Дети легенд

Выйдешь в пустыню, в которую превратилось поле за стенами города — увидишь стеклянные столбики, похожие на драконьи хвосты. Альгердо называл их «фульгуритами». В песок когда-то ударила молния, он вспыхнул, и стал стеклом. Застыл напоминанием об опасности гроз — упрёком моей безрассудности. Альгердо нашёл меня после грозы, когда я бесцельно слонялся по руинам страшно опустевших улиц, не изменившим расположения, но почти неузнаваемым. Мы встретились у бронзовой статуи удивительно красивой девушки. Бронза на её лице потемнела от времени, но подол платья сиял, словно начищенный. Альгердо даже не вытащил шпаги — лишь ткнул в меня каким-то скрюченным железным обломком. Наверное, собирался напугать, но мне было уже не страшно. Он был человеком. Я почувствовал это при первой же встрече. Ему нечего было рассказать, но слушать нравилось. Он считал меня человеком из прошлого, но сам нёс чушь о свершившемся Апокалипсисе. Впрочем, не представляя ничего о том, что значило это слово. Два года назад, по его словам, случилась только война: ни второго пришествия, ни битвы между небесами и адом… Теперь весь мир высушивало солнце, и пыль закрывала небо. Альгердо был умён: он читал книги, оставшиеся в этом городе, от скуки раскапывал городскую библиотеку. Книги здесь поражали меня — даже фамильная библиотека не могла похвастаться такими ровными буквами и белоснежной бумагой, которая, к сожалению, уже успела сильно испортиться за время, пока книги лежали под завалом. Из книг он узнал, что пить воду из Адидже теперь нельзя, нужно греть её над костром, из книг же почерпнул знания о том, где и как раздобыть еду, которую не страшно будет есть. Для меня всё в этих руинах таило опасность. Альгердо приходилось объяснять мне значение самых простых вещей, иначе я умер бы в первые же несколько дней. Когда я называл нашу встречу волей Провидения, он смотрел на меня, как на сумасшедшего, я отвечал ему тем же. Альгердо был одержим книгами почти также, как моя сестра, оставшаяся там, затерявшаяся теперь в веках. К тринадцати годам она успела перечитать половину отцовской библиотеки, разыскивая легенду, в которую люди верили настолько, что эта вера воплотилась в ней. Виновником этой страсти к чтению, должно быть, когда-то стал я. Давным-давно, ещё в том времени, меня тянуло прочь из города, рвало на части от желания покинуть его… Я не мог тогда уйти без сестры, которую не выпускали тогда даже за ворота сада. Не мог и теперь, даже, по подсчётам Альгердо — пятьсот лет спустя. Альгердо читал почти непрерывно, давая себе отдых лишь для еды и сна, уже столько времени, что его чтение утратило хоть какой-то смысл. Порой мне казалось, будто он читает лишь для того, чтобы уйти из реальности, исчезнуть подальше, и больше не чувствовать ни себя, ни окружающую действительность. У него не было ни цели существования, ни внутреннего стержня. Он просто жил, как привык: вставал по утрам, расталкивал меня, разводил огонь, спорил со мной насчёт того, кому отправляться на поиски еды. Почти всегда проигрывал я. Как ни странно, даже учитывая, что в разрушенном городе мы были одни, мне нужно было одиночество. Мне нужно было разговаривать с городом. Говорить ему о том, как странно было ещё несколько месяцев назад видеть его в расцвете сил, а теперь — почти мертвым. Я был агонией этого города: последним влюблённым в него человеком, с моей смертью прекратилось бы его существование… Я мог бы прекратить его мучения, но ещё тогда, давно, зачем-то успел пообещать сестре, что вернусь. В этом я находил причину, по которой ещё не отравился водой из Адидже, не заколол себя кинжалом, не устроил голодовку со смертельным исходом и не повесился на обрывке плаща. По этой причине я выкарабкивался из завалов, уворачивался от падающих на голову кусков кирпичей. У Альгердо же не было никаких причин оставаться в живых, и однажды я спросил его об этом напрямую. — Я просто люблю жизнь, — книжка в его руках была совсем тонкой, он долистывал последние страницы. — У тебя есть то, ради чего стоит жить? — Я живу просто так. Ясно? — А разве не легче тогда умереть? — поинтересовался я, — ты ведь никому не нужен, ты просто живёшь. Ты просто читаешь. Зачем? Альгердо вздохнул, давая мне понять, что я его отвлекаю, но всё же, ответил, твёрдо, как отрезал: — Нет того, ради чего я готов был бы умереть. Я убил своего врага, любить мне некого. — Ради любви как раз стоит жить, — осторожно уточнил я, — зачем ради неё умирать? Альгердо посмотрел на меня с таким нескрываемым раздражением, что я осознал: видимо, стоит закончить диалог. Иначе бы он, наверное, снова вытащил тот странный железный обломок. Обломок этот был, наверное, не тяжёлым, но что-то подсказывало мне, что получить им по голове было бы не слишком приятно, и я замолчал. — Вот смотри, — Альгердо перевернул последнюю страницу книги, — здесь сначала парень умер ради любви к девушке, а потом — девушка, ради любви к нему. — Глупая история, — пожал плечами я. — Эта история — твоя ровесница, ей тоже лет пятьсот, — Альгердо с силой захлопнул книгу, — и её помнили до самого Апокалипсиса, я нашёл тебя у статуи той девушки. Ты думаешь, запомнили бы глупую историю? — Люди странные… Тогда он запустил в меня книгой, и я увернулся без особенного труда, книга завалилась куда-то под крыльцо полуразрушенного здания, в котором мы обосновались. Я наткнулся на неё вновь уже после того, как Альгердо завалило в руинах библиотеки: ноги перебило обломками камней. Он вряд ли бы смог ходить, даже если бы мне хватило сил вытащить его из-под обломков. Он умер ради того, чтобы не испытывать боль: его железный обломок оказался способным стрелять, как маленькая пушка. Название книги наполовину стёрлось, однако в позолоченной надписи легко угадывалось имя сестры, и ещё одно знакомое мне имя… Хватило пары ночей, чтобы прочесть её. Ещё ночи — чтобы прочесть вновь. Это была легенда. Прекрасная и правдивая — я чувствовал это, пускай — записанная стихами, пускай казавшаяся глупым стечением обстоятельств. Она была той легендой, в которую верили веками. Достойной статуи. Достаточно прекрасной, чтобы из неё появилась моя сестра. Жестокой и невероятно красивой. В этой легенде был и человек, носивший моё имя. Он умер, он оставил наедине с её бедой девушку, носившую имя моей сестры. Я ненавидел его, но именно его появление на страницах предвещало моё возвращение обратно. Это предвещало исполнение долга — стать у истока великой легенды, быть там вместе с сестрой, хоть недолго, хотя бы так… Но, в то же время, мне стоило бы разыскать маленькую пушку Альгердо, чтобы эта страшная легенда осталась здесь, вместе со мной, чтобы ничего не началось… Мне не хватило времени на это, когда началась гроза, которая, в отличие от нашей встречи с Альгердо, уж точно была волей Провидения — первой грозой за всё время, которое я провёл здесь. Снова дёрнуло — туда, к молниям, в поле, заполненное фульгуритами. Молнии редко бьют в людей, ещё реже — в одного и того же человека, ещё реже в людей бьют те самые молнии, которые переносят в другие миры. О них не ходило даже легенд. Но я верил теперь в то, что эти молнии реальны, как верили мальчишки, что одного из них не убьёт ни одна из молний, как веками люди верили люди в то, что существовала девушка, способная любить так сильно, чтобы дважды решиться на смерть ради недостойного её возлюбленного… Девушка, которую звали Джульеттой.