, брат Лань!       — Мой дядя не седой, — буркнул тот. — И не надо перекладывать на меня всю ответственность: алкоголь ты предложил.       — Ой, ладно-ладно. Уважаю я тебя, уважаю. Если б я тебя не уважал, меня б и на свете уже не было. Разве я бы позволил тебе отнять у меня меч, уговорить меня, если бы не относился к тебе с уважением?       — Ты просто хотел, чтобы тебя поуговаривали, вот и все, — фыркнул Лань Хуань, закатывая глаза. Он никогда не сказал бы так, будучи трезвым: совесть и воспитание не позволили бы ему так пошутить, но сейчас... Он не чувствовал запрещающего давления.       — Да-да, так же, как ты, когда отказываешься посидеть и выпить со мной, — на этих словах Усяня мужчина поперхнулся. Ему хоть раз удастся сказать что-то, на что у оппонента не найдется ответного словца? С другой стороны, он прекрасно понимал, что слова эти не служат способом обидеть или унизить его, просто Вэй такой человек. И кажется, дела действительно идут в гору, раз он снова шутит подобным образом. Но это еще не значит, что он, Лань Сичэнь, сдастся, вовсе нет!       — Сичэнь?.. — в голосе Вэй Ина зазвучали тревожные нотки. Благородный Лань, запутавшись в собственных рукавах, силился их еще и закатать.       — С-час... — наконец расправившись с тканью и победив ее, тот потянулся за сосудом.       — Сичэнь! Тебе, по-моему, хватит, оставь!       — Ничего мне.... Не хватит! — икая, возразил Лань Хуань. — Сейчас я тебя перепью!       Вэй Усянь хотел было отнять у друга бутыль, но, даже будучи пьяным, глава ордена оставался далеко не тем соперником, на бой с которым можно смотреть сквозь пальцы. Вернее, с таким Сичэнем вообще нельзя было отводить взгляд. Изысканного боя двух совершенствующихся у них не вышло, лишь бело-черный клубок, катающийся по полу, который не может поделить бутыль. Та, естественно, особой прочностью не отличалась, и вскоре оба мужчины оказались в содержимом того, за что боролись.       По комнате разнесся смех.       — Посмотри на себя! Глава ордена, а аромат за километр разносится! И одежды уже совсем не белые!       — Сам на себя взгляни! Будто петух ощипанный!       Они сели за стол вновь, и провели не один час разговаривая и выпивая, от души смеясь и ни о чем не жалея, ведь никто не мог их увидеть, не мог наказать, не мог осудить. И Усянь, как и в прошлый раз, нес его, но уже не до постели, а до дома, и тихо бухтел себе под нос.       — Я еще исправлю ситуацию, орден Гусу Лань пить еще научится и станет самым пьющим из орденов. Главное, чтобы дед Цижэнь не увидел, как я тащу Сичэня спать...       Стрекотали сверчки. На горизонте занималась заря, окрашивая край неба в лиловый. И ни одной живой души, что они могли бы встретить.       Только тихий скрип сжатых зубов и шелест ветвей.       И записка, подброшенная в щель под дверью.