Дети легенд

В меня снова ударила молния. Было больно, но когда тошнота и знакомое ощущение, будто бы тебя сжигают изнутри, прошло, я понял, что всё хорошо. Всё было, как прежде. Я чувствовал это, даже лёжа лицом в грязь. Под пальцами ломались стебли травы, откуда-то слева несло сыростью — родной сыростью полноводной Адидже. Волосы всё ещё тлели — пришлось перевернуться, чтобы потушить их окончательно — ткнуться головой в унизанные каплями стебли. Волосы, должно быть, потухли бы и сами — от влажности воздуха, без пламени, полыхающего вокруг, но сердце слишком колотилось. Слишком сильно. Не было страшно, даже когда они подожгли костёр. Не было страшно, когда лёгкие заполнились гарью, и стало почти невозможно дышать. Тогда я ещё знал — точно знал, что произойдёт нечто, что спасёт меня. Я верил тогда, что вернусь — чтобы дать начало легенде, которую успел прочесть. Когда занялись волосы, вспыхнули паклей, я понял, что умру. Умру наверняка — там, на костре. Последним жителем разрушенного города. Последней легендой. Последней возможностью невероятного. Последним чудом. Апокалипсису не нужны были больше ни чудеса, ни магия, ни легенды. Я понимал это, как понимал и то, как так вышло. Они не верили ни во что, и поэтому, должно быть, выжили. Среди них не было детей, которым они рассказывали бы сказки, не было старых женщин, помнящих легенды. Они жили неверием. Оно толкало их вперёд. Словно ежедневно они смеялись в лицо своему Богу, пытаясь доказать ему, что живы, что неподвластны ни Его воле, ни засухе, ни ветрам, ни болезням. Они жили так уже два года, пережив войну, пересилив засуху, преодолев мили и мили пути, они не верили уже ни в спасение, ни в радость, лишь — в продолжение жизни, в движение, больше им не нужно было ничего. Ровным счётом. Так-то. Когда жар опалил колени, я мог ещё говорить. Они позволили мне это. За несколько дней до сожжения одна из девушек попыталась засунуть мне в рот какую-то тряпку: ей, должно быть, надоели мои объяснения. Ей не дали этого сделать, и тогда я понял, что не смогу сопротивляться им. Они хотели слушать меня, и не верить ничему. Я был испытанием. Сжигая меня, они лишь хотели доказать себе, что выдержат мою смерть, тем самым утвердившись в нерушимости собственного неверия. Явившись перед ними легендой из далёкого прошлого, я пошатнул их устои. Нарушил привычный порядок жизни. Я стал их мишенью, соломенным чучелом для упражнений с мечом. Если бы не тот человек, который был главным среди них, меня должно быть, тотчас разорвали. Хотя не уверен. Может быть, предо мной упали бы на колени, моля о спасении. Не знаю, что было бы хуже, и никогда не узнаю. Я остался в живых, чтобы сгореть на костре два дня спустя. Будь моя легенда красивее и подробнее, будь я уродом или сказочным чудовищем, будь я способен повторить то чудо, которое стало причиной их ненависти… Но я не мог. У меня не было доказательств, и потому с костра я не выкрикнул ни слова: ни проклятия, ни просьбы. Это было уже совершенно бесполезно. Я сделал всё, чтобы спасти себя: я говорил и с толпой, и с каждым из них. Я заглядывал в их усталые лица, я выводил их из себя, я пытался рассмотреть человечность на дне воспалённых от пыли глаз, но, если и было что-то, то так глубоко, что не в моих силах было расшевелить это. Я не был оратором, не был лекарем душ. Я был всего лишь дуэлянтом с улиц умершего города, цепным псом собственной семьи. Моя история обрывалась парой реплик в великой пьесе, которую у меня отобрали сразу же. Вопрос об имени застал меня врасплох, я не успел догадаться, что называть своё настоящее имя, учитывая, что оно упоминалось в книге, которую я прижимал к себе, как последнее сокровище… Это должно быть, разозлило их, прозвучало, как наглая ложь, злая насмешка над теми, кто не собирался шутить. Моё сожжение походило на спектакль. Красивый и вычурный, как те, что приезжали на ярмарки Вероны. Однако публика глядела на единственного актёра без сочувствия. Я переводил взгляд с одного лица на другое. Похожие, усталые, недовольные, скучающие… Так не смотрят, ожидая зрелища. Так смотрят, играя надоевший спектакль для единственного зрителя, который может и отвернуться в момент кульминации: для Бога, ушедшего за пыльные облака. Не было ни суда, ни речи обвинителя, ни оправданий. Мы будто все исполняли предписанные роли, и я даже не рвался. То ли верил, что всё образуется, то ли мечтал о достойной смерти — стоя, не потеряв достоинства, не проронив ни звука. Всё, что оставалось мне — пытаться верить. Хотя я знал, что всей моей веры не хватило, чтобы вернуться обратно. Я сомневался, как сомневается любой человек. Я боялся причинить боль сестре, боялся, что ничего не выйдет. Я не был ребёнком, я слишком вырос, чтобы верить — честно и искренне, чтобы ждать настоящего чуда, чтобы желать спасения — тому, кого выдумали мальчишки, боявшиеся молний, тому, кто рассказывал о том, что пришёл из прошлого, тому, кто носил имя персонажа из великой пьесы. Я искал среди великих хотя бы одного бездарного актёра — его веры хватило бы, должно быть. Того, кто вдруг очень бы захотел снова, последний раз в своей никчёмной бесцельной жизни увидеть невероятное. Настолько безрассудно и честно, чтобы посреди пыльного неба вдруг полыхнула волшебная молния, чтобы ударила в меня, чтобы вернула туда, откуда я пришёл… Они смотрели на меня одинаково. Они слишком закалили себя, чтобы поверить теперь. Они ломались, они стреляли из пушек по тем, кто казался слабее. Они прожили так два года, чтобы однажды встретить меня: юношу, которого на их глазах не убила молния.